Menschlichkeit

Эндрю Миньярд-Клозе не был поклонником искусства, точно нет. Ему всегда казались причудливыми люди с диким трепетом, обсуждающие картины, представления, выставки по множеству часов, будто это являлось чуть ли не смыслом их жизни. Для него это всё было лишь обычными вещами, имевшими точно такое же малое значение, как и большинство других вещей. Но пусть он и отдалённо мог понять, из-за чего может возникнуть у людей интерес к подобной творческой деятельности, то чего он точно не понимал, так это откуда этот самый интерес возник у его брата, что никогда им от него особо не отличался. Аарон Миньярд-Клозе являлся близнецом Эндрю, яро отрицавшим их родство и чуть ли не истерически пресекавшим любого, кто назовёт их братьями. Он был точно уверен, что в смерти их дорогой матери был виноват именно Эндрю и ни кто иной, ведь его близнец так сильно ненавидел ту, что его породила (на его памяти он никогда не называл её матерью). В возрасте 13 лет, после смерти матери, Тильды, мальчишек забрал к себе их кузен, Николас Клозе. Молодой парень, что только недавно избавился от ужасного груза в лице религиозных предрассудков его родителей — больных фанатиков церкви, счастливо жил со своим мужем в Германии, когда узнал о братьях Миньярдах. Тогда он точно понимал, что обязан забрать мальчиков, ведь в ином случае их бы непременно забрали его мать и отец, а бывший Хеммик не мог себе позволить оставить детей на растерзание. Когда Никки уже твёрдо принял решение покинуть полюбившуюся ему страну, Эрик, его муж, высказал своё желание усыновить парней, точно зная, что это определённо то, чего хотел бы его любимый. Пришлось дать крупную взятку суду, чтобы в конечном итоге они выиграли дело и забрали теперь уже своих сыновей домой. С мальчиками было сложно. Поломанные и закрытые, они почти не контактировали с новообретёнными родителями, порой относясь к ним не больше, чем к пустому месту, которое без задней мысли проходили насквозь. Прошло около года, прежде чем братьям наконец удалось достаточно привыкнуть к ним, чтобы стать неким подобием семьи, но по отношению друг к другу они не стали мягче. Между ними царило вечное напряжение, что со временем и не думало утихать. Аарон ненавидел Эндрю, ненавидел и не думал прощать или даже банально говорить с ним, старательно игнорируя существование близнеца настолько, насколько мог. Сталкиваясь с братом, он лишь бросал на него полный яда взгляд, тут же спеша удалиться подальше. Эндрю, с виду, никак не волновала эта ситуация. Аарон был прав: это действительно он убил их мать, и он не сожалел ни о чём. Жизнь с ней была пыткой, однако затуманенный гнилой привязанностью взор его брата не позволял ему разглядеть в родной матери садиста. От того Эндрю и крайне удивило внезапное предложение Аарона сходить с ним в театр в качестве «плюс одного». — Что? — Ты прекрасно меня понял! — нахохленная фигура его брата возвышалась над ним, скованная тяжёлым напряжением. Не нужно было вглядываться, чтобы увидеть, насколько ему тяжело давались эти слова, этот взгляд, что он удерживал на лице сидящего напротив человека. После стольких лет, что они провели в бесчисленных попытках вычеркнуть вытатуированного на их поломанных сердцах собственного близнеца, сейчас их недолговременный контакт казался чем-то инородным, неправильным. И пусть они оба понимали в глубинах своих душ, что рано или поздно это должно было произойти, никто из них никогда не был готов к тому, что их взаимоотношения снова смогут вернуться в мирное русло. Эндрю не снизошёл до ответа, опуская до этого впившийся в брата равнодушный взгляд обратно в книгу, что он читал последние несколько недель, но почти сразу же её грубо вырвали из рук, сминая чуть пожелтевшие страницы дрожащими пальцами. — Не игнорируй меня, когда я пришёл к тебе мириться! Ты столько лет отказывался вступать со мной в контакт. Не считаешь, что пришло время нам всё уладить? — услышав тихую усмешку брата, лицо Аарона нахмурилось с новой силой, прежде чем расслабиться в отступлении. — Ты меня услышал. Представление завтра в 10, и даже не думай никуда смыться. *** Весь следующий день был оплетён паутиной скуки со стоящим в ровень с ней лёгким трепетом ожидания. Сидя на крыше заброшенного многоэтажного дома, Эндрю думал. Он думал обо всём: о брате и о его жалкой подружке, о Ники с Эриком, о театре, о матери. Думал о том, как бы сложилась их жизнь и взаимоотношения с близнецом, не убей он её тогда. Он не жалел, вовсе нет. Он был этим даже доволен и сделал бы это снова и снова, с каждым разом изощряя издевательства над телом, только дай ему возможность. Вот только как бы хорошо он ни лгал, как бы хорошо ни притворялся, тот факт, что потеря контакта с Аароном его убивала, остаётся. Ему было жаль брата, чертовски жаль, что тому так и не удалось понять всей серьёзности ситуации и всё тёмное нутро их матери. Он пытался ему объяснить, открыть глаза на поступки и поведение, но он с треском провалился, не сумев выпутать Аарона из пут жалкой слепой веры в мать. Сигарета дотлела до фильтра, и он щелчком сбросил ее вниз. Проследив за дымящим бычком до тех пор, пока он не исчез из виду, Эндрю наконец соизволил спуститься, чуть не свалившись на грязный пол из-за внезапно проломившейся у него под ногой ступеньки. Время близилось к восьми, его брат наверняка в бешенстве, но у Эндрю есть время, чтобы дойти. 1 час, 40 минут и 23 секунды. Столько длился его путь от дома до здания и столько же обратно. Он помнил это отчетливо, ведь приходил сюда истлять сигареты почти ежедневно. Его страсть к курению зародилась почти в тот же день, в который была похоронена их мать. Тогда он был напряжён достаточно, чтобы за броней равнодушия это сумел бы заметить кто угодно, но заметил лишь один. Эндрю не знал, кто это (скорее всего, это был один из её друзей-наркош), да и не имеет понятия до сих пор, но именно он тогда дал ему, по его словам, «покурить = расслабиться». Это была до страшного дешёвая сигарета с сомнительным содержимым, но пусть Эндрю и не понравилось, он не мог не заметить, что это помогло. Это заставило его закупать их снова и снова, с каждым разом скуривая больше и больше. Сигареты стали спасением. Пусть они и не нравились его домочадцам, но это не было причиной для отказа. Это был тот способ саморазрушения, который он предпочитал остальным, оставляя для себя только его до тех пор, пока он не перестанет поддерживать его равнодушие на комфортном уровне. Не успел Эндрю подумать о том, что неплохо было бы приобрести ещё пару пачек по пути домой, как послышалось странное копошение пару лестничных пролетов вниз. Можно было бы спустить это на игры разума в стиле «показалось, послышалось», вот только это нельзя было спутать с вечной гробовой тишиной этого места, да и Эндрю не был столь глуп и неосторожен. Достав пару ножей из ножен, что когда-то вшил в свои нарукавные повязки, он медленно спустился по лестнице на несколько этажей вниз. Ни одной живой души и тяжёлое рваное дыхание ниже. На последнем, первом этаже, среди груды обломков стены, сжавшись в углу, сидел юноша. Его руки были покрыты кровью, как и рыжая лохматая чёлка, что прилипла к лицу, большая часть кожи которого отсутствовала, точно сорванная. Эндрю опасливо приблизился к нему лишь на шаг, специально делая его достаточно громким, оповещая о своём присутствии. Парень резко обернулся, уставившись на Миньярда своими до безобразия голубыми глазами, источающими бесконечный страх. Не успев Эндрю сказать и слова, как незнакомец вскочил на ноги и прыгнул в окно, через которое явно и попал сюда ранее, судя по крови, оставленной на части стены и раме. Рванув за ним, Эндрю уже никого не обнаружил. Видимо, этот чёрт бегал с действительно поражающей скоростью. Что ж, во всяком случае, это не было его проблемой. Сейчас проблемой Эндрю являлось только то, что он действительно мог опоздать вернуться вовремя, а об этом парне он мог подумать позже.