ненависть.

Ещё пару дней Руслан провёл в больнице. Его навещал Илья, рассказывал истории со школы, смешные и грустные, стараясь отвлечь Руслана от тяжёлых мыслей. Он признавался, что сильно переживает за друга, что не может понять, что происходило между ним и Даней. Руслан умолчал про случай с поцелуем. Он не хотел это вспоминать, не хотел снова плавать в этой гуще мыслей. Его слова были простыми, без излишней сентиментальности, но в них чувствовалась искренняя забота. Даня так и не появился. И странным образом, Руслан был этому рад. Его не мучила совесть, не грызли сомнения. Без Дани его тревожные мысли отступали, оставляя место спокойствию, которое, правда, было скорее пустым, чем радостным. Мама навещала его в выходные. Она была разочарована, что сын ничего не сказал полиции о происшествии. Она не могла понять, почему он защищает того, кто это сделал, почему не хочет наказывать его за причиненную боль. Но она не могла его за это отвергнуть. Она знала своего сына, знала, что его молчание — это не слабость, а своеобразная форма смирения. Она смирилась с его решением, хотя и не до конца его понимала. Наконец, пришло время выписки. Руслан вышел из больницы, чувствуя себя уставшим, но более спокойным.  Он сел в машину и поехал домой. Дома его ждала пустая квартира, но это пустое пространство не вызывало у него ужаса или тоски. Это была просто пустота, нейтральное состояние, которое нужно было заполнить новой жизнью. Он понял, что надо жить дальше. Не забывая, но и не углубляясь в прошлое. На этот раз он был готов справиться сам.  Возвращение в школу далось Руслану нелегко. После нескольких дней в больнице, среди стерильной чистоты и тишины, шумный коридор, наполненный голосами и суетой, казался слишком громким, слишком навязчивым. Сначала он шёл по коридору, словно  в тумане, избегая встреч с одноклассниками. Ему было неловко, неуютно среди обыденной школьной жизни. Он чувствовал себя отчуждённым, отделенным от всех невидимой стеной. Но постепенно, день за днём, он начинал выходить из своей  скорлупы. Он принуждал себя общаться со своими одноклассниками, хотя поначалу это далось ему с трудом. Благо, Илья и Коля были рядом. Одаривали его своим присутствием и полюбившимися разговорами после учёбы за сигаретой.  Каждый раз это было как шаг в неведомое, как попытка вынырнуть из глубины отчаяния на поверхность обычной жизни. Он знал, что ещё долго будет чувствовать себя неуверенно, что ещё долго будут преследовать его воспоминания. Но он настойчиво шёл вперёд, шаг за шагом, постепенно погружаясь в течение школьной жизни. Он начинал чувствовать, как жизнь возвращается в него, как постепенно заполняется пустота, оставшаяся после всего пережитого. Было ещё рано говорить о полном излечении, но он был на правильном пути. За эти пару школьных дней он так и не встретил Даню. Лишь мельком видел его друзей в школьных коридорах, и то, каждый раз молился про себя, чтобы рыжей макушки рядом не оказалось. Он отвлёкся от того ада, который с ним происходил. Ушибы и гематомы почти полностью сошли с лица, оставляя за собой лишь маленькое напоминание.  Третий подряд урок обществознания уже сводил с ума. Он отвык от этой нагрузки за время своего отсутствия. Мазелов лежал на парте прикрыв глаза, а Руслану безумно хотелось курить. Он поднял руку, отпросился и мигом рванул в туалет.  Тушенцов запрыгнул на подоконник, достал сигарету, поджёг и долгожданно затянулся. Шатен начал размышлять о предстоящих экзаменах, ведь за окном уже был март, который напоминал о себе солнцем из-за мрачных облаков. Тлеющая сигарета подходила к концу. Он смаковал последние затяжки, готовясь уйти, но в проёме двери неожиданно показался знакомый силуэт.  Даня стоял в дверях, выглядя потерянным, но в его позе, в его взгляде, была некая новая уверенность, которой Руслан раньше не наблюдал. Он не был наглым, не был настойчивым. В нём было что-то ломкое, почти беззащитное, но вместе с тем какое-то внутреннее умиротворение. Руслан хотел быстро уйти, ему даже не хотелось находиться с ним в одном помещении. Он кинул бычок в туалет и поспешил к двери, но Даня сделал шаг вперёд, преграждая ему путь. Не агрессивно, не настойчиво, а просто стоял, как бы молчаливо прося поговорить. В его глазах не было ни намека на прежнюю настойчивость, только тихая мольба о внимании. Руслан остановился, не зная, что делать. Тишина напрягала больше любого крика. В воздухе висел не только остаточный табак, но и нерешенный вопрос, зависнувший между ними. — Дай пройти, – Спокойно сказал шатен, исподлобья поглядывая на рыжего. Смотреть ему в глаза стало страшно, или… странно. После всех тех неловких ситуаций, поцелуев и обнажённых слов.  — Давай поговорим, – Твёрдо сказал Даня и продолжал смотреть на Тушенцова. В его голосе не было прежней настойчивости, она сменилась на какую-то твёрдую решимость, приправленную осторожностью.  — Говори, – Руслан поджал губы и всё-таки поднял взгляд на голубые глаза.  Даня заметно замялся. Он тихо вздохнул и подошёл к подоконнику, а шатен последовал за ним. Кашин уселся на то место, где минуту назад сидел Руслан. Его поза была скромной, почти сжатой. Он глядел в окно, словно ища поддержку в безличном ландшафте за стеклом. — Мы можем стать друзьями? – Вырвалось изо рта Дани. Робко, чётко и быстро, словно он сам боялся этого разговора.  Руслан опешил. Он не ожидал услышать такое. Его взгляд встретился с голубыми глазами Дани,  и он увидел там не наглость, не настойчивость, а какую-то беззащитную растерянность. Это было не то напористое желание владеть, которое он видел раньше, а тихая мольба о принятии. — Друзьями? – Преспросил Руслан, голос его звучал неуверенно. Он поджал губы, стараясь собрать свои мысли. Он ещё не был готов к такому развороту событий. Его реакция была наполненна не злостью, а скорее смущением. В его глазах смешались недоверие, неопределённость и какое-то неясное желание понять. Он наблюдал за Даней, ища какой-то подвох, какой-то подтекст в его словах. — Я хочу заслужить твоего прощения. Я хочу, чтобы ты увидел, что я меняюсь, – Сказал Кашин. Он не просил прощения прямо, а предложил шатену возможность убедиться в своих словах.  — Дань… – Тушенцов почесал затылок и неуверенно продолжил. — Мы не сможем с тобой дружить. Этого как минимум не хочу я, понимаешь? Я, может и верю, что ты изменишься, но я другой человек и ты меня совсем не знаешь. – В этих словах была не только констатация факта, но и глубокое понимание того, насколько большим был разрыв между ними. Они были двумя абсолютно разными людьми, и дружба между ними казалась невозможной. Это была горькая правда, которую Руслан принял, и которая требовала от него силы и мужества. — А что мне делать, если я одержим тобой? – Спокойно сказал Даня, словно это что-то обыденное, подкрепив своим тяжёлым взглядом. Слова Дани повисли в воздухе, тяжелые и неожиданные. Руслан снова опешил. Он ожидал раскаяния, просьб о прощении, но не этого спокойного, почти безэмоционального заявления. Фраза «одержим тобой» прозвучала так буднично, словно Даня говорил о погоде или о том, что он сегодня делал. Это выбило Руслана из колеи, заставило снова переосмыслить ситуацию и понять, что перед ним стоял не просто человек, раскаявшийся в своих поступках, а кто-то сложный, с глубокими внутренними противоречиями, с сильной и непонятной зависимостью. Воздух в маленьком туалетном помещении сгустился. Сигаретный дым, до этого казавшийся обыденным, стал символом напряжения, висевшего между ними. Руслан не знал, что ответить. Он не готов был к такому разговору, к такому признанию. Его ум лихорадочно работал, пытался найти нужные слова, но ничего не приходило в голову. Он был ошеломлён, растерян и в то же время испытывал не злость, а страх. Страх не перед Даней, а перед тем непонятным и опасным миром, в котором живёт его бывший измучитель, и в котором он сам теперь оказался. — Лечиться, Дань, – Единственное, что он мог выплюнуть после длительного молчания. Слова прозвучали грубо, но в них не было злости. Это было скорее сожаление, смешанное с беспомощностью.   Он понимал, что Даня нуждается в помощи, что его «одержимость» — это не просто сильные чувства, а что-то более серьёзное, что-то, что требует профессиональной помощи. Это было не просто признание сильных чувств, а симптом некоторого расстройства. — Я излечусь, если рядом будешь ты, – продолжил Даня, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что Руслана это напугало. Это было уже не просто признание сильных чувств, а нечто более тревожное, более навязчивое. Это была уже не просьба о помощи, а своеобразный ультиматум. Руслан отступил на шаг назад, чувствуя неприятное ощущение дискомфорта. Он не мог принять такое заявление. Он не мог быть рядом с человеком, который видит в нём свое лекарство, свое спасение. Это было слишком тяжело, слишком ответственно. Он не хотел брать на себя такую ответственность, не хотел быть причиной его излечения. Он хотел жить своей жизнью, без тяжелого багажа чужих проблем. Он посмотрел на Даню, и увидел в его глазах не просто надежду, а что-то более напористое, более навязчивое. Это была не просто любовь, а зависимость, и эта зависимость пугала Руслана. Он не хотел снова попасть в тот же ад, из которого только что выбрался. — Нет, Дань, пожалуйста, перестань, – Руслан закрыл глаза о облокотился спиной на кафельную плитку. — Ты излечишься, если завяжешь с наркотиками, и это факт. – Голос Тушенцова был уставшим, измученным этим разговором. Он пытался быть спокойным, но его трясло от возмущения и страха.  Он оттолкнул от себя не человека, а болезнь, которая скрывалась за его словами. Это был не просто отказ от дружбы, а сохранение собственного душевного здоровья. Руслан точно знает, что его место не рядом с Даней, а в стороне, в спокойствий, в излечении от травмы, причинённой им. Он хотел выжить, и для этого нуждался в расстоянии.  — Руслан, я хочу быть рядом с тобой, понимаешь? Хочу тоже гулять с тобой, бухать и курить вместе, хочу засыпать с тобой рядом и провожать тебя до дома после уроков, понимаешь? – Кашин говорил спокойно, но твёрдо, словно боясь спугнуть Тушенцова одной лишь агрессивно брошенной фразой.  Слова Дани прозвучали как удар.  Руслан резко выпрямился, оттолкнувшись от стены. Холодная кафельная плитка неприятно ощущалась сквозь тонкую ткань рубашки. Он понял, что за словами о «лечении» скрывалась не просто зависимость, а глубоко укоренившаяся созависимость, причём не только от наркотиков, но и от него самого. Это было не просто желание быть рядом, а попытка использовать Руслана как опору, как средство для удержания в своём болезненном состоянии. Он не мог принять это. Его раздражало не просто желание Дани, а его способность воспринимать Руслана как плацебу. Он не был спасательным кругом, не был лекарством. Он был человек, и он имел право на свою жизнь, свободную от навязчивости и манипуляций. —  Понимаю, – Сказал Руслан холодным голосом, стараясь сдержать гнев. Его голос был спокойный, но в нём слышалось железобетонное нет.  Он смотрел на Даню с отчуждением, с прохладой, и в  его взгляде не было ни капли прежней мягкости. Он чётко понял, что никакой дружбы не  будет. Он выбрал расстояние. И не только для себя. Он понял, что только полное прекращение контакта спасёт их двоих. Дане нужна  помощь, но он должен её получить сам, без Руслана. И Руслан не будет на это влиять. — Руслан, если ты отказываешься, то мне придётся прибегнуть к крайним мерам, – Кашин облизнул пересохшие губы и оглядел шатена с ног до головы.  Он отступил ещё на шаг от Дани, стараясь сохранять спокойствие и не показывать своего страха. Его глаза были прикованы к лицу Дани, он искал хоть какой-то знак, который помог бы ему понять, насколько серьёзна его угроза. Но лицо Дани было спокойно, без эмоций, и это было ещё страшнее. Это было лицо человека, готового на всё. — Кашин, оставь меня, иначе я тебя просто убью, – Грубо сказал Руслан, чем лишь накалил обстановку. Это была не пустая угроза, это был крик отчаяния, попытка защитить себя.  Но Даня лишь посмеялся.  Его смех прозвучал резко, холодно, без какой-либо эмоции, и это было ещё страшнее, чем любая прямая угроза. Это был смех человека, уверенного в своей безнаказанности, человека, которого ничто не может остановить. В этом смехе не было издевательства, только уверенность в своей силе и полное пренебрежение к чужим чувствам. — Мне это даже нравится, – Улыбнулся Кашин безумной улыбкой. Он без агрессии показал, что может загнать Руслана в угол и отлично этим воспользовался.  Руслан не нашёл ничего лучше, чем скорее убежать отсюда. Убежать от этого разговора, от смешанных мыслей, от Дани. Ноги несли его на адреналине вперёд к классу, чтобы забрать рюкзак и поскорее уйти отсюда. Он забегает в класс, мечется взглядом по кабинету и подходит к своей парте, хватает рюкзак и вешает на плечо.  — Анна Валерьевна, простите, мне срочно нужно домой. Мама позвонила, там… по семейным обстоятельствам. – Быстро говорил шатен, чем привлёк внимание всех присутствующих. Даже Илья встрепенулся, смотря на друга с непонимающим взглядом, но чувствуя что-то неладное.  Учительница лишь молча кивнула и продолжила заполнять какие-то листки на столе. Тушенцов тревожно взглянул на Илью и напоследок шепнул:  — После уроков зайди ко мне.  И быстрым шагом удалился из класса. Кровь в жилах кипела, пульс участился, а сердце колотилось, как бешеное. Он накинул на себя куртку, даже не застёгиваясь, и вылетел из школы, словно из горящего дома. Ему нужно было убраться отсюда, подальше от Дани, подальше от этого ужаса. Он не знал, что его ждёт, но он знал, что один он не справится.  По приходу домой, Руслан стоял в коридоре и тяжело дышал, прислонившись к стене. Паника не отступала, а лишь заставляла голову ещё больше садиться на паранойю. Он скинул обувь и куртку, прошёл в свою комнату и лёг в кровать, пытаясь уснуть до прихода друга.