Под одним небом

— Дедуль, а это правда, что ты во Второй мировой участвовал? — задает вопрос юная девушка, что приехала к прадеду своему в гости. Давно она его не видела, а тут еще и мать, что внучкой этому прадеду приходилась, предложила отвезти девчонку на выходные в деревню к нему, пока сама работой занята будет. Девушка не отказалась, хоть и приняла предложение это скептически — не хотелось выходные, которые она могла с друзьями в Берлине провести, тратить на какую-то деревеньку, но что поделать. Тем более, что прадедушка в последнее время часто болел, немного ему осталось, видимо. Поэтому решила она, что поедет в гости, возможно, даже в последний раз его увидит и порасспрашивать на интересующие темы, а именно по поводу войны, ведь в школе они именно сейчас эту тему изучали, мало ли, помогут дедушкины рассказы. — Конечно, внука, — еле проговаривает прадед, а невесомая улыбка уста его поджатые торкает. Вспомнил что-то. Сидит он в своем кресле качалке у камина, смотрит на правнучку, у которой глаза огоньками горят — интересно стало. И думает, как же она на мать похожа свою, на внучку его любимую. Как бы жену свою он терпеть не мог, но в сыне, внучке и правнучке души он не чаял. Улыбается. — Ого… Ты наверное очень собой гордишься, — произнесла девушка тихо, пододвигаясь ближе к яркому пламени камина и усаживаясь в своем кресле удобнее. — Совсем нет, внука, совсем нет, — произносит он, смотря на удивленную реакцию девушки, — Убивать ни в чем не повинных людей или даже тех же военных — ужасно. Но делать в те годы было нечего. Отправляли на войну хочешь ты этого или не хочешь. Ужасные времена были. — Расскажешь мне, если не сложно будет? — произносит внучка, загораясь истинным интересом. Не жалеет уже, что в деревню приехала к деду. — Разумеется, — произносит мужчина, а в глазах его, по-лисьи прищуренных, пламя блуждает. В голову сразу память обо всем возвращается картинками красочными, в прошлое его манит, вспомнить все заставляет, — Слушай тогда внимательно, — и принимается за рассказ.

***

Дело то было в год сорок третий, но это не точно, считать надо. На фронт Ёнджуна отправили с самого начала войны, но поведать стоит о том времени, когда воевал он на территории Советского Союза. Именно тогда началась его история, если можно так выразиться. История, что сломала его больше самой войны. — Черт, — шикнул себе под нос парень, пробираясь через заросли кустов каких-то. Это была середина августа, так что жара стояла невыносимая. Солнце заняло свое почетное место на вершине небесного полотна, что, к великому  сожалению всех находящихся на улице, дождевыми тучами в те жаркие дни не укрывалось. Ёнджун тихо пыхтел себе под нос от того, что голодом его сморило, от лагеря своего он отбился, жара его с ног до головы окутало, так еще и в лесочке каком-то заблудился. Удача сегодня была явно не на его стороне, но что поделать. Он не сильно-то и спеша пробирался через кустарники, надеясь в конце-концов выйти к какой-то открытой местности. Хотя не было это лучшим желанием, потому что на открытых местностях обычно были мины, либо же солдаты вражеских войск, что, только завидев у него немецкий флаг, принялись бы стрелять. Пожалуй, становиться горе-сапёром или же мишенью для стрельбы войск СССР желания у него не было, тем более в одиночку. Ну и дело. Поэтому мысли отдохнуть в поле или же хотя бы на поляне он сразу откинул, решив, что умирать в свои двадцать ему не желалось. Ему много что не желалось. Начиная с воевать и заканчивая жениться на какой-то немецкой девушке, которую за него хотели выдать родители. Увидев эту напыщенную особу однажды, он лишь подумал «ну и фифа, еще и женой моей станет, что за ужас», но вслух этого, разумеется, не озвучил — родителей расстраивать не хотел. Пришлось терпеть эту мадам, ведь в годы те слово родителей — закон. Ведь именно они приволокли эту несносную женщину к Ёну домой, сказав, что она теперь его невеста. А лишь поздно вечером, когда луна спряталась за тучами, подслушать желая, а невеста ёнджунова домой поехала, так родители ему сказали, что госпожа Мюллер, невестка их,  очень богатая, а деньги им сейчас нужны, как никогда ранее. Пришлось мириться, что свадьбу скоро играть придется. Но потом через месяц-второй мир военные действия собственной страны затронули и в кои-то мере он благодарил войну за то, что помолвка и бракосочетание перенесены на тот момент, когда Ёнджун с поля боя вернется, если вернется, разумеется. Пробирался он через дебри лесные думая о своем, не слишком сокровенном. От мыслей его отвлек какой-то шум со стороны дуба могучего, что в метрах десяти был. Ёнджун порядком перепугался, застыл на месте, думая, что зверь это какой-то. Выскочит сейчас волк или поди-знай медведь какой-то, про которых ему ребята его войска рассказывали. — Ёнджун, — говорит Йонас как-то, что другом ему по лагерю приходился, — в Росии, говорят, медведи водятся. Нас этим как-то пьяный дед запугал, что по обочине дороги ходил, пока мы к Москве катили. Сказал, что в лесу у них медведей водятся много, за родину всем глотку перегрызут.   Парень тогда тем словам значения не придал, посмеялся лишь с друга перепуганного и заверил, что все это байки глупые, чтоб вражеские войска запугать. Но сам-то сейчас, когда шум травы послышался из-за дерева, вспомнил это и как перепугался. Разумеется, из головы благополучно вылез тот факт, что они сейчас на территории Украины, если уж на то пошло и медведи тут, разумеется, водились, но уж точно не в лесочках три километра в длину и пять в ширину. Но байка эта его настолько перепугала, что из головы вылетело даже то, что при медведях лучше мертвым претвориться: пасть ниц на траву и сделать вид, что мертв ты, тогда и животное это тебя, возможно, стороной обойдет. Но Ёнджун в тот момент об этом даже не подумал, решил лишь, что бить надо первым, поэтому достал свое ружье, что до этого через плечо перевешено было, и направил его в сторону дерева. — Кто тут? — подал голос кто-то из-за дуба того. Джун сразу мысль с медведем откинул, смекнув, что те разговаривать не умеют, но легче от этого познания не стало. Мало ли, кто этот человечишка, что от него спрятался за стволом дерева этого могучего, вдруг враг его, позовет сейчас сюда все остальное войско и убьют его. Познает Ёнджун вкус смерти. А этого ему точно не хотелось, — Ау?! Ёнджун голоса в ответ не подал, лишь молча подбирался к дубу, надеясь, что парня того быстрее пристрелит, чем он его. А юнец, что видимо заслышал шаги, подбирающиеся к нему близко-близко, решил, что это зверь какой-то и выстрелить в него стоит быстрее, чем он его загрызет.  — Вот же черт! — вскрикнул Ёнджун, хватая рукой свободной плечо, в которое пуля ему прилетела. Последнее, что он увидел перед тем, как без сознания повалиться наземь, было лицо какого-то парня, что года на три-четыре младше его самого был. Одет юнец был в сорочку цвета сена, а в руках держал ружье из которого дымок шел. Лицо его было до смерти перепуганное, аж цвет мела приобрело, а каштановые волосы были перевязаны в тугой хвост на затылке. По нему понятно было, что солдатом он не был, но почему тогда в руках его покоилось ружье, что повалилось на землю, как только парниша  завидел раненого Ёнджуна, — вот это был вопрос, который настиг старшего, перед тем как он сознание потерял.

***

— Господи помилуй, Боже ты мой, — вскрикнул Бомгю, кидаясь павшему солдату в ноги, — Что же я наделал? — произнес он, пытаясь чем-то заткнуть кровь ёнджунову, что по униформе его стекала рубинами. Он нервно помотал головой из стороны в сторону, пытаясь разглядеть: нет ли тут напарников его, что, завидев военного этого раненым, непременно выстрелили бы в Бомгю. Он прикинул и решил, что лучшее сейчас, что он может сделать сейчас — снять верх униформы солдатской, оторвать от неё кусок ткани, которым можно обмотать ранение, чтоб остановить кровь, и отнести парня этого в  дом себе, где смог бы ему помочь. Так он и поступил, сорвал с него одежку и ружье отобрал, где флаги немецкие были, скинул их под кустом каким-то, чтобы не нашел никто. Ведь узнают в селе, что солдат этот немецкий не мирный житель, то и его убьют и Бомгю, что спасти врага решил. А младший вот уж точно умирать не хотел, особенно из-за такого. Он оторвал кусок ткани с рукава, заткнув им рану солдата, и поднял его, пробуя дотащить до села своего. Благо лесок он этот знал как свои пять пальцев, так что труда у него дотащить человека этого не было. Вышел он на дорогу сельскую из леса и принялся нести парня этого по солнцу. Жарко было невыносимо, но приходилось терпеть — сам ведь виноват, что выстрелил.  — Есения, забери мужика этого, будь добра, — крикнул Бомгю, как только завидел на пороге своей хатки девушку молодую — подругу свою. Есения училась с ним в одном классе сельской школы, за время которой они стали достаточно близки. Она часто часы коротала у Бомгю дома, помогая по хозяйству и со скотом, пока тот занят был. А он и против не был — лишняя помощь всегда была к стати. — Кто это? Что с ним произошло? — вопрошала девчушка, выбежав из хаты босыми ногами по гравию раскаленному. Платьице её белое по ветру легкому качалось, а сама она взволнованной выглядела. — Много вопросов, не находишь? — кинул Бомгю, раздражаясь. Солнечный свет опалял раскрасневшееся лицо, а руки затекли, свинцом налились, — Тащи его в дом быстрее, пока на шум твой все не сбежались. Девушка замолчала, раздосадовано на Бомгю взор кинула, укоризненно головой покачав, но ничего не сказала, лишь сделала, как ей и велено было — помогла раненого парня в дом отвести, пока длинноволосый еще пуще не разозлился. — Спасибо, Сень, — поблагодарил юноша, когда солдата на лежанку уложили. Вытер пот, что жемчугом со лба катился, и сел рядышком на койку, обхаживая парня. —Тебе нужна еще помощь? —задала вопрос девушка, сидя на подоконнике и заплетая в косу свои длинные волосы, золотом тронутые. — Не-а, спасибо, — произнес Бомгю, набирая кувшин с ледяной водой и обмакивая туда тряпочку, что собирался на лоб солдату положить, — Кажется, его лихорадит. Не хочу, чтоб ты заболела. Ступай домой, лучше. И будь осторожна! — Как скажешь, — кинула она и покинула хату Бомгю, обмотав голову платком белым, — Бувай! — Пока, — кинул Бомгю, двери закрыв за девушкой.

***

Ёнджун проснулся уже за полночь, когда янтарное солнце ушло, а вместо него в темно-синее поднебесье выплыл полумесяц луны. Ночь эта была светлая, мерцающие бусины звезд, по небу рассыпанные кем-то, освящали деревеньку на пару с луной.   Солдат огляделся по сторонам, пытаясь осознать, в каком месте он находился. На полу рядом с ним валялся матрац, а на нем сопел парниша, что днем умудрился подстрелить его. Енджун злости не держал на мальца, ведь знал, не подстрелил бы его он — Джун самолично бы его убил. А так все живы — уже хорошо. К тому же юноша этот выхаживать его намерен был, как он догадался, посмотрев на рану, что бинтами обмотана была, поэтому плохо это не будет. Парень поднялся с постели, что ему выделили для сна, и прошел к кухне, воды выпить захотев. Он набрал в руки водицы холодной из ведра и умылся ею, освежил голову, что жаром обдавало. Взял чашку глиняную со стола, решив, что по чужим ящичкам не совсем вежливо лазить, обдал её водой, а то мало ли, грязной была. Набрал в неё воды холодной и хлебнул, горло смочив. — Я рад, что ты жив, — раздалось сзади совсем тихо, а что еще больше удивило — по-немецки. Ёнджун аж подскочил, водой поперхнувшись. Развернулся на пятках, смотря на того, кто так хорошо его родным языком владел. Позади, в дверном проёме, стоял тот самый парень, что его подстрелить удосужился. Он оперся на дверь, разглядывая того, кто под покровом ночи воду его пил. Из окна распахнутого настежь, чтоб ветерок ночной в домишко дул, на юношу того лился свет лунный, показывая его точеные черты лица. Загорелую из-за изнурительной работы под палящим солнцем кожу обдавало жемчугом, разлитым с неба. Глаза его были широко распахнуты, чтобы в темноте ночи развидеть фигуру темную, на кухне стоящую. На нем была надета сорочка муслиновая, что была чуть ниже колена. Она колыхнулась с новым порывом ветра, открывая вид на побитые коленки парня. — Почему ты не спишь? — лишь ответил Ёнджун, все еще рассматривая юношу. — Бессонница сном не наградила, — произнес Бомгю, подходя ближе. Собрал растрепанные волосы в хвост и тоже умылся, последовав примеру Ёнджуна.   — Тебе не стоило укладывать меня на свою кровать, а самому на жесткий матрас ложиться, — сделал вывод Енджун, молча уходя в комнату. — Я бы и так уснуть не смог, — еле слышно произнес младший, а еще тише продолжил, — Про тебя думал. Уже подумывать стал, что умрешь ты. Тебя так жутко днем лихорадило. — Не стоило в меня стрелять, — отрезал Ёнджун, скинув штаны военные и на матрац укладываясь, — Ложись в свою постель. И Бомгю лег. Залез под покрывало, раскинув каштан уже распущенных волос по мягкой подушке и в потолок уставился, уснуть пытаясь. — Ты бы меня убил тогда, — ответил Бомгю и повернулся на бок, взор своих очей на ёнджунов затылок направляя, — Я нам обоим жизнь сохранил. — Что ты делал в лесу? — перевел тему старший через несколько минут,  — И почему у тебя было оружие? —. В лес я на охоту пошел, надо же питаться чем-то, — буркнул юноша, глаза тяжелыми веками закрывая. — А в итоге чуть не убил меня, — парировал Ёнджун, все по прежнему напоминая об этом. — Но не убил же! — кинул Гю, все сильнее раздражаясь, — Чего пристал? Заело что ли? Убил, не убил, убил, не убил. Как дед старый. — У меня психологическая травма, — попытался отшутиться Ёнджун. Не вышло. — У меня тоже, — злобно зыркнув на повернувшегося солдата, кинул Бомгю, — на войну вашу. Оба замолчали. Гнетущая тишина сгустилась в комнате, накаляя и так не лучшую атмосферу. — Будут люди что-то спрашивать — молчи. Немым претворись, — вновь подал голос Бомгю минут через пять, — Узнают, что немец — и меня и тебя убьют. — Понял, — лишь кинул Ёнджун, в сновидения окунаясь. А Бомгю заснуть так и не смог. Вертелся из стороны в сторону, но чувство какое-то, что за шиворот колючим холодом пробралось, спать не давало. — Беду в дом принесет, — подумалось Бомгю. Но не выгонять же солдата. Мало ли, войска свои нашлет на деревню их. Все против Бомгю ополчаться, — Ну и глупости, — подумал Бомгю, пытаясь заснуть. Вышло.

***

— Вставай, — слышит тихий шелест над ухом Ёнджун на утро следующего дня, — Раз уж охотиться мне вчера помешал, пойдешь со мной на ставóк рыбу ловить. Ёнджун покрутил носом, но все же пошел — должок у него теперь перед этим парнем, раз уж тот выходить его решил. Он на себя одежку натягивает, что так услужливо предложил ему Бомгю, берет в руки удочку и выходит. Солнце еще не встало. В поле, по которому они идут, темень непроглядная стелиться туманом, что тела их обволакивает. Ветер в ростках пшеницы разгуливает свободно, запуская свои руки призрачные между золотыми стеблями, бережно окутывая их в своих объятиях, утренней прохладой обдающих. Полумесяц луны парням улыбается нежно так, но взаимности в ответ не получает. — У вас все тут немецкий знают? — интересуется Ёнджун, волосы свои смоляные рукой поглаживая.  — Нет. — А почему ты тогда его знаешь? — задается вопросом старший, все еще не понимая, как такое может быть. — Я пять лет в Германии жил, пока младше был, — говорит, — И на учебу ехать туда собирался.  — У нас сложно учиться, тебе тяжело будет, — волнуется Ёнджун, смотря на серьезный профиль младшего. — Я не глупец, — отвечает Гю. — Я думал, что у вас в селах не учатся. Только скот обхаживают, да гулянки по праздникам устраивают, — сказал честно солдат. — Если ты так взаправду думаешь, то глупый только ты, — отрезал Бомгю, шаг свой ускоряя. Неприятно было слышать, что о его односельчанах и о нем в том числе такого мнения. Да что эти немцы о себе возомнили? Дошли до водоема в гробовой тишине. Было слышно лишь пение сверчков вночи и топот собственных ног, по твердой земле ступающих. Озерцо, о котором говорил Бомгю, оказалось большим озером по другую сторону злополучного леска, где, как оказалось, водилось много рыбины.  Парни осели на мостик, сооруженный кем-то из местных жителей, и принялись рыбачить, предварительно на крючок червячков одев. — Сколько тебе? — кинул Ёнджун, когда снимал с крючка попавшую на него рыбу. Закинул её в ведро. — Семнадцать отроду, — кинул Бо, нанизывая на острие новую живность. — А чего сам живешь, без взрослых? — Мать умерла, когда меня рожала, а отец воюет, — тихо ответил Бомгю. Ёнджун поразился тому, насколько же он умеет попадать по больным точкам. — Прости, — лишь говорит он. — Все в порядке, — заверяет Бомгю. И говорит он полную правду, не лжет, — Не твоя вина.

***

— Будешь со мной купаться? — спросил Бомгю, скидывая с себя одежду.  — Против не буду, — сказал Ёнджун, — А ты… Прям так? — смущенно прошептал он, прикрывая глаза. Юноша до гола разделся, в гладь озерную заходя. — Ну да, что естественно — то не безобразно, — рассмеялся он, заходя глубже, чтоб не сильно смущать своего нового немецкого знакомого, — Ты тоже давай, раздевайся и заходи.  — Но… — лишь произнес старший. — Не смотрю - не смотрю, — кинул Гю, закрывая глаза руками, — можешь раздеваться. Ёнджун все еще смущался, но разделся, к младшему спиной повернувшись. Скинул штаны свои, белье нижнее, оставаясь в том, в чем мать родила. А Бомгю незаметно палец сдвинул, щель образовывая — подглядывал.  Тело старшего подтянутое, по-аристократически бледное, солнечными беспощадными лучами не тронутое. Его фигура красивая, точеная. Бомгю сам не заметил, как румянцем ярким залился, пока чужое тело разглядывал, а внизу живота что-то естественное и, как сам Бо выразился, не безабразное жаром, свинцом налилось. Ёнджун повернулся, в прохладную воду зашел и к Гю подплал близко. — Чего красный такой? — вопрошал старший по-лисьи щурясь на солнце и ухмылку давя такую, что у Бомгю голову вскружило, — Подглядывал?  — Нет, что ты! — наигранно поморщился он так, будто сам не смотрел, не восхищался минутой ранее, — Фу, какой позор, — он в ладони своим носом уткнулся, еще пуще краснея. — А кто рассказывал мне «что естественно, то не безобразно»? —передразнил Ёнджун, ближе подплывая и руки Бо от лица его убирая, — Застеснялся. Подглядывал все-таки. — Замолчи! — еще более смущенно вскрикнуд Бо, виновата улыбаясь. Рассмеялся. Волосы его, когда влажные, вьются красиво. Кожа бронзовая такая, загорелая. Ёнджуну о такой только мечтать. Глаза его, влажные то ли от смущения, то ли от смеха, стеклянными такими казались и стеклом таким за собой два Меркурия скрывали — планетарий. А губы алые такие, прям как паруса в одноименной книге, которую Ёнджун когда-то читал.  — Краси-ивый, — протянул Ёнджун, не осознавая, что сказал это вслух. И с каких это пор красивая и богатая госпожа Мюллер, которая по совместительству еще и его невеста, его не интересует, но зато он завороженно разглядывает парнишу из села, который живет в маленьком домишке и охотиться, чтобы раздобыть еду. К тому же, он еще и пристрелил Ёнджуна вчера!  Была ли это пуля или все таки купидоновы стрелы? — Что? — Красивый, — сказал, — я. — Ты красный весь! — сказал Бомгю, решив, что не одному ему сегодня смущаться велено было. Всему виной купание голышом! — Засмуща-а-ался! — Не правда, меня лихорадит просто, — соврал Ёнджун. Врет и краснеет. — Тебе плохо? — Да, — кинул Ёнджун, делая усталый вид. Бомгю подплыл ближе, сокращая расстояние между ними до считанных сантиметров. Встал на цыпочки и, цепляясь за ёнджуновы крепкие плечи, поцеловал. В лоб, разумеется. Как это делал отец или Есения, что присматривали за Бомгю, пока он болел. Невесомо коснулся молочного лба, проверяя температуру. — Что ты… — удивленно протянул Ёнджун, в шоке ухватываясь за тонкую талию младшего, чтоб не упасть от удивления в воду, — делаешь? — Проверяю температуру твою, — как ни в чем не бывало младший из них двоих ответил, отрывая губы свои от теплой кожи. Он отпустил свои руки с плеч солдата, а тот, в свою очередь, оторвал свои ладони от талии Бо, отстраняясь. — Это просто повод, чтоб меня поцеловать! — парировал он, смеясь с Бомгю, которого только что вогнал в краску. — Фу! — смеясь воскликнул Бомгю, выбегая из воды под возгласы старшего, — Ну не в первый же день.

***

— Ну так что, — вопрошал Ёнджун, все не давая покоя младшему, скакал вокруг него, пока тот тяжелое ведро с рыбиной нес, — правда поцеловал бы в другой день? Они возвращались домой ближе к вечеру, когда солнце уже не так сильно жарило, чтоб идти спокойно можно было, но не слишком поздно, чтоб по темноте не идти. Они шли домой по уже вытоптанной в поле дорожке, общаясь. Точнее Ёнджун лишь задавал один и тот же вопрос, только в разной его формулировке, а младший лишь отнекивался, отказываясь отвечать. — Чхве Ёнджун, — произнес Бомгю, пробуя новое имя на вкус, — Ты лучше бы ведро понес! — Не, ну все-таки, — тянет тот, чье имя только что названым было, выхватывая тяжелое ведро с их «добычей» из рук Бо, — поцеловал бы? К примеру, завтра, — облизнулся старший, смешно поиграв бровями. — Да хоть сегодня, отстань только, — возмущенно протянул Бо, распуская хвост, потому что голова порядком побаливать начинала. — Целуй тогда, — ухмыляется старший, губы трубочкой вытягивая, — Или слабо? Бомгю терпеть не может, когда его на слабо берут. Как минимум, потому что считает, что его светлой головушке все подвластно, а как максимум, потому что отец его часто этим пользовался, гоняя сына делать работу, которую старику делать было лень. Но,как бы Гю с этого не раздражался, как бы не выл раненым зверем и не чертыхался, все равно делал, ведь боялся, что насмехаться будут, что слабо. Поэтому сейчас, стоя посреди поля, освещенного солнца пламенем необъятным, он целует. Тянется к губам ёнджуновым в ответ, оставляя след поцелуя на губах чужих алым клеймом. И смеется, ведь свою часть выполнил, к тому же и Чхве старшего засмущал, что явно ответной реакции на свою пере-шутку не ожидал. Тот в удивлении рыбу роняет на грязную поверхность земли, чем вызывает еще более бурный хохот со стороны Гю. — Ёнджун, — сказал, смех свой бархатистый по полю разливая, — Я-то свою часть выполнил, теперь и ты выполняй. Собери-ка рыбу. Или слабо?

***

— Привет, — помахала рукой Есения, что от развешивания белья оторвалась, стоило ей завидеть двух парней домой возвращающихся. Кинулась в объятия Бомгю, который её тут видеть не совсем ожидал. — День добрый, — ответил Бомгю как-то скомкано, обхватывая девушку руками. — А чего друг твой не здоровается, — спросила она тихо, недобрый какой-то взгляд на  Ёна кинув, — Язык проглотил чтоли? — Похоже на то, — произнес Гю, — Немой он. Есения лишь угукнула, помогая занести рыбу в дом. Неприятен ей был Ёнджун, странные ощущения по поводу него закрадывались у неё в подсознание, но так и оставались неозвученными. — А ты чего тут? — спросил Гю, когда они чистили рыбу, а Ёнджун ходил по воду к колодцу, — Я думал, что ты у себя сегодня. — Так и должно было быть, — задумчиво произнесла девушка в ответ, — Но я захотела предложить тебе по лесу на закате прогуляться. Красиво, романтика там, понимаешь? — Понимаю, — отрезал Гю, понемногу понимая, к чему златовласая девушка клонит. — Так сходим? — спросила она. Признаться в чувствах она своих захотела, только вот незнакомец этот чертов мешал. — Не, прости, — младший произнес, — Сегодня никак. С парнем этим возиться надо. Сказал сегодня, что лихорадит его, пока рыбачили. Не хочу, чтоб на моих руках умер. — Погоди… сказал? — спросила девушка, чувствуя тут что-то неладное. Тут явно было что-то нечистое и она это чувствовала всем своим нутром, — Он же… — Да, немой, — напрягся Бо, что про Ёнджуна разузнать лишнего могут, понимая, — Он жестами показал, что ему плохо. Ну так, чтоб я понял. — Ну ладно… — кинула Есения, — Ну раз уж ты не пойдешь, я, наверное, домой на Вороне поскачу. Маменьке помогать обещала, как домой вернусь. Не хочу поздно работу выполнять. Ранее приеду. — Ну, — произнес Бомгю, мысленно обрадовавшись, что гнетущей атмосферы за ужином не будет, — тогда до встречи! — До встречи, — попрощалась девушка, выбегая из дому. Уехала.

*** 

— Стой-стой, деда, — останавливает  старика правнучка, желая поинтересоваться, — Так вы с Бомгю тем и вправду поцеловались?  — Разумеется, — отвечает Ёнджун, улыбаясь, вновь в памяти тот момент прокручивая, — Я тоже удивился очень. — И он тебе и вправду в первый день понравился? — не останавливается девушка.  — Ну сначала не сильно, конечно, — произносит он, устало глаза потирая, — но потом, со временем уже куда больше. И я, как выяснилось, ему тоже с того момента на озере понравился. — Ох уж это купание без одежды, — воскликнула внучка, комично, по-лисьи щуря глаза, чем вызвала смех старика, — Вы прям как соулмэйты! — Кто-кто? — переспрашивает прадед, пытаясь привыкнуть к молодежному слэнгу.  — Соулмейты, — задумчиво говорит она, — ну люди, которые друг для друга предназначены. Типо судьбой предначертаны, звездами предсказаны, как хочешь думай. — Ну, возможно, так оно и было, — произносит он, улыбаясь как-то грустно, — Но любили мы и правда друг друга несусветно. — Правда? Продолжай дальше, — просит девочка, — Хочу услышать что же там дальше было. А где Бомгю сейчас, кстати? У него своя семья? — Так, родная, много вопросов, — говорит прадед, устало поднимаясь со своего кресла и следуя наверх. На сегодня ему хватило. Дальше продолжать пока что не хотелось, соль на рану сыпать тоже, — Поздно уже, — отрезает он, смотря на стрелки настенных чесов, что показывают 12:12, — Спать иди! Он уходит, даже не дослушав умоляющие просьбы девушки, так как знает, не сдержался бы, поддался бы её глазам- Меркуриям, что до боли напоминали глаза Бомгю.