Под одним небом

— Ну что, — спрашивает брюнетка у своего прадедушки вечером следующего дня, когда они снова у камина собираются, — сегодня до конца расскажешь? — Расскажу, — уверяет дед, шаркая тапочками по деревянному полу. Он ставит шоколадное печенье и теплое домашнее молоко на стол, а сам усаживается в свое любимое кресло-качалку, под голову подушку кофейного цвета укладывая, — Ешь. — Что дальше было? — спрашивает девочка, смакуя шоколадное печенье, что обмакнула до этого в стакан подогретого молока, — Мы вчера остановились на том, как ты с девушкой той, Есенией, рыбу чистил, а после она матери своей помогать уехала. — Да-да, помню, — произносит Ёнджун, вновь погружаясь в воспоминания свои, — Мы влюбились друг в друга, признался он мне, где-то осенью это было, в Октябре может? — А расскажешь подробнее как это было, если не сложно, — просит внучка, — Я приму любой твой ответ! — Ну, если ты этого хочешь… — за рассказ принимается.

***

Была середина октября. Улицы сельские уже давно золотом, охрой тронуло. Лесок тот красавица Осень ярко-алым окрасила. Настолько ярким он был, что при рассветном тумане, окутывающим все в округе в свою сивую дымку, могло показаться, что лес этот горит. Пшеницу собрали в середине сентября еще, поэтому поле их, где в конце августа они с Бомгю ночами лежали в высоких зарослях и любовались звездами, о сокровенном самом болтая, теперь пустовало. Озеро то холоднее в разы стало, но это не мешало Бомгю каждые выходные приходить сюда на рассвете, когда солнце трогало только гладь озерную, себя в отражении еще не видя, и купаться в прохладе озерной, очищаться от тяжелой недели, как он выражался. Хотя недели, с появлением Ёнджуна в середине августа еще, стали куда легче. Они коротали большое количество время вместе, гуляя по протоптанным ими же тропам в чаще леска их небольшого, проводили пикники у озера и зажигали костры, ночь на пролет горящие, ближе к вечеру, чтобы у него посидеть долго. В итоге, во время таких теплых вечерних посиделок, Бомгю у старшего на плече засыпал, убаюканный его сладким пением. Есения все реже появлялась в их общем с Ёнджуном, как еще в сентябре обмолвился Бо, домишке,  ведь, стоило ей только объявиться на пороге, Бомгю сразу же выгонял её, в мягкой форме разумеется, говоря: — Не, Сень, помощь твоя не нужна, благодаря парню этому работа кипит, иди отдыхай или матери своей старой помоги — ей нужнее.   И та, обиженная и униженная отправлялась восвояси, но лишь для того, чтоб неделей позже вновь появиться на пороге с тем же предложением. Но Бомгю все так же настойчиво прогонял её и, даже не потому что помощь ему нужно не была, а скорее потому, что знал о чувствах девушки к нему, догадывался о них, а любовь её парню нужна не была. Он нуждался лишь в любви солдата своего излюбленного, которую сполна получал. Получал он её в прикосновениях, объятиях, времени, проведенном вместе, но никак не в словах, что были ему так нужны. И один раз, посреди червоно-золотого октября того, решил он Ёнджуну в чувствах своих признаться, рассказать о кошках, что на душе скребли. — Ёнджун, — произнес он тихо, сам на себя не похоже. В тот октябрьский день, кажется, это было девятнадцатое число они с Ёнджуном решили по озеру на лодке покататься. Сидели посреди водоема, что в тот день таким спокойным было, что, казалось, будто это не озеро было, а зеркало природное. Гю посмотрел в глаза чужие своими карими, что на фоне красноты лесной тоже в червоный скрасились, и таинственно произнес, — А у тебя… есть кто-то? — Ну да, — говорит, есть. Невеста меня в Берлине ждет. Свадьбу играть планировали, но не любил я её совсем. Но, раз родители велели её в жены брать, значит так тому и быть. — А как же мы? — еще больше голос понижая, спрашивает Бомгю. В глазах грибным дождем звезды опадать начали. — А что мы? — спросил старший, не понимая к чему Бо клонит. — Ты меня совсем не любишь, — произносит младший с хрипотцой. В глазах весь Млечный Путь наземь упал в раз, — А я то себе надумал! Он принялся быстро грести лодку к берегу, желая выскочить из нее и убежать домой. Засесть взапечку и сидеть там, не вылезая. Но, в тот день видимо все шло не по плану, ведь лодка со скрипом накренилась и  одного лишь Бомгю за борт выкинула, видимо глубины озерные покорять. Ёнджун перепугался за младшего, затащил его обратно в лодку и до берега в сохранности довез. Укутал в пледы все, что с собой брали, тушу чужую, что тряслась то ли от холода, то ли от плача, а сам рядом на берегу уместился. — Правильно ты себе надумал, — кинул Джун, улыбаясь и щуря глаза по-лисьи в своей манере обычной. — Ты про что? — повернул лицо свое заплаканное Бомгю, про слова свои сказанные позабыв уже. — А про это, — произнес Ёнджун, утягивая Гю в объятия своими цепкими руками. Он отстранился, заглянул в глаза младшего опустевшие, улыбнулся так лучисто и… поцеловал. Взял инициативу на себя, спер у младшего остатки воздуха, мягко сминая губы чужие, отстранился в губы чужие шепча, — Глупый я просто, знаешь, сразу ведь твоего намека не понял. — Так что с нами-то будет? — не унимался Бомгю, к которому прежнее озорство со всем млечным путем в глазах вернулись. — Ты уедешь со мной в Берлин, будешь там учиться на деньги, которые нам госпожа Мюллер — невеста моя, приносить будет, — произнес он, мысленно строя какие-то планы, которые, между прочим, звучали очень даже солидно, — А ты будешь моим любовником. Подходит? — Подходит! — рассмеялся Бом, укладывая свою бедную голову на чужое плечо.

***

— Этот Бомгю такое чудо! — смеется девушка, услышав новый рассказ прадеда, — Как можно было умудриться упасть в воду? — Ну это было бы славно у него спросить, — улыбается прадед, — Только он так мог! — Надеюсь, что он все-таки стал твоим «любовничком», — продолжает брюнетка, — Прабабушка Элоиза, конечно, такого не сильно заслужила, память ей светлая, но, Боже, ради вас с Бомгю, думаю, она бы простила. — Она бы просто не узнала, — заходится смехом и кашлем дедушка. — Что правда — то правда, — кивает внучка, — Так, а дальше что было. — После… Особо ничего примечательного не было. Мы провели вместе еще месяца четыре, с середины октября по конец зимы, — зачем-то уточняет он, — ну а потом…

***

— Тебе… — шепотом произнес Гю. По щекам его струились слезы, — и в правду нужно уезжать? Они стояли все у того же озера, которое, к слову, уже давно покрылось толстым слоим хрусталя природного. Ёнджун оперся спиной на тонкий ствол ивы, что тихо перешептывалась с ветром. Шел дождь. — Да, — отрезал старший строго, хотя сам был на грани позорно разрыдаться, — Надо возвращаться… на службу. — И убивать невинный людей? — вскрикнул Гю, ухватываясь за ворот пальто старшего и притягивая его к себе, — Так ведь нельзя! Останься у меня, умоляю, сделаем вид, что ты пропал без вести. Ты останешься со мной и никакая Элоиза не будет твоей женой. Будем только мы с тобой, прошу! — Нельзя так, — кинул солдат, а слова его эхом по ветру полетели, — Ты знаешь, что группа разведки нашла меня и прислала письмо. — Так давай сожжем его, — произнес Бомгю, умоляюще смотря Ёну в глаза, — Сделаем вид, что ты в проруби утопился. — Бомгю, ты не понимаешь, — крикнул Джун, подбородок младшего на себя поднимая. — Я все понимаю, — взорвался Бомгю, уворачиваясь от рук ёнджуновых  цепких, — Я не глупец! — Ничерта ты не понимаешь, — швырнул Ёнджун зло. Нет, он вовсе не злился на Бо. Он загорался адским пламенем из-за чертового письма, что прислала разведка собственного войска, — Прости, — произнес он, виной обливаясь, когда слезы младшего хлыстом по сердцу ударили, — Просто… они написали, что всю вашу деревушку подожгут, а тебя, любовь моя, убьют, если я не вернусь или со мной что-то станется. Я бы с радостью сделал так, чтоб меня за мертвого приняли, но… ты сам понимаешь. — Но… — произнес Бомгю, всю суть понимая, — Что нам тогда делать? — Я уеду воевать, — сказал Ёнджун, поуспокоившись немного, — Когда все закончится — вернусь к тебе.  И мы будем вместе, обещаю. Плевать на невесту, плевать на все. Я хочу лишь тебя одного, Гю. — И я, Ёнджун-а, хочу лишь тебя одного, — произнес он тихо, — Не нужны мне другие, не нужны.

*** 

Они стояли под ивой и клялись друг другу в вечной любви, думая, что раскидистые ветви этого старого древа их скроют. Но, кажется, за дубами затаилась чья-то одинокая тень, выглядывающая и выслушивающая что-то, что не предназначено дня неё. Есения сама уже не понимала, как далеко зашла. Она горела своей безумной любовью к Бомгю, догорая и тая, как восковая свеча. Она видела, как парень тот, друг её, горел так же, но кдругому человеку, не к ней, как она желала. Все мысли её сумасшедшие были лишь о Бомгю и ни о ком другом, но тот отгонял её, как скот с пастбища от леса, а сам к волку тянулся — к парню тому, что приютил у себя еще под конец лета жаркого. Думалось девушке, что парень тот волк в овечьей шкуре, скроет от младшего тайну какую-то да погубит он Бомгю, но доказать златовласая красавица этого не могла. Решила она в тот день зимний, когда слой тумана прикрывал тыл её, а темень,, что с каждым днем все  раньше сгущалась над селом их её тень высокую в свои объятия окутает — не даст парням заметить её. Покинула она вороного коня своего дома, накинула плащ черный, что  косы её  золотом покрытые прикрывал и бросилась в путь за ними. Какого же её удивление, когда немой тот заговорил, так еще и на немецком.  — Ёнджун-а, клянись, что за мной приедешь, — долетали до девушки обрывки фраз ей не понятных, пока Бомгю к старшему ближе льнул, — клянись. — Клянусь, любовь моя, — мурчал старший в ответ, — Сердце мое только тебе отдано, тебе только. Никого я так еще не любил. Клянусь, что любить тебя всегда буду, сколько бы времени не минуло. И ты клянись. — Клянусь, — отвечал  Бомгю честно, — Любил тебя, люблю и любить всегда буду, до смерти самой. — До самой смерти, — вторил солдат, Бомгю для поцелуя притягивая. И Есения, что до этого из сказанного ничего не понимала, кроме того, что пара эта на немецком говорила, так после поцелуя все на свои места встало. Любили они друг друга, не любил Бомгю девушку в ответ. Она разозлилась страшно, слезы яростные по лицу её лились. Она развернулась, до конца не досмотрев — больно сердцу её стало, и убежала домой. Никому ничего не сказала, тайну сохранила, а Гю не упрекала, ведь себе же больнее сделала бы.  Но в руках её козыри были, о которых никто, кроме нее самой знать не знал.

***

— Уезжай, — произнес Бомгю от поцелуя соленного оторвавшись, — и живым возвращайся. — Вернусь, — пообещал старший, утыкаясь в шею чужую, что полевыми цветами пахла. Вдыхал он запах, что за короткое время родным стал, и мысленно клялся, что любить этого паренька всегда будет. Забыть не сможет. Бомгю поцеловал Ёнджуна на прощание и отпустил того.  — Я буду тебе писать, — кинул юноша вслед уходящему в ночь силуэту, — и ты мне пиши. — Обязательно, — произнес солдат, — Прощай, любовь моя. — Прощай.

***

— А дальше что было? — спрашивает девочка, все больше интересом загораясь, — Ты отвоевал и к нему вернулся? — Ну, можно и так, — протягивает дед, шкатулку из красного древа из под кресла поднимая, — Дальше сама читай. Он щелкает замком и шкатулка та таинственная  открывается. А в ней конверты вскрытые лежат с письмами, как девочка догадалась.  Она выхватывает коробок из рук прадеда, что тремор тронул и берет конвертов несколько. Раскрывает, достает листы бумаги, пожелтевшие от времени пройденного, и за чтение принимается.

*** 

От: Бомгю

  Кому: Ёнджуну

Здравстуй, любовь моя.  Как ты? Как жизнь твоя, как служба? Я скучаю по тебе невозможно, возвращения твоего жду.  Без тебя жизнь скукой тронуло, хотя Есения после твоего отъезда чаще приходить начала, говорит, чтоб мне веселее было. Хотя веселее не становится совсем. Без тебя жизнь совсем не та. На озеро больше не хожу, ведь тоска пробирает. Каждое место про тебя напоминает. Жить невозможно. Я подумываю над тем, чтобы уехать отсюда, когда ты приедешь. Может в место другое переедем, что война меньше всего затронуть успела. Люди сельские, что связи в городе имеют, рассказывают, что за ужасы в мире творятся, а меня аж страх пробирает. За тебя, за себя, за нас и наше будущее боюсь. Хотя за себя, наверное, меньше всех боюсь. За твою жизнь больше страх пробирает. Каждый день в страхе живу, что с тобой что-то статься может, а я об этом даже и не узнаю. Я аж Господу Боженьке с каждым рассветом и закатом молиться стал за тебя, мало ли поможет. Что еще тебе такого рассказать? По хозяйству все хорошо, вроде. Холода уже сходят по немногу, поэтому мы с Есенией уже садок моц коло хаты засаживать начали. В началу лета будет клубника, как ты любил. Сеня, подруга моя златовласая, теперь вместо меня на озеро за рыбой ходит. Хотя я ей сказал, что дело это не женское и я могу у деда Панаса попросить это сделать и деньжат нужных ему подкинуть, но она отказывается, говорит, что ради меня хоть на край света пойдет. А в этих словах её я себя нахожу, ведь я ради тебя тоже на край света пойду. Так люблю тебя невозможно. Как дела на фронте? Пиши мне, как времечко найдешь. Скучаю очень. Только твой и ничей больше, Бомгю.

 

***

От: Бомгю

Кому: Ёнджуну

Здравствуй, солнце моё.  Прочитал твое последнее письмо. Страшно до ужаса. Особенно то, как ты сказал , что прям на твоих глазах семью из поместья выгнали и расстреляли. Ужас какой! Бедная малышка, так мало прожила и такую ужасную смерть испытала. Аж мурашки идут, пока пишу. Слезы по лицу градом катились, пока письмо твое читал. У нас тоже все не гладко. Далеко не гладко. По деревушке нашей слухи ходят, что на город близ села нашего будут нападение готовить. Говорят, что и село наше затронут. Вещи я запасаю и мы с Сеней и маменькой её будем у них в погребе прятаться, мало ли не найдут, кто знает.  Письмо мне прислали на днях, что отец мой на войне погиб. Знал бы ты, как худо мне было в те дни. Есения то и делала, что успокоить меня пыталась. Но сейчас уже, наверное, попустило. Сил рыдать уже нет, честно.   В погребе Сенькином уже все разложено, сбережения там, запас еды на несколько месяцев вперед, а то мало ли. Молюсь за то, что бы слухи эти были неправдой и мы все же встретились с тобой. Люблю безумно. Скучаю,  Бомгю.

***

Последнее письмо датировалось двадцать седьмым февраля тысяча девятьсот сорок пятого года. Ровно через год после отъезда старшего обратно на войну. Оно было в каких-то пятнах, и чернильных разводах, будто бы тот, кто писал очень много плакал. В тот памятный день Бомгю очень долго успокаивал Есению юную и мать её, хотя сам был на грани упасть в обморок. Сверху над погребом то и дело слышались выстрелы и что-то сильно бахкало, будто село их маленькое или же город поблизу бомбили. Под покровом ночи, точнее известно не было была ли то ночь или день, ведь все трое уже пятые сутки находились под землей в полной темноте и понятие не имели, что творилось на улице. Есеня с матерью своей старенькой спать улеглись, до этого вдоволь слезы пороняв, а Бо решил Ёнджуну письмо написать, надеясь, что все пройдет удачно и он все-таки его сможет отправить. Но все же, в письме предупреждал, что смерть его, вероятно, очень скоро наступит. Тихо под нос себе он тогда молитвы наспех выученные произносил, оставляя зерно надежды, что письмо он это все же перепишет через время и отправит Ёну уже другое, где ясно даст понять, что жив и старшего своего ждет. Но все же писал в темноте это, зажег свечу одну, поставив её на столик небольшой. Взял лист бумаги белый, перо, которое до этого в чернила обмакнул и писать принялся в темени, что лишь одно пламя дрожащей свечи рассеивало.

От: Бомгю

   Кому: Ёнджуну

Не знаю, выживу ли я или нет, но, если и это письмо все же доберется до тебя, то знай, что я жив буду, скорее всего. Если же ни это, ни другое письмо с более хорошими новостями не дойдет, то я, вероятно, мертв. Я уже где-то пятый день сижу с Есенией и матерью ее в погребе. Сейчас они спят, а я молюсь и пишу это письмо для тебя, тая надежду, что выживу. Сверху твориться что-то неладное, все время слышится стрельба и взрывы, но никак не понятно: это у нас или в городе. Как бы эгоистично это не звучало, но я надеюсь, что это в городе и нашего поселка не коснется. Не буду дальше рассказывать, что да как. Напишу лишь то, что сейчас мне важным кажется: Мы пережили слишком много вместе. Слишком много, чтобы забыть и слишком много, чтобы при каждом воспоминании сердце не екало, не наливалось кровью рубиновой от того, что было между нами. От всего того, что могло бы быть… если бы не война. Если бы не чертовы обстоятельства, что нас разделили. Если бы мы познакомились в другое время, в другом месте и если бы нас сблизила не война, а, к примеру, моя учеба. Если бы я, как и планировал, приехал учиться в Германию, в Берлин. Помню, как в один из первых дней ты намекнул, что все «деревенщины» глупцы, а я на это обиделся. А сам теперь это со смехом вспоминаю. Знаешь, я слишком много думал над тем, какими были бы мы, если бы наши страны не воевали, не были бы противниками. Вероятно, мы бы даже не встретились. Возможно, даже если бы я приехал на учебу к тебе, мы бы просто пересеклись взглядами на улице и ничего более бы не произошло. И, думая об этом, в кои-то мере я понимаю, что благодарен… очень благодарен, если уж на то пошло, войне. Знаю, что это очень эгоистично, ведь умирают люди и могу умереть даже я. Но весь спектр чувств, что я пережил за те шесть месяцев совместной жизни и год переписки, я не испытывал еще никогда.  Честно, как бы странно и дико это не звучало, я рад, что тогда в лесу встретил и выстрелил в тебя по чистой случайности. Ведь не выстрелил бы я, ты бы вероятно не поселился у меня и мы бы даже не познакомились. Рад, что помог тебе исцелиться, и рад, что ты меня не оттолкнул. Хотя, ты наверное оттолкнул бы, если бы смог… ха-ха. Я не знаю, когда все закончится, но надеюсь, что скоро, ведь смерти ни в чем не повинных людей — ужасно. Я надеюсь, что всему этому скоро придет конец очень скоро, даже хотя знаю, что ты, вероятно, вернешься в Берлин к Элоизе, семье, работе. И, в глубине души, мне грустно осознавать, что ты будешь любить другую, а обо мне, вероятно, забудешь, как о кошмарном сне.  Но это не страшно. Так, наверное, даже лучше. Не хочу, чтоб ты страдал.  Скоро наступит мой судный час, скоро смерть, вероятно, и меня забрать соизволит, хоть я и отчаянно надеюсь, что так не будет. И тогда будет уже все равно. Но после смерти, если моя душа и память все же останутся при мне, я обещаю помнить тебя, помнить нашу пылкую любовь. Помнить твой чудесный голос и то, как ты меня убаюкивал. Обещаю помнить все до единого, что связано с тобой. Но ты… ты забудь обо мне, молю. Как о кошмаре, тебя потревожившем, забудь и живи без память о том, с кем ты провел военное время. Если ты это все же читаешь, то я, наверное, уже мертв. Не ищи меня, не делай себе больно еще раз. Как только весь этот страх закончится, собирай все, что у тебя есть и едь обратно в Берлин. Не ищи мою могилу — ты её не найдешь. У меня не будет отдельного памятного места, например, под деревом у озера, где я провел свою юность. У меня не будет даже отдельного креста с моим именем на нем.  Максимум: общая яма с другими людьми. А может я буду сожжен заживо прямо в погребе. Не знаю. Но в любом случае, не ищи меня.  Выкинь все свои воспоминания обо мне и уезжай. Сыграй красивую свадьбу, заведи детей и живи счастливо без воспоминаний об этих годах. Живи. В конверте будет немного сбережений моих. Забирай их. Мне они не нужны уже, а вот тебе пригодятся. Трать их на все, что захочешь. Вечная память о нас. Не скучай, Твой Бомгю.

***

— Ты не потратил те деньги, — замечает девушка, доставая из конверта купюры рублевые. — Неа, — отвечает дед, — В память сохранил. — Так ты… — улыбается девушка, осознавая, — Ты все же получил письмо. Значит Бомгю пережил? — Нет, — отрезает солдат бывалый, — Он умер в ту же ночь. Его расстреляли. Он не писал мне все то время по конец войны и я осознал, что что-то неладное творилось. Только войне стоило закончиться, я сразу уехал в ту деревеньку. Его в доме нашем я не нашел, прибежал к Есении домой сразу. Забежал в погреб тот, надеясь там их живыми обнаружить, но нашел лишь это письмо, — он продолжает, отдышавшись, — Я прочел его и наземь повалился. Осознал, что мертв он, но искать его не стал. Не хотел новые раны ворошить. Не хотел его мертвым видеть, предпочел лишь красивый образ его в голове оставить. А дальше сделал, как он просил. Уехал в Берлин, поженился на Элоизе, деда твоего мы родили. И все налаживаться начало, только забыть я не смог.  Все по прежнему люблю его, хоть и много лет прошло. — Прости, — отвечает лишь девушка, понимая, что на раны старые соль насыпала. — Ничего, родная. Ты не виновата, — произносит он, улыбаясь грустно, — Я тебе когда-то говорил, что у тебя глаза красивые?

***

Бомгю умер ночью с  двадцать седьмого на двадцать восьмое февраля тысяча девятьсот сорок пятого года. Ночью вражеские солдаты вторглись в село и расстреляли мирных жителей. Последней мыслью перед смертью был Чхве Ёнджун. Ёнджун умер двадцать восьмого февраля две тысячи тринадцатого года. Ровно через шестьдесят восемь лет после смерти своего возлюбленного. Он умер у себя дома от остановки сердца в возрасте девяносто лет. Он встретил смерть свою во сне, падая в её объятия обволакивающие.  — Вот мы и встретились, — послышался шелест бархатный. Бомгю растянул губы в улыбке, распростирая руки, — Я скучал. — Я тоже, любовь моя, скучал, — прошептал Ён, в чужие глаза глубокие заглядывая, — Я когда-то говорил, что у тебя глаза красивые?

***

Бомгю должен был убить солдата, как только заметил у него на униформе немецкий флаг. Но он не выстрелил еще раз. А в итоге сам умер от пули.