В тихом омуте черти топятся

      Сегейны вбили в Ивана две истины: покорность и исполнительность. Хочешь жить – будешь ноги вылизывать и камни в других бросать, если это доставит хозяину удовольствие. Пока кто-то сопротивлялся в надежде, что с крыши можно упасть удачно, или пытался слиться с тенью от стены, лишь бы не заметили, Иван только запрокинул голову и смотрел на падающие звёзды. Красиво и страшно. Показывать эмоции нельзя. Можно только слушаться и висеть тряпичной куколкой, пока Каратель не решит: скинуть этот кусок мяса в бездну или он достаточно послушный, чтобы попасть в Сад? Иван оказался из достаточных. Позже – лучший из достаточных.       Суа была похожей крови. И поэтому раздражала. Раздражала где-то там, внутри. Невербально. Потому что эмоции и слова были для Ивана под запретом. Не потому, что хозяин не разрешал, а потому, что сегейны выбили из него всё: цели, мечты, эмоции, личность. Внутри, кажется, осталась только тихая злость.       Все говорили, что Суа выглядит как его младшая сестрёнка. Смешные. Это и было смешно до момента, пока так не сказала Мизи в одном из разговоров Тиллу, который не посчастливилось услышать из тени Ивану.       — Знаешь, хотя Суа и выглядит отстранённой и она редко показывает свои эмоции и чувства, её глаза невероятны. Когда мы сидели ночью у воды, её глаза так блестели! Они впитывали звёздный свет и искрились, будто драгоценный камень! Мне даже показалось, что я видела Дом в её глазах. Как думаешь, глаза Ивана тоже такие? Все говорят, что они очень похожи…       И это натурально выбесило. Тогда Иван накинулся на Тилла с кулаками, чтобы выпустить пар. Пока Смотрители отвернулись, Мизи быстро успокоила Тилла, напоминая, что его могут увести в карцер. И хотя именно Иван был зачинщиком, Тиллу пришлось быстро отбиваться, затолкать растоптанную гордость как можно глубже и скрыться с Мизи в глубине Сада. Подальше от глаз Смотрителей и Карателей. Но главное – от Ивана.       Иван никогда и ничего не желал. Но когда дело касалось Тилла, он себя не понимал. Это было желание? Одержимость? Он будто блуждал по лабиринту с минотавром и познавал что-то новое. Иногда новое нравилось, иногда нет. Нравилось быть с Тиллом. И не нравилось, когда кто-то приближался к ним. Или Тилл улыбался Мизи. Хотелось стереть улыбку кулаками и выбить на его теле частичку себя.       В один из вечеров, когда они лежали рядом на траве, начался звездопад. Тилл вспомнил разговор с Мизи и быстро подорвался с места, нависая над Иваном. Падающие звёзды пунктиром расчерчивали путь, мерцая в глазах. Иван выглядел как-то иначе: обычно безучастный или придурковато-весёлый взгляд выглядел растерянным. Мизи говорила, что видела Дом в глазах Суа, и Тилл понял, о чём она говорила. Быть может, пролетевшая только что звезда, отражённая глазами Ивана, когда-то была местом, которое люди называли Домом?..       — Красивый…       Иван поджал губы и отвёл взгляд. Глаза мерцали, как водная гладь, поглощая звёздный свет и образы: Тилл видел не только падающие звёзды в его глазах, но и свой обрамлённый тусклым светом силуэт. Также отчётливо, как картинки в детских книжках.       — Тилл, я думаю, что Иван, как Суа. Они могут быть холодными, но внутри хранят настоящий Неверленд. Просто не каждому можно добраться до него. Но я думаю, что, если ты протянешь к нему руку, Иван впустит тебя.       Тилл вспомнил Мизи, когда смотрел на Ивана. И Иван это заметил: мягкий улыбчивый взгляд, немного робкий и неуклюжий. Так он смотрел только на неё. Ещё мгновение назад Тилл отчётливо видел и думал только об Иване – это тоже читалось по глазам. Но как только взгляд переменился, в Иване закипела злость.       Бесит. Раздражает до скрипа зубов.       Хотелось налететь на Тилла с кулаками, но мальчишка резко упал на траву и отвернулся от Ивана. Внутри оборвалась какая-то туго натянутая нить, оставившая после себя холодное разочарование и гуляющий неприятный сквозняк. Тилл, свернувшийся в улитку, сжимал на груди рубашку. К щекам подступил румянец. Сердце барабанило в ушах так громко, что он не услышал, как Иван встал и ушёл. На Сад опустилась ночь, и небосвод ещё ярче запестрил звёздными мазками.       Как и говорила Мизи, он видел: и далёкий свет Дома, и внутренний Неверленд.       Иван помнил ту ночь ясно и отчётливо. Тогда от тоски и негодования он под одеялом кусал губы и не понимал, что за мерзкое чувство рвалось из него. Иван будто забыл сердце в кусте крапивы. Но когда Тилл смотрел на него, внутри, как вересковый мёд, растекались тепло и сладость. Суа говорила, что любовь – лучшее, что есть у людей. Лучшее из того, что в них теплилось, будто последний тлеющий уголёк. Иван считал, что это была маленькая красивая ложь. Если это чувство было так прекрасно, то почему ему было так больно? А главное, как объяснить мысли, стоящие за этой «любовью»? Прекрасное не может быть отвратительным. А его мысли были именно отвратительными.       Он вспоминал, как снял ошейник с Тилла в том отеле с клубом. Тогда Тилл был не в себе – больше, он был без сознания. Иван мог делать с ним что угодно. И сделал: забрал из блядского цирка и отнёс в комнату. Иван вспоминал: как покраснели глаза Тилла, как пушистые ресницы едва подрагивали и дыхание опаляло шею, когда он коснулся щекой его лба. Иван томно выдохнул: он вошёл в настроение.       Вспоминал, как Тилл смотрел на него исподлобья. Свирепо, как маленький котёнок. Рука ловко сняла ремень, расстегнула штаны и нырнула в трусы. Заскользила по члену, большим пальцем поддевая крайнюю плоть, указательным обводя вокруг уздечку. Вспоминал, как Тилл глубоко и часто дышал во втором раунде, когда закончил песню. Как он взметнул зелёные глаза к капсулам ожидания. Он не смотрел на Ивана тогда, но Иван запечатлел его в памяти: взъерошенный, со сбившимся дыханием, немного рассеянным взглядом, лёгким румянцем и промокший от пота.       Тилл всегда пах мятой и терпкими травами. И его кожа всегда была горячей.       Иван запрокинул голову, прикрывая от удовольствия глаза. С губ сорвался тихий стон на уровне придыхания. Возбуждение было таким сильным, что мысли и образы в голове размывались. Хотелось скорее получить разрядку. Иван скользнул рукой под чёрную кофту, огладил рельефный живот и поднялся к груди, задирая кофту выше. Тилл так страстно хватал его за грудки в порыве драки, что Иван чувствовал его жар через тонкую водолазку. Интересно, если он коснётся его без одежды, будет также горячо?       Иван закусил губу, набирая темп. На мгновение он почувствовал себя беспомощно. Разум и тело оцепенели. Он кончил. Внутри разлилось щекочущее чувство опустошённости, и он потянулся за салфетками. Интересно, какое было бы у Тилла лицо, если бы он знал о мыслях Ивана? Какое бы у него было лицо, если бы Иван не отнёс его в комнату и просто взял его прямо там?       Нет, если это и была любовь, то это было самое мерзкое чувство из всех, которые когда-либо знал Иван. Даже от послушания Ивана не коробило так, как от одержимости Тиллом.       Это точно была не любовь.