il segreto

Тусклым желтым светом освещен коридор отеля. В конце него ярко поблескивает стойка администратора, уставшая за ней женщина сонно перебирает какие-то бумаги. В звенящей ночной тишине слышен только их редкий шелест, и больше — ничего. Сам отель словно спит. Днем здесь было так шумно, люди ходили от одного номера к другому, горничные с скрежетом возили тележки, гул людских голосов не смолкал. Но теперь — тишина. Внезапно она нарушается — дверь одного из номеров неожиданно открывается с громким щелчком. Мужчина выходит из комнаты, укрытый с головой мягким пледом — Джонхан старается быть как можно тише, он идет на цыпочках, но даже звук собственного дыхания кажется ему сейчас таким громким, ночной мир таким хрупким — словно всё в любой момент взорвется от громкого звука. Как можно тише Джонхан идёт, скрестив на груди руки, закутываясь сильнее в мягкий серый плед. Двадцать пятый номер, двадцать четвертый, двадцать третий — Джонхан проходит мимо, останавливаясь у двадцать второго. Осторожно стучит в дверь — три коротких стука звучат, как выученный пароль. Дверь открывается почти сразу. — Проходи, — Сынчоль чуть отходит в сторону, давая Джонхану пройти внутрь комнаты. Уже несколько недель они в европейском туре. Жизнь превратилась в хаос — съемки, сцена, гримерные, отели, номера, незнакомые улицы, люди, люди, люди — череда чужих лиц — всё смешалось в воспоминаниях. Несколько дней назад они были в Испании, и вот — Италия, Рим. Этот отель нравится Джонхану больше остальных, здесь мало людей, здесь спокойно, да и компания наконец позволила каждому мемберу заселиться в отдельный номер. Не было необходимости делить один номер с кем-либо — и это одновременно огромный плюс, и минус для Джонхана. Он не любит спать один. Они даже не задают вопросов друг другу. Джонхан лишь сбрасывает с себя плед, обнажая голое тело, оставаясь лишь в нижнем белье. Он кутается в мягкое теплое одеяло — оно пахнет Сынчолем, его телом, духами — так приятно, словно запах родного дома. Сынчоль мягко ложится рядом, сразу чувствуя, как Джонхан прижимается к нему, положив голову на плечо. Они не задают друг другу вопросов, просто потому, что им не нужны ответы. Сынчоль и так понимает, почему Джонхан здесь. В комнате не горит искусственный свет — только белые лучи уличного фонаря тянутся полосами от окна до кровати. — Я чудовищно устал, — шепчет Джонхан, касаясь носом чужой шеи. И Сынчоль знает, как помочь ему расслабиться. Такая трогательная, личная интимность между ними — то, что очень важно сейчас. Не хочется нарушать её ни лишними словами, ни светом — только звуки дыхания в сокровенной для них темноте. Пальцы одной руки Сынчоля скользят по чужому телу — грудь Джонхана вздымается от первого же прикосновения в нетерпении и жажде. Тишина нарушается новыми звуками, но будто тоже приглушенными, тихими — они стараются быть чище. Поцелуи, мягкий стон Джонхана, когда чужой горячий язык проникает ему в рот. Сынчоль чувствует себя защитником, силой, мощью — тем, что так не хватает Джонхану. Он никогда не был энергичным, усталость мучает его слишком часто — такая, что тело ноет от напряжения, а голова кажется такой тяжелой. Но дать себе отдохнуть, отключить бурлящие в голове мысли, расслабиться — этого Хан не может себе позволить, сколько бы ни пытался — мысли тревожным роем мешают погрузиться в сон, отключиться, выдохнуть. Только в объятьях Сынчоля он чувствует себя в безопасности, только с ним — такой беззащитный и нежный. И Сынчоль это знает. Он знает, как тяжело Джонхану оставаться в своем номере в одиночестве, как трудно ему быть наедине с собой — не среди шумных мемберов, дурачась и играя, не на сцене, где, безусловно, Джонхан чувствует себя как рыба в воде. Джонхан боится одиночества. А Сынчоль единственный, кому он может в этом довериться. Сынчоль позволяет Джонхану быть слабым, расслабленным, нежным. Он дает ему быть снизу, забирая всю инициативу на себя, прикасаясь к любовнику с нежностью и мягкой заботой, в которой тот так нуждается. Оказавшись сверху над Джонханом, нависнув над ним, он встречается с ним взглядом. И, боже, это то, что Сынчоль любит в Джонхане больше всего — то, как меняется его взгляд, когда тот возбужден. Как карие глаза Джонхана застилает пелена желания и какой-то холодной твердости и стали, как весь его взгляд говорит — да, Сынчоль, я хочу тебя, сейчас и здесь я — весь твой. Черт возьми, как же это сносит Чхве Сынчолю крышу. И, о да, Джонхан тоже знает это, растягивая губы в таинственной хитрой усмешке. Сынчоль касается нижнего белья Джонхана — его член уже твердый, и словно каждая клеточка его тела сейчас напряжена. Руки Сынчоля теплые, почти горячие — он сам весь, словно огонь — горячо дышит, массируя член Джонхана лишь несколько секунд, а после сразу нетерпеливо стягивая с него нижнее белье. Сам Сынчоль чувствует теплоту внизу живота, и, блять, как же тесно и жарко ему в этих пижамных брюках. Но нет, плевать — то, что на самом деле ему сейчас важно — это удовольствие Джонхана, тело Джонхана, стоны Джонхана — тяжелые, шепчущие, мягкие. — Ах… — громко выдыхает младший, когда Сынчоль касается языком его члена. Им хочется быть тише, осторожнее — стены этого отеля слишком тонкие. Но как же это тяжело. Эскупс вбирает члена Джонхана в рот почти полностью, движет головой вверх и вниз, ласкает головку, влажную от смазки. Пальцы одной руки старшего касаются чужого анального сфинктера — он входит внутрь — и Джонхан весь прогибается, новый стон выходит слишком громким. Он вцепляется руками в одеяло, прогибается, двигает бедрами в такт чужим движениям. Как давно он этого хотел, как сильно ему этого не хватало. Они оба слишком уставшие, почти выгоревшие — работа высасывает из них все силы, как бы оба они ее ни любили. И такие ночи — то единственное, что дает сил. — Быстрее, ах… Быстрее… — стонет Джонхан. И Чоль ускоряется, помогая себе второй рукой — он выпускает член Джонхана из своего рта, облизывает кончиком языка головку, быстрее и быстрее проводит рукой по всей длине, второй рукой одновременно двигая пальцами, лаская чужую простату. Рука Джонхана приземляется Сынчолю на голову, поглаживая нежным движением и после почти сразу нетерпеливо, слегка больно хватая за волосы. Сынчоль стонет в ответ — его стоны так отличаются, они ниже, грубее, почти рычащие. Он вновь берет член Джонхана в свой рот, уже чувствуя, как младший двигает бедрами, буквально трахая того в рот — Сынчоль чувствует член младшего в своем горле — и, да, сдается этому. Фрикции становятся быстрее, грубее — Джонхан весь дрожит, изгибается, его дыхание такое тяжелое и быстрое, сердце стучит с бешеной скоростью. — Сынчоль, я… я… — Джонхан не успевает договорить, отпуская волосы Сынчоля, вытаскивая свой член из его рта и все еще блаженно содрогаясь. Эскупс ощущает чужую сперму на своем лице, щеках, алых губах — чувствует ее вкус на своем языке и глотает. Джонхан притягивает Сынчоля к себе, горячо целует его в губы — тот смазано отвечает в ответ рваным грубым поцелуем. И взгляд Джонхана теряет нахлынувшее блаженство, грубея вновь — и снова эта сталь его карих глаз — ноги Сынчоля невольно подкашиваются, когда он видит это. Несколько секунд и Сынчоль ощущает наконец долгожданную свободу, оставшись полностью обнаженным и, внезапно, нижним. Джонхан поджимает старшего под себя. И это первый раз, когда Сынчоль позволяет ему это — позволяет полноценно овладеть собой, отдается полностью. Он чувствует, как член Джонхана снова твердеет, утыкаясь ему в бедро, как чужие руки с мучительной плавностью и медлительностью касаются его члена. Да, да, пожалуйста, войди в меня, ты единственный, кому я могу это позволить. Мысленно Сынчоль почти умоляет Джонхана, и — как же Чоль красив в этот момент — его черные растрепанные волосы, горячий румянец на щеках, растерянный, умоляющий взгляд. Но Джонхан слишком любит дразниться. — Джонхан, пожалуйста… — тяжело, на выдохе произносит Эскупс, глядя в чужие глаза. В холодном свете уличного фонаря, проникающего в комнату, Джонхан выглядит как греческое божество — его хрупкое тонкое тело, нежная белая кожа, длинные черные волосы — он словно статуя, произведение искусства, живое воплощение красоты. Сынчоль почти сходит с ума — о да, он готов позволить Хану всё, что тот захочет, он почти готов быть поглощенным, порабощенным, словно отдавшимся в рабство. Джонхан кусает уши Сынчоля, его соски, шею — и тот прогибается в ответ, просит о поцелуях ещё и ещё — от возбуждения поцелуи выходят рваными, грубыми, слегка болезненными. Кожа Сынчоля краснеет от них, покрываясь чередой вселенных-засосов. Наконец, Джонхан сдается умоляющему взгляду старшего — он входит в него, медленно и осторожно, понимая, что его первый раз не должен быть грубым и слишком болезненным. Его первый раз… Мысль об этом возводит Джонхана в небеса блаженства, прежде он не мог и поверить, что это когда-либо случится, что такой мужественный, сильный мужчина отдастся ему. Но сейчас Сынчоль и не кажется таким, как прежде — он растерян, даже немного напуган — он настолько беззащитен, слаб, мягок, что и сам поражается, что способен быть таким. Запредельный уровень доверия, близости, интимности, любви между ними. — Да… Да… — срывается с губ Сынчоля, когда Джонхан постепенно начинает двигаться быстрее. И странно, и невероятно Эскупсу ощущать его внутри себя — новые ощущения хоть и остаются несколько болезненными, но с каждым движением боль отступает, уступая место чему-то совершенно новому. В какой-то момент Сынчолю кажется, что его голова начинает кружиться, настолько он погружается в эти ощущения, будто отключается от реального мира. Рука Джонхана медленно ласкает член Сынчоля твердыми, уверенными движениями, но он не хочет позволить старшему кончить слишком быстро. Он не хочет, чтобы эта ночь вообще заканчивалась. — Тебе нравится? — шепчет Джонхан, уже и сам теряясь в своих ощущениях. Сынчоль такой узкий, как же это хорошо, и для Джонхана быть сверху — тоже впервые, всё это — просто что-то безумное. — Да, да… — с трудом шепчет Сынчоль, и Джонхан ускоряется. В этой маленькой комнате им обоим теперь — жарко, душно, кожа покрывается соленым потом, щеки обоих краснеют. И нет больше прежней тишины — её поглотили собой вздохи, тяжелые стоны, шлепки, поцелуи. Сынчоль изгибается и стонет уже так громко, что, черт возьми, если бы в соседнем номере Сынкван не спал — он точно бы что-то услышал. Но Сынчолю и Джонхану уже плевать — они больше не могут держать себя в руках. Один громкий и грубый стон со стороны Сынчоля — он изгибается, тут же чувствуя разливающуюся по всему телу волну столь приятного расслабления. Его живот пачкается спермой и почти тут же он чувствует и слышит, как Джонхан сам стонет в ответ, слегка наваливаясь на него сверху, теряя контроль. Впервые Сынчоль ощущает чужую сперму внутри себя — и, блять, ему нравится это чувство. Они ничего не говорят друг другу, Джонхан только видит блестящие благодарные глаза Сынчоля, когда целует его в последний раз и ложится рядом. Невероятно-приятная усталость, сонливость и расслабленность накрывает их обоих, и уже спустя немного времени Сынчоль погружается в столь желанный глубокий сон. Джонхан рассматривает его блаженное расслабленное лицо — слегка подрагивающие во сне веки, длинные черные ресницы, искусанные сегодня до крови, алые полные губы. Укрыв любовника одеялом и дождавшись, когда тот полноценно заснет, Джонхан осторожно выбирается из постели — он не может остаться, как и не может позволить, чтобы утром мемберы случайно застали их двоих в одном номере. Им не нужны лишние разговоры, слухи, проблемы. Надевая нижнее белье, вновь накинув мягкий плед на голое тело, Джонхан выходит назад в коридор и так же тихо, как и прежде, крадется в свой номер. А эта ночь — навсегда останется их секретом, их маленькой тайной от всех.