Agape

«Надвигается буря. Я чувствую это всеми фибрами своей души.»

      Шум вертолетных лопастей на этот раз казался оглушительным, напрочь стирая из памяти звенящую тишину чайного домика и ленивое журчание термального источника. Вертолет круто взял вверх, оставляя внизу, среди темных холмов, уединенный элитный комплекс. Тот самый, который еще полчаса назад принадлежал только им двоим.       Перед взлетом Юнги сам помог Чимину подняться в кабину, уверенно придерживая его за талию, а затем молча наклонился над ним, чтобы застегнуть сложные ремни безопасности. Его лицо на секунду оказалось в опасной близости, Чимин снова уловил тяжелый шлейф его парфюма с нотами табака, но Мин даже не посмотрел на его губы. Он защелкнул замок и сел напротив.       Теперь блондин сидел, отвернувшись к иллюминатору и плотно натянув наушники. Бежевое кашемировое пальто защищало от прохлады, но внутри всё равно селился колючий, неприятный холод. Чимин лениво подпирал подбородок ладонью, наблюдая, как из чернильной темноты пригорода на них стремительно надвигается ночной Сеул.       Мегаполис горел, пульсировал и задыхался в собственном великолепии. С высоты птичьего полета он казался огромной, безумной микросхемой: бесконечные змеи автомобильных фар на мостах через реку Ханган, ядовито-зеленые и фиолетовые огни небоскребов Каннама, слепящие рекламные щиты. Город жил своей порочной, быстрой жизнью, которой было абсолютно плевать на их маленькую драму.       Суккуб скосил глаза вбок. Мин сидел в профиль к нему. Расслабленный парень в халате, который только что аккуратно целовал его в воде, исчез. Дон Мин снова надел свой привычный, непробиваемый мафиозный доспех. Его темный силуэт четко выделялся на фоне лобового стекла кабины. Он молча смотрел вперед, на приближающуюся посадочную площадку на крыше одного из высотных зданий синдиката, и на его лице не дрожал ни один мускул.       Когда вертолет мягко коснулся крыши небоскреба, лопасти еще не успели замедлить ход, а охрана Юнги уже слаженно открыла двери. Юнги отстегнулся первым, выбрался наружу и тут же обернулся к Чимину. Он протянул ему руку, помогая аккуратно спуститься на бетонную площадку, и уверенно придержал за локоть, защищая от резкого порыва ветра, поднятого винтом.       Они дошли до заведенного черного внедорожника, который уже ждал их с открытой дверью. Мин лично довел Чимина до машины, бережно, но твердо подталкивая к салону, и коротко бросил водителю: — Отвези его домой. В целости и сохранности.       Чимин замер у открытой двери, медленно повернув голову к дону. — А ты, значит, с нами не едешь, дон Мин? — вкрадчиво, с легкой, ядовитой улыбкой спросил блондин, в упор глядя в потемневшие глаза дона. — Срочные дела государственной важности? Или расписание пилотов снова поджимает?       Юнги лишь слегка прищурился, и на его губах скользнула та самая странная усмешка. — Именно так, Чимин-и. Дела, — ровно ответил Мин, слегка наклонив голову. — Отдыхай. Я позвоню.       Блондин молча сел в салон, и тяжелая дверь внедорожника с глухим хлопком отрезала его от мужчины. Машина плавно тронулась, увозя суккуба в темноту сеульских улиц, а Юнги остался стоять на крыше, доставая из кармана завибрировавший телефон. Очарование этой ночи окончательно разбилось вдребезги.       После того как внедорожник с Чимином скрылся за поворотом пандуса, Мин еще несколько секунд стоял на залитой холодным светом крыше. Пронизывающий ночной ветер трепал полы его расстегнутого темного пальто. Разблокировав экран телефона, он быстро набрал знакомый номер и пошел ко второму автомобилю, который охрана уже подогнала ближе к выезду.       Трубку сняли после второго гудка. В динамике послышался мягкий, сонный, но определенно довольный женский голос. — Ты поздно, Юнги-я. Я думала, ты уже не приедешь, — тихо промурлыкала Чхэвон. — Буду через двадцать минут. Жди, — коротко бросил Мин и отключил вызов, не дожидаясь ответа.       Он сел на заднее сиденье. Машина мягко сорвалась с места, покидая крышу небоскреба, и нырнула в бурлящий поток ночного Сеула. Юнги откинулся на кожаную спинку, устало прикрыв глаза. Огни большого города — неоновые вывески, фары встречных машин, ядовитый глянец рекламных щитов — смазанными цветными полосами ложились на его лицо через тонированное стекло. Мысли неохотно, но плавно переключались с колючего, пахнущего термальной водой суккуба на ту, к кому он ехал. Реальный мир возвращал свои права.       Седан бесшумно притормозил у закрытого въезда в элитный жилой комплекс в престижном районе Каннама. Охрана на воротах мгновенно узнала машину дона, и тяжелые кованые створки разошлись в стороны, впуская автомобиль на безупречно чистую внутреннюю территорию.       Юнги поднялся на бесшумном скоростном лифте на один из верхних этажей. Здесь царила абсолютная, дорогая тишина. Он подошел к массивной двери пентхауса и приложил палец к сенсорному замку — у него был полный доступ. Дверь мягко щелкнула, открываясь.       Внутри пахло тонким, сладковатым парфюмом с нотами пудры и спелой вишни. В прихожей горел приглушенный, рассеянный свет.       Чхэвон ждала его, оперевшись плечом о дверной косяк, ведущий в гостиную. Юнги невольно зафиксировал взглядом ее силуэт, и этот образ мгновенно вытеснил остатки мыслей о Чимине. Она была удивительно, кукольно красива. Миниатюрная, хрупкая брюнетка с идеально прямой челкой и гладкими, как шелк, черными волосами, каре которых едва доставало до изящных плеч. Ее кожа казалась почти фарфоровой, неестественно светлой, словно у благородной вампирши, напрочь лишенной загара. На этом бледном холсте лица особенно ярко выделялись пухлые, капризно приоткрытые губы, накрашенные ягодным тинтом, и темные, блестящие глаза-миндалины, в которых сейчас читалось мягкое, собственническое торжество.       На ней был короткий, шелковый халат нежно-розового цвета. Тонкая ткань мягко облегала ее аккуратную фигуру, подчеркивая тонкую талию и изящную линию бедер, а пояс был завязан небрежным узлом. Халат слегка соскользнул с одного плеча, обнажая хрупкую ключицу. — Ну надо же, сам дон Мин почтил меня своим визитом в третьем часу ночи, — Чхэвон лукаво улыбнулась, складывая руки на груди. Шелковые розовые рукава мягко колыхнулись. — Где ты пропадал? От тебя пахнет… лесом?       Юнги хмыкнул, закрывая за собой дверь. Он медленно снял пальто, не сводя с нее тяжелого, потемневшего взгляда, в котором снова разгорался привычный азарт. — Меньше вопросов, Чхэвон-а, — хрипло произнес Мин, делая шаг к ней и сокращая расстояние.       Чхэвон не отступила. Напротив, она чуть подалась вперед, впитывая его напор, как сухая земля впитывает влагу. Ее улыбка стала шире, обнажая ровные белые зубы, а в глазах на мгновение мелькнуло хищное любопытство, спрятанное за маской покорности. — «Меньше вопросов» — это не ответ, — прошептала она, когда Юнги оказался в опасной близости. Она потянулась рукой к его воротнику, кончиками пальцев очерчивая линию, где заканчивалась жесткая ткань рубашки и начиналась теплая кожа шеи. — Ты такой раздраженный, Юнги. Это из-за работы или кто-то посмел испортить тебе настроение?       Мин перехватил ее запястье. Его пальцы плотно обхватили тонкую кость, фиксируя ее на месте. — И то, и другое, — отрезал он, притягивая ее ближе так, что их дыхание смешалось. Аромат ее парфюма, сладкий, приторный, с нотками пиона — ударил в нос, контрастируя с тем лесным запахом, который, как она правильно заметила, все еще держался на его коже. — Перестань играть в допрос. Ты же знаешь, что меня это заводит только до определенного предела.       Чхэвон тихо засмеялась, глядя на него снизу вверх. Ее глаза-миндалины блестели в приглушенном свете гостиной. Она знала, как далеко может зайти, и знала, когда нужно отступить, чтобы не спровоцировать его. — Я просто забочусь о своем доне, — она слегка дернула плечом, позволяя халату сползти еще ниже, открывая вид на безупречную ложбинку между грудей. — Ты выглядишь так, будто тебе нужно… выпустить пар. Хочешь, я налью тебе виски? Или…       Юнги прищурился. Он видел этот кукольный фасад насквозь: за идеально уложенными волосами и ягодным тинтом скрывалась расчетливая натура, способная на любую низость ради того, чтобы удержаться рядом с ним. Но сейчас она была ему удобна. Она была идеальным отвлечением — предсказуемым, понятным и физически доступным.       Мин сделал еще один шаг, сокращая расстояние до минимума. Его терпение лопнуло быстрее, чем он рассчитывал. Одной рукой он рывком притянул Чхэвон за талию, прижимая к себе так плотно, что она охнула. — Я же сказал — не болтать, — прорычал он прямо в ее приоткрытые губы.       Его поцелуй был лишен нежности: это был акт власти, почти укус. Чхэвон ответила с готовностью, впиваясь ногтями в его плечи. Она знала, чего он ждет, и знала, как именно нужно подыграть, чтобы разжечь этот пожар до предела. Ее губы со вкусом ягодного тинта скользили по его рту, пока Юнги впивался в нее жадными, глубокими поцелуями, не давая ни секунды на передышку.       Его ладонь скользнула по шелку халата, скользя по бедру вверх, добираясь до обнаженной кожи. Он сжал ее бедро, оставляя на бледной коже красные следы от пальцев, и одним резким движением развязал небрежный узел пояса. Халат распахнулся, обнажая ее тело в тусклом свете гостиной.       Мин не отрывался от ее губ, продолжая целовать ее так, словно хотел выпить до дна. Он подхватил ее под колени, вынуждая вскрикнуть от неожиданности, и в два шага отнес к массивному кожаному креслу. Он усадил ее на пол, заставляя оказаться на коленях прямо перед собой.       Чхэвон, тяжело дыша, посмотрела на него снизу вверх. В ее глазах не осталось и следа от привычной маски, только дикий, почти животный азарт. Юнги расстегнул ремень брюк, не сводя с нее тяжелого, потемневшего взгляда. — Ты знаешь, как я люблю, — хрипло бросил он.       Когда она коснулась его, дон запрокинул голову, и в комнате раздался его глухой стон, перемешанный с тяжелым дыханием. Он сжал пальцы в ее волосах, направляя ее движения, задавая требовательный ритм. Каждое ее движение отдавалось в нем электрическим разрядом, вытесняя остатки рассудка. Он был сосредоточен лишь на ощущении ее горячего рта и того, как она, повинуясь его нажиму, старалась угодить ему, становясь инструментом его разрядки.       Чхэвон старалась — она двигалась рвано, жадно, вбирая его в себя так глубоко, как только позволяло положение, и каждый раз, когда он подавался вперед, она издавала приглушенные, сдавленные звуки. Юнги наблюдал за ней сверху: как капли пота блестят на ее фарфоровой коже, как расширяются ее темные зрачки, как она, несмотря на его ритм, который становился всё неистовее, пытается подстроиться под него.       Юнги двигался бедрами навстречу, не в силах больше сдерживаться. Его дыхание стало прерывистым, рычащим. Он чувствовал, как внутри закипает напряжение, доходя до критической точки.       Его пальцы, запутавшиеся в ее волосах, сжались в кулак, когда он почувствовал, как пульсация внутри него стала невыносимой. Юнги запрокинул голову, и с его губ сорвался низкий, вибрирующий стон. Он сделал еще несколько финальных, глубоких толчков, вдавливаясь в нее, пока не ощутил, как его собственное тело содрогается от долгожданной, резкой разрядки. Мин отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на Чхэвон, которая замерла на коленях, выглядя донельзя удовлетворенной своей ролью.       В тишине гостиной, нарушаемой только их сбивчивым дыханием, дон наконец почувствовал, как ярость, копившаяся весь день, сменилась пустой, холодной тишиной. Но даже здесь, глядя на нее, он не мог избавиться от навязчивого ощущения, что это было лишь временным обезболивающим. Он медленно разжал пальцы, запуская ладонь в гладкие волосы Чхэвон, и мягко, почти рассеянно, погладил ее по голове. Она замерла, прикрыв глаза, явно наслаждаясь переменой его настроения.       Мин провел большим пальцем по ее припухшим губам, стирая след ягодного тинта. Девушка подалась навстречу его руке, тихо мурлыкнув, и Юнги, не отрывая взгляда от ее лица, медленно опустил ладонь ниже, очерчивая контурами пальцев изгиб ее груди. Его прикосновения стали уверенными, размеренными, лишенными прежней резкости. Чхэвон была довольна — она чувствовала, как дон Мин окончательно оттаял, переключившись в режим, который она любила больше всего.       Она грациозно поднялась с колен, не сводя с него торжествующего взгляда. Сделав пару шагов к бару, девушка наполнила стакан виски и вернулась, небрежно усаживаясь прямо на колени Юнги. Он притянул ее за бедра, широкой ладонью медленно поглаживая нежную кожу, ощущая под пальцами шелковую теплоту.       Она сделала пару глотков, смакуя обжигающий напиток, а затем, едва заметно улыбнувшись, набрала виски в рот. Мин подался вперед, принимая ее губы в ответном движении, и она перелила алкоголь ему в рот. Вкус терпкого, дорогого виски смешался с их дыханием.       Юнги подхватил ее под спину, поднимаясь с кресла. Не прерывая требовательного поцелуя, он властным шагом перенес её в спальню. В тусклом свете, проникающем из коридора, он опустил её на широкую кровать, и мягкий шелк простыней встретил их как нельзя кстати.       Не теряя ни секунды, Мин плавно вошел в неё, чувствуя, как она плотно, горячо обволакивает его, и на мгновение замер, давая им обоим привыкнуть к этому ритму и глубине. В комнате царил полумрак, лишь тени метались по стенам, подчеркивая их сплетенные силуэты.       Девушка вскрикнула, прогибаясь в спине, и ее пальцы вцепились в его плечи, впиваясь ногтями в плотную ткань рубашки, которую он даже не удосужился полностью снять. Она двигалась ему навстречу, инстинктивно подстраиваясь под его напор. Ее тело было для него податливым, но требовательным инструментом — она знала, что именно нужно делать, чтобы удерживать его интерес.       Юнги начал двигаться увереннее. Его толчки были глубокими и размеренными. Он наблюдал за тем, как при каждом движении ее грудь вздымается, как она кусает губы, пытаясь сдержать стоны, которые в этой тишине звучали особенно провокационно. Он чувствовал, как внутри него снова разгорается то самое пламя. — Смотри на меня, — негромко приказал он, и девушка, часто дыша, распахнула свои темные глаза.       Он сменил угол, входя глубже, так, что Чхэвон едва слышно всхлипнула, когда он задел самую чувствительную точку. Юнги чувствовал, как она сжимается вокруг него, как ее дыхание становится рваным и сбивчивым. Он двигался плавно, но властно. От каждого его прикосновения, от каждого движения его бедер, Чхэвон теряла остатки самообладания, превращаясь в податливый шелк в его руках.       Его рука скользнула по ее животу, очерчивая линию бедер, и задержалась там, где они соединялись. Он видел, как она плывет, как ее кожа покрывается легким румянцем, как она окончательно теряет связь с реальностью, полностью растворяясь в этом ритме.       Когда Чхэвон начала сбиваться на короткие, отрывистые вскрики, Мин понял, что она на грани. Он перехватил ее руки, прижимая их к простыням над головой, и увеличил темп. Его движения стали жесткими, уверенными, доводя ее до самого пика.       Когда она забилась под ним, отдаваясь волне оргазма, он не остановился — он довел их обоих до предела, вкладывая в финальные толчки всю накопившуюся энергию.       Через мгновение он замер, тяжело опираясь на локти и глядя в ее расфокусированный, удовлетворенный взгляд. В комнате снова повисла тяжелая, густая тишина. Юнги медленно выдохнул, чувствуя, как по венам разливается приятная тяжесть. Он добился того, чего хотел: его мысли очистились, а навязчивый образ перестал иметь власть над его сознанием. Чхэвон была довольна, он — спокоен. Большего от этой ночи он и не ждал.        Они лежали на расстоянии друг от друга, разделенные невидимой, но глухой стеной. Юнги закинул руку за голову, молча глядя в темный потолок, где тени от уличных фонарей вычерчивали ломаные узоры.       Чхэвон приподнялась на локте. Шёлковое одеяло лениво сползло вниз, обнажая её безупречные, фарфоровые плечи. Её ладонь мягко легла на его грудь — кончики аккуратных пальцев медленно, почти невесомо очерчивали контуры мышц, задерживаясь на рваных старых шрамах. Юнги не шелохнулся. Он позволял ей эти привычные касания, но внутри него продолжала пульсировать ледяная отчужденность.       Не говоря ни слова, дон резким, точным движением поднялся с постели. Накинув темный халат, он вышел в полумрак гостиной.       С глухим стуком стекло встретилось с хрустальным графином Мин налил себе виски, даже не притрагиваясь ко льду.       Чхэвон подождала немного и бесшумно последовала за ним. Она нашла его у огромного панорамного окна. Он стоял неподвижно, засунув одну руку в карман халата, и тяжелым взглядом смотрел на пульсирующий внизу ночной Каннам. — У тебя что-то случилось, — негромко, утвердительно произнесла она, останавливаясь в паре шагов. — Ты сегодня не такой, как обычно. Проблемы по синдикату? Или… я могу чем-то помочь?       Мин коротко, почти насмешливо ухмыльнулся, не оборачиваясь к ней. — Проблемы — это часть моей жизни, Чхэвон-а, — отозвался он низким, вибрирующим голосом, отпивая виски. — И ты прекрасно знаешь, что я не привык перекладывать их на чужие плечи.       Она сделала шаг ближе, кожей ощущая, какой холод и безразличие исходят от его прямой, монолитной спины. — Я не перекладываю, я предлагаю опору, — мягко, с безупречной выдержкой возразила она. — Ты слишком долго держишь всё под контролем. Нельзя вечно быть из камня, Юнги. Я ведь вижу, когда тебя что-то гложет. — Хватит. — Я всегда на твоей стороне, ты же знаешь, — Чхэвон подошла почти вплотную, положив ладони на его плечи и пытаясь пробиться сквозь эту глухую стену. Под её пальцами перекатывались каменные, напряженные мышцы. — Больше никто в этом городе не знает тебя так, как я. Никто не видел тебя настоящим. Разве этого мало?       Юнги молчал. Он медленно вращал стакан в руке, наблюдая, как янтарный алкоголь плещется о стенки, ловя редкие неоновые блики с улицы. Её слова были правильными, выверенными, идеальными для женщины его статуса. Но именно эта стерильная, предсказуемая идеальность сейчас до скрежета зубов резала слух.       Чхэвон замолчала, тяжело дыша и вглядываясь в его непроницаемый профиль, ожидая хоть какого-то ответа.       Дон медленно повернулся к ней. Его лицо оставалось застывшей, глухой маской, но взгляд скользнул куда-то мимо неё, в пустое пространство над её головой. Он не хотел срываться на ней — Чхэвон не заслужила его злости. Напротив, он ценил её преданность. Сделав шаг вперед, он привлек её к себе за плечи, наклонился и коротко, невесомо прижался губами к её макушке.       Затем он отпустил её и отошел обратно к панорамному окну, занимая прежнюю позию и утыкаясь взглядом в бесконечный поток машин внизу. — Иди спать, — тихо, с удушающим безразличием в голосе приказал он. — Мне нужно побыть одному.       После короткого «Иди спать» в гостиной повисла звенящая, почти осязаемая тишина. Чхэвон замерла. В её мире, где визиты дона были редкими, выверенными праздниками, эти слова прозвучали как внезапный холодный душ. Они виделись всего несколько раз в месяц, и каждая такая ночь была для неё негласным подтверждением её эксклюзивного статуса. То, что он отсылал её сейчас вызывало глухое непонимание. Ей было чертовски обидно. Что изменилось за те часы, пока она его ждала?       Сделав мягкий шаг вперед, Чхэвон осторожно приблизилась к нему со спины. Её ладони легли на его широкие, напряженные лопатки, а затем она обняла его торс, прижимаясь щекой к плотной ткани его рубашки. — Юнги… — её голос прозвучал тихо, но в нём отчетливо угадывалось напряжение. — Что произошло? Мы ведь всегда остаемся вместе. Я ждала тебя всю неделю, ты приехал посреди ночи… и теперь просто отправляешь меня в спальню одну? Я сделала что-то не так?       Мин замер, чувствуя кожей тепло её тела сквозь тонкий розовый шёлк халата. Её парфюм с нотами вишни сейчас казался слишком приторным, удушающим. Внутри него не шевельнулось ничего, кроме глухого, давящего желания тишины и одиночества. Он медленно прикрыл глаза, чувствуя, как в висках начинает стучать тяжелая, пульсирующая усталость. Он ценил Чхэвон за её ум и умение не задавать лишних вопросов, но его лимит терпения на эту ночь был полностью исчерпан суккубом.       Мин мягко перехватил её запястья и медленно убрал её руки со своей талии и сделал полшага в сторону, разрывая контакт и по-прежнему не оборачиваясь лицом к ней. — Чхэвон-а, — голос дона прозвучал глухо,. — Пожалуйста. Просто иди спать. Мне нужно подумать, и сейчас присутствие кого-либо в одной комнате со мной просто невыносимо. Не ищи здесь двойного смысла, мне просто нужна эта ночь в абсолютной тишине.       В его тоне, несмотря на слово «пожалуйста», было столько холода, что Чхэвон мгновенно поняла: черту переходить нельзя. Она пристально, с глубоким недоумением посмотрела на его прямую, непроницаемую спину. Гордость взяла верх. — Хорошо, — спокойно, с легкой прохладой ответила она.       Шелест её розового халата стих, когда она развернулась и ровной, грациозной походкой скрылась в спальне, мягко прикрыв за собой массивную дверь.       Юнги остался стоять у панорамного окна, невидящим взглядом наблюдая, как неоновые огни Каннама размываются в стекле. Когда щелчок замка подтвердил, что он остался один, Мин глубоко, шумно выдохнул, словно сбрасывая с плеч тяжелый невидимый бронежилет.       Он залпом допил остатки виски, чувствуя, как алкоголь привычно обжигает горло, и направился в ванную. Под струями горячей, а затем ледяной воды дон отчаянно смывал с себя этот вечер: аромат пудры и вишни, податливое тепло шёлка и саму память о прошедшем часе. Ему нужно было очиститься, но даже ледяной душ не помогал — перед глазами всё равно намертво стоял образ мокрого блондина, выходящего из термального бассейна с торжествующим вызовом в глазах.       Выйдя в гостиную, Юнги застегнул рубашку, накинул темное пальто и подошел к столу. Он взял ручку и на небольшом листке из блокнота размашистым почерком черкнул всего две строчки: «Чхэвон-а, возникли срочные дела по синдикату, пришлось уехать раньше. Позвоню».       Короткая, стерильная ложь. Этого было достаточно, чтобы сохранить её лицо.       Юнги быстро вышел из пентхауса. В лифтовом холле прохладный воздух наконец-то ударил в лицо, принося долгожданное облегчение. На ходу достав телефон, он набрал номер начальника охраны: — Спускаюсь. Машину к подъезду. Едем в особняк.       Через пять минут седан уже бесшумно покидал территорию элитного комплекса. Водитель молча вел машину по пустынным ночным проспектам, даже не смея взглянуть на босса в зеркало заднего вида.       Мин сидел на заднем сиденье, глубоко откинувшись на кожаную спинку. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки и ослабил узел галстука, но избавиться от ощущения удушья так и не смог. Прикрыв глаза, он мерно постукивал пальцами по подлокотнику, безуспешно пытаясь остановить хаос в собственной голове. Для дона мафии ментальный хаос всегда означал слабость, а слабость в его мире приравнивалась к смерти.       Вся жизнь Мин Юнги до сегодняшнего дня была подчинена строгой, почти стерильной прагматичной логике. Он привык держать в железном кулаке абсолютно всё: от контрабандных поставок оружия и финансовых потоков синдиката до малейших проявлений собственных эмоций. И эта система работала безупречно. До Чимина его реальность оставалась предельно ясной, безопасной и, честно говоря, довольно хорошей.       В ней всегда присутствовали женщины. Девушки, которых он знал годами, ценили его статус, дорожили его доверием и никогда не переступали черту. С ними всё было правильно, спокойно и предсказуемо. Кому-то из них он что-то обещал, с кем-то просто делил постель, но там никогда не водилось места капризам или громким сценам. И уж точно ни одна из его женщин никогда не позволяла себе смотреть на других мужчин — в этом Юнги был уверен железобетонно. Для человека, который каждый день ждал ножа в спину от врагов, такая предсказуемость в тылу была единственным способом удерживать власть и сохранять рассудок.       Особенно на этом фоне выделялась Чхэвон. Из всего своего окружения с ней он виделся чаще всего. Юнги и сам толком не знал, почему среди десятков других выбрал именно её. Наверное, потому что эта двадцатичетырехлетняя наследница неприлично богатой семьи, получившая блестящее университетское образование, обладала редким даром — деликатностью. Она была чертовски умна и всегда знала, когда нужно промолчать, а когда мягко найти к нему подход. Рядом с ней он мог на час опустить щиты и просто выдохнуть, зная, что эта связь понятна, безопасна и никогда не пошатнет его империю.       Но стоило ему сегодня оказаться в её постели, как вся эта выверенная, правильная жизнь превратилась в пресную бутафорию. Юнги искал в привычной женщине спасения от чужого дурмана, а получил лишь острое, раздражающее осознание: мыльный пузырь лопнул.       Вместо успокоения перед глазами упрямо, наперекор любому здравому смыслу, вспыхивали одни и те же кадры из бамбукового спа. Янтарные блики на термальной воде. Влажные, искусанные губы блондина и его круглые от шока глаза, когда их злая схватка в бассейне внезапно превратилась во что-то тягучее, глубокое и настоящее.       Мин нахмурился, глухо выругавшись про себя, и открыл глаза, утыкаясь хмурым взглядом в проплывающие мимо ночные пейзажи. Его до безумия злило собственное бессилие перед этой ситуацией. Этот колючий, наглый суккуб не просто нарушил его покой — он переписал правила игры, ворвавшись в систему его шестеренок наглым ломом. Чимин не собирался подчиняться. Он кусался, искушал и умудрялся выбивать почву из-под ног дона всего одним дерзким взглядом.       Юнги вообще привык судить о вещах трезво. Две недели случайного знакомства не могли перевесить годы выстроенной реальности, и он не собирался ломать свою жизнь ради спонтанного увлечения. У него были свои цели, обязательства перед кланом и жестокая криминальная мясорубка, в которой любая потеря контроля каралась смертью. Чимин изначально был для него лишь временной вспышкой, красивым, но опасным искушением, которое нужно было просто перетерпеть и подчинить себе. Дон Мин умел укрощать строптивых, это была его работа.       Но этот суккуб ломал любые привычные сценарии. Самое паршивое заключалось в том, что Юнги, вопреки всей своей осторожности и инстинкту самосохранения, отчаянно хотел продолжения этой игры. Ему впервые за долгие годы было абсолютно плевать на последствия, и это пугало сильнее всего. Чимин будил в нём что-то дикое, первобытное, то, что Юнги годами закатывал под бетон своей ледяной дисциплины. Рядом с ним дон переставал быть просто расчетливой функцией клана.       Машина плавно свернула с шоссе, направляясь в сторону закрытого загородного особняка. Мысли Юнги окончательно замкнулись на одной четкой, упрямой траектории, из которой уже невозможно было вырваться. Он вытащил из кармана телефон, скользнул взглядом по темному экрану блокировки и, так и не набрав сообщение, убрал его обратно.       Логика Юнги была железной, а мотивы защиты своего мира — абсолютно оправданными. Но почему-то прямо сейчас, когда седан въезжал на территорию его личного дома, в груди упрямо и очень неприятно щемило. И этот глухой, давящий спазм пониже ребер напрочь отказался подчиняться логике, наглядно доказывая, что против Чимина у его безупречного разума просто нет иммунитета.

***

      Утро в Сеуле наступало неохотно, медленно пробиваясь сквозь серую дымку смога и подсвечивая стеклянные фасады небоскребов холодным, блеклым золотом. Город просыпался, наполняясь привычным гулом далеких автострад, но в загородном особняке дона Мина по-прежнему царила глухая, почти оторванная от остального мира тишина.       Юнги открыл глаза за несколько минут до звонка будильника. Сон был рваным и не принес долгожданного облегчения, но многолетняя привычка взяла верх: он поднялся с постели сразу же, без секундной заминки. В просторной ванной комнате, отделанной темным мрамором, он долго умывался ледяной водой, смывая остатки тяжелой ночи, а затем привычным, точным движением зачесал назад влажные темные волосы.       Сегодня ему не хотелось надевать удушающий официальный костюм. Вместо этого Юнги выбрал плотные черные брюки классического кроя и свободный кашемировый свитер глубокого графитового оттенка с мягким V-образным вырезом, который слегка обнажал ключицы и подчеркивал его широкие плечи. Выглядел он собранно, дорого, но без лишнего официоза.       Когда он спустился на просторную, залитую утренним светом кухню, на массивном острове из светлого камня его уже ждал завтрак, приготовленный личным поваром: легкий омлет с зеленью и свежие тосты. Юнги проигнорировал еду, сразу потянувшись к старой медной турке. Процесс ручной варки всегда был для него своего рода медитацией. Движения оставались точными, механическими: засыпать темные, пахнущие горьким шоколадом зерна в ручную кофемолку, слушать этот плотный, успокаивающий хруст под пальцами. Пересыпать порошок, залить ледяной водой и поставить на слабый огонь. Мин неподвижно стоял у плиты, не сводя тяжелого взгляда с темнеющей жидкости, ловя момент, когда кофейная пенка начнет лениво подниматься к краям.       Он только успел перелить обжигающий кофе в чашку и сделать первый глоток, как тишину нарушил вибрирующий звук телефона. Звонил Намджун.       Юнги принял вызов, удерживая чашку в руке, и прижал трубку к уху. — Хён, доброе утро. Есть новости, — голос Намджуна в динамике звучал хрипло, но предельно сосредоточенно. — Наши люди проверили портовые логистические узлы. Появилась зацепка по поводу Джеймсона. Пару часов назад всплыл след на одном из его закрытых складов за городом, в районе Ичхона. Есть высокая вероятность, что там держат его груз или людей, которые знают, где он сам прячется.       Мин слегка прищурился, глядя в панорамное окно кухни на ухоженный сад. — Вылазку планируете? — коротко спросил он. — Да. Идеально пойти туда после заката, часам к девяти вечера, чтобы не привлекать лишнего внимания патрулей. Сокджин уже проверяет чертежи здания и подъездные пути. Что думаешь?       Юнги на секунду задумался, взвешивая риски. Джеймсон был скользкой тварью, и это могла быть как реальная наводка, так и грамотно расставленная ловушка. — Одобряю, — ровно ответил дон. — Собирайте людей, чтобы в восемь вечера уже заехали за мной. Мне плевать, застанем мы там самого Джеймсона или нет, главное вытрясти из этого места любую новую инфу или документы. Но безопасность — в приоритете. Мне не нужны лишние трупы из-за одной зацепки. — Понял. Всё сделаем, — отозвался Намджун, и связь прервалась.       Юнги опустил телефон на каменную столешницу и замер, продолжая анализировать ситуацию. Но стоило ему сделать очередной глоток из чашки, как тихие, едва слышные шаги на лестнице заставили его внутренне подобраться.       Чимин стоял в дверях, небрежно оперевшись плечом о косяк. На нём был просторный домашний шелковый халат, и этот контраст вчерашней роскоши и сегодняшнего холодного утра — сразу задал тон. Волосы блондина были слегка растрепаны после сна, а в темных глазах, вопреки утренней лени, горел опасный, оценивающий огонек.       Дон замер с чашкой в руке. На мгновение на кухне воцарилась тишина, в которой отчетливо слышался тихий гул закипающей на плите турки. Они смотрели друг на друга, словно два хищника, которые делят одну территорию, но никак не могут определиться с правилами игры. — Доброе утро, — сказал Юнги. — Доброе утро, дон Мин, — Чимин слегка улыбнулся. Его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости сквозила чистая, концентрированная ирония. Он медленно прошел вглубь кухни, шурша полами халата, и остановился у кухонного острова. — Надо же, ты выглядишь уставшим. Дела синдиката отнимают много времени, да?       Мин прищурился, делая глоток кофе и не сводя с него тяжелого взгляда. Он слишком хорошо знал этот тон. — К чему сарказм, Чимин? — ровно спросил Мин, ставя чашку на камень. — У меня были планы. Пришлось отлучиться. — Отлучиться? — суккуб коротко, звонко рассмеялся, но улыбка не задела его глаз. Он подался вперед, опираясь ладонями о столешницу и сокращая расстояние между ними. — Знаешь, Юнги, ты можешь рассказывать сказки про срочные дела клана Намджуну или кому угодно еще. Но у тебя на шее след от чужого тонального крема, а воздух на кухне пахнет приторной вишней и пудрой. Очень… рабочий выезд был?       Юнги внутренне выругался. Он ведь смывал этот чертов запах под ледяным душем, но от суккуба невозможно было скрыть такие вещи — Чимин читал его, как открытую книгу. Но Мин не привык оправдываться. Он остался стоять неподвижно, удерживая каменную осанку. — Я не отчитываюсь перед тобой, где и с кем провожу свои ночи, — глухо и жестко отчеканил Юнги. — Вчерашний вечер был для тебя. А то, что происходит после — моя личная жизнь. Если я сказал, что был занят, значит правда был занят.       Эти слова должны были прозвучать как финал разговора, но блондина они только задели за живое. В его груди вспыхнула та самая гордая, колючая злость. Вчера этот человек возил его на вертолете, устраивал роскошный ужин в облаках, заставлял чувствовать себя особенным и единственным в этом безумном мире… а ночью просто уехал к кому-то. — Личная жизнь? — суккуб резко выпрямился, и его взгляд стал ледяным. — Разумеется. Дон Мин берет от жизни всё. Вчера — экзотическое развлечение на вертолете, сегодня ночью — привычный, удобный комфорт, а утром — кофе в одиночестве. Безупречный баланс. Только не думай, что я буду играть роль игрушки, которая ждет твоего возвращения и делает вид, что ничего не замечает. — Чимин, прекрати, — в голосе дона проступило глухое раздражение, но где-то глубоко внутри, вопреки всей логике, его дико цепляла эта реакция. Его цепляло то, что Чимину не плевать. Что этот дерзкий блондин кусается и требует своего, ломая мафиозную автономию. — Я и не начинал, — он скрестил руки на груди, вздернув подбородок. В этот момент он выглядел невероятно гордым и недосягаемым, несмотря на домашний халат. — Уезжай куда хочешь и к кому хочешь. Мне всё равно. Но не нужно устраивать для меня показательные праздники, если через час ты сбегаешь смывать мой запах в чужую постель. Это дешево, Юнги. А ты ведь у нас дорогой дон.       Он развернулся, собираясь уйти, но Мин в один шаг преодолел разделявшее их расстояние. Его пальцы железной хваткой сомкнулись на запястье Чимина, останавливая его. Скоростная реакция, жесткий контроль — Мин дернул его на себя, заставляя обернуться. — Пусти, — процедил блондин, глядя прямо в потемневшие глаза напротив. — Не пущу, — тихо, с опасным затишьем в голосе ответил Юнги. Под его пальцами бешено бился пульс блондина. — Послушай меня сюда. Я ни перед кем не оправдываюсь. Но если ты думаешь, что вчерашнее было просто «показательным праздником», ты чертовски плохо меня знаешь.       Они стояли так близко, что Юнги снова почувствовал этот проклятый, чистый запах лесной свежести, который шёл от кожи Чимина — запах, который он безуспешно пытался выжечь всю ночь.       Но он только сильнее сжал ладонь на его запястье, чувствуя, как внутри так же закипает глухое, праведное раздражение. Он всю ночь не спал, ломал себя, ушел от той девушки посреди ночи, потому что перед глазами стоял этот невыносимый блондин, а в ответ получал только яд. — Чимин, послушай меня, — дон сделал шаг вперед, заставляя парня прогнуть спину и упереться поясницей в край каменного острова. Мин наклонился к самому его лицу, чеканя каждое слово. — Ты вообще бываешь счастлив? Тебе в этой жизни можно хоть чем-то угодить? Вчера я поднял ради тебя вертолёт. Я устроил ужин, притащил тебя в этот чертов спа, закрыл весь комплекс… Любой другой на твоем месте был бы благодарен и ценил то, что для него делают. Но что я вижу утром? Опять этот твой взгляд? Опять эти недовольные губы? Мы снова ругаемся? Из-за чего на этот раз, а?       Блондин даже не моргнул. Он только дернул подбородком, упрямо встречая его потемневший, властный взгляд. Чимин зло, надменно усмехнулся, хотя пальцы свободной руки судорожно сжались в кулак, сминая дорогую шёлковую ткань халата. — Благодарен? — он выплюнул это слово прямо ему в губы. — О, простите меня, великий дон Мин! Я должен был упасть тебе в ноги? Сказать спасибо за то, что ты купил мне вечер, как красивой игрушке, а потом поехал отмечать свою щедрость с кем-то другим? Да кто ты такой, чтобы я перед тобой отчитывался, радоваться мне или плакать?       Суккуб резко, со всей силы рванул руку на себя. Юнги не ожидал такого яростного отпора и на секунду ослабил хватку. Блондин мгновенно освободил запястье и отступил на шаг, взмахнув полами халата. Он начал нервно мерить шагами пространство кухни, то взъерошивая свои светлые волосы, то резко разворачиваясь на пятках. — Ты думаешь, если у тебя есть деньги и вертолёты, ты можешь крутить людьми как хочешь? — он остановился, тяжело дыша и указывая на Юнги пальцем. Его глаза лихорадочно блестели. — Поиграл со мной вечером, потешил свое эго, а ночью уехал, туда, где явно привычнее? А утром вернулся обратно к своей «проблеме» Чимину? Ты эгоист, Мин Юнги! Самовлюбленный, избалованный эгоист, который привык, что весь мир пляшет под его дудку!       Юнги стоял неподвижно, но его челюсть судорожно сжалась, а на шее вздулась вена. Эта тирада била прямо по его самолюбию. Никто и никогда не смел кричать на него на его собственной кухне. Никто не смел называть его эгоистом. Но этот невыносимый мальчишка делал это с таким бесстрашием, что у дона внутри всё переворачивалось. Его злило это до безумия, но одновременно… боже, как же его это манило.       Мин медленно, пугающе плавно двинулся на него. Его осанка оставалась безупречной, но в каждом движении читалась опасная сила хищника. — Следи за языком, Чимин, — тихо, предупреждающе произнес Юнги, сокращая расстояние. — Ты забываешься. Ты стоишь в моем доме. — И что ты мне сделаешь? — суккуб не отступил ни на сантиметр. Когда Юнги подошел вплотную, Чимин демонстративно ткнул его пальцем прямо в грудь, туда, где под графитовым кашемиром свитера глухо и быстро билось сердце дона. — Прикажешь своим людям выкинуть меня? Да давай! Сделай это! Потому что я не буду притворяться твоей удобной куклой. Ты привык к тем, кто заглядывает тебе в рот и боится твоего взгляда. Так вот найди себе другую аудиторию для своих королевских жестов, дон Мин.       Суккуб попытался обойти его, задев плечом, но Юнги среагировал молниеносно. Он перехватил его за талию, жестко и безапелляционно прижимая обратно к себе. Рука Мина легла на его поясницу, намертво фиксируя хрупкое тело, а вторая ладонь взлетела вверх, пальцы грубовато, но надежно обхватили подбородок Чимина, заставляя его задрать голову.       Они снова оказались в этой опасной, интимной близости, где дыхание смешивалось, а между телами искрило так, что казалось, воздух вокруг сейчас вспыхнет. Чимин яростно хватал ртом воздух, его грудь вздымалась, касаясь груди Юнги, а в глазах метался дикий, гордый огонь. — Хватит бегать от меня, — прорычал дон, глядя прямо в его искусанные, злые губы. — Хватит устраивать эти сцены. Ты никуда отсюда не уйдешь, пока я сам этого не захочу. И прекрати нести чушь про чужие постели. Вчерашний вечер был для тебя. И если бы мне было плевать, я бы сейчас не стоял здесь и не слушал твои крики. — Тогда почему ты уехал? — вдруг тихо, с какой-то отчаянной, сокрушительной искренностью спросил блондин, и его голос на секунду дрогнул, обнажая всю ту обиду, которую он так тщательно прятал за своей язвительностью.       На секунду на кухне воцарилась оглушительная тишина. Юнги резко отпустил его и отступил на шаг, прикрыв лицо руками и тяжело выдохнув. Он заходил по кухне, не зная, куда деть собственные руки, и заговорил тихо, но с такой вибрирующей раздраженностью на самого себя, что челюсть сводило: — Да потому что ты с ума меня сводишь, Чимин! — дон резко развернулся к нему, упрямо вскинув голову, его глаза лихорадочно блестели. — Ты хоть сам понимаешь, что ты со мной делаешь? Мои правила, мой контроль, всё, чем я жил — всё летит к чертям, стоит тебе просто оказаться рядом! Я уехал, потому что мне нужно было выдохнуть. Мне нужно было прийти в себя! Ты это хотел услышать, да?!       Суккуб горько, едва заметно усмехнулся. Он сделал медленный, уверенный шаг вперед, сокращая расстояние, и с силой ткнул пальцем Юнги прямо в грудь, заставляя того заткнуться. — И как, управился? — шёпотом, но с такой леденящей гордостью спросил блондин, что это слово полоснуло по ушам. — Сбежал туда, где легко и понятно? Смыл мой запах, спрятался за своими делами, а утром вернулся как ни в чем не бывало? Ты просто трус, Мин Юнги. Самовлюбленный эгоист.       Дон резко, в одно движение перехватил его руку за запястье и снова рванул на себя так жестко, что суккуб практически врезался в его грудь. Юнги навис над ним, тяжело дыша ему прямо в губы, а его пальцы сжались на тонкой коже до белых костяшек. — Замолчи, Чимин… Просто замолчи, — глухо, сдерживая рык, процедил он, удерживая его лицо в считанных сантиметрах от своего. — Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Не смей устраивать мне здесь индульгенцию. Ты ничего не знаешь. — Я знаю главное, — Чимин рванул руку, медленно и с поразительным обаянием освобождая запястье из его железной хватки.       Он отступил на шаг, плавно запахивая полы своего шелкового халата, словно выстраивая между ними глухую стену. На его лице не осталось ни одной живой эмоции. — Вчера ты устроил весь этот праздник с вертолетом и ужином только для себя. Для своего эго. Чтобы доказать самому себе, что ты можешь купить мои чувства, а потом просто оставить меня в темноте.       Блондин демонстративно повернулся к нему спиной и с легким стуком поставил чашку на каменный остров, давая понять, что этот разговор окончен.       Юнги стоял посреди кухни, шумно глотая воздух. На его шее вздулась вена, а сердце готово было пробить ребра — этот дерзкий, невыносимый суккуб без единого крика, одними лишь тихими словами в пух и прах разнес его хваленую выдержку. — Чимин, прекрати этот цирк, — он сделал шаг вперед, снова сокращая расстояние. — Ты ни черта не знаешь! Не смей говорить со мной в таком тоне, будто ты уже всё про меня понял! — Я всё про тебя понял еще в самый первый день, — отчеканил Чимин, не отступая ни на сантиметр и глядя ему прямо в потемневшие глаза. — Ты просто избалованный мальчик в дорогом костюме, который хочет, чтобы все игрушки принадлежали только ему. Но со мной этот номер не пройдет. А теперь оставь меня. Пожалуйста я хочу позавтракать в тишине без тебя и без твоего конвоя.       Мин на секунду просто лишился дара речи. — Мне уйти? Чимин, ты ничего не перепутал? Вообще-то, если ты вдруг забыл, это мой дом. Это моя кухня. И этот завтрак, между прочим, тоже приготовили для меня. Ты стоишь на моей территории и пытаешься указывать мне, где мне находиться?       Суккуб даже бровью не повел. Он медленно повернул к нему голову, окинув Юнги ледяным, безупречно-спокойным взглядом: — Отлично. Кухня твоя, дом твой, завтрак твой. Поздравляю, дон Мин, всё принадлежит тебе. Приятного аппетита. Надеюсь, ты получишь огромное удовольствие от своего абсолютного контроля.       С этими словами Чимин демонстративно отошел к противоположному краю каменного острова, скрестив руки на груди.       Юнги почувствовал, как от этой тихой, удушающей иронии у него внутри окончательно срывает все предохранители. Его взбесило это так, что в глазах потемнело. Больше всего на свете ему сейчас хотелось схватить этого упрямого блондина, встряхнуть и заставить забрать свои слова обратно, но гордость внутри орала, что нужно немедленно прекратить этот затянувшейся кошмар. — Невыносимый… — глухо процедил Юнги, судорожно сжав челюсть.       Он резко шагнул к столу, практически вырвал из холдера свою чашку со свежесваренным кофе, едва не плеснув обжигающую жидкость на пальцы, и круто развернулся на пятках. Шурша плотной тканью брюк, Юнги размашистым, злым шагом направился прочь из кухни, на ходу вытаскивая из кармана брюк пачку сигарет и серебряную зажигалку.              Юнги с силой задвинул стеклянную дверь балкона, но даже толстое стекло не могло заглушить то удушающее чувство, которое Чимин оставил у него внутри. Мин нервно вытащил сигарету, пальцы слегка подрагивали от скрытой ярости. Он чиркнул серебряной зажигалкой раз, другой — колесико прокручивалось вхолостую, заставляя его раздраженно чертыхнуться себе под нос. На третий раз огонь наконец вспыхнул.       Он жадно затянулся, облокотившись о каменные перила и глядя на прохладный утренний Сеул, но перед глазами всё ещё стояло это гордое, невыносимое лицо. — «Пожалуйста, без тебя и конвоя», — зло, вполголоса передразнил Юнги, выдыхая густой дым. — Надо же, какая госпожа у нас тут выросла за две недели. Сама святость. Самый умный, самый правильный…       На балконе утренний воздух был приятно прохладным, но дон этого почти не замечал. Он снова жадно затянулся, удерживая дым в легких, и медленно выдохнул его в сторону неба Сеула. Никогда еще в собственной жизни он не чувствовал себя настолько… выбитым из колеи. Каждая фраза Чимина, его ледяной взгляд, это наглое «дон Мин» — всё продолжало пульсировать в висках тяжелыми ударами.       Дон сделал большой глоток кофе, чувствуя, как обжигающая горечь немного приводит в чувство. Намджун прав, вылазка на склад Джеймсона сегодня вечером — это именно то, что ему нужно. Работа. Жесткая, опасная реальность, где правила диктует он сам, а не капризы одного невыносимого блондина. Ему необходимо было вернуть себе ощущение силы, вспомнить, кто он такой на самом деле.       Сигарета стремительно тлела между пальцами. Мин обернулся и сквозь тонированное стекло балконной двери бросил короткий, тяжелый взгляд назад, в глубь кухни.       Суккуб по-прежнему стоял у стола на кухне. Из-за тонировки его силуэт казался размытым, но Юнги отчетливо видел, как парень медленно потянулся к тарелке с тостами, словно на кухне не произошло абсолютно ничего из ряда вон выходящего. — Ты точно с ума меня сведешь, Чимин, — тихо процедил Юнги, швыряя окурок в пепельницу.       Внутри него, вопреки всей логике и злости, снова поднималось то самое дикое, упрямое чувство азарта. Этот мальчишка объявил ему войну, решил проверить его выдержку на прочность. Что ж, он примет этот вызов. Но сначала нужно разобраться с делами клана.       Развернувшись, Юнги решительно толкнул стеклянную дверь и зашел обратно в дом, даже не взглянув в сторону кухонного острова. Ему нужно было подготовиться к вечеру.

***

      После утренней бури дом погрузился в тяжелое, давящее молчание. Они больше не сталкивались. Чимин закрылся в своей комнате, а Юнги, заперевшись в кабинете, до самого вечера вымещал всю скопившуюся злость на рабочих отчетах и картах поставок. Гордость не позволяла ни одному из них сделать шаг навстречу, но невидимое напряжение между ними, казалось, пропитало даже воздух в коридорах.       Ближе к восьми вечера за окнами окончательно сгустились сумерки. Он застегнул плотную черную рубашку, поверх которой привычным, отработанным до автоматизма движением закрепил кожаную портупею с кобурой. Тяжелый полуавтоматический пистолет привычно лег под левую руку. Следом пошла шуршащая темная куртка из непромокаемой ткани и массивные армейские ботинки. Он застегивал ремешок часов, но пальцы слегка подрагивали от глухого напряжения, и штифт никак не попадал в нужное деление. — Чёрт… — раздраженно процедил Юнги, бросив часы прямо на комод.       Он поправил на плечах ремни портупеи, проверяя, как плотно сидит в кобуре пистолет, и тяжело выдохнул через нос. На душе было паршиво. Предстоял опасный выезд, Намджун уже ждал внизу, а внутри у Юнги всё ныло от дурацкого, суеверного страха. Уезжать туда, где в любой момент может начаться стрельба, оставив Чимина в этой ледяной обиде, казалось худшей идеей на свете.       Мин пару секунд гипнотизировал взглядом стену, борясь с собственной гордостью, а затем резко развернулся и быстрым шагом вышел в коридор и остановился прямо перед дверью комнаты Чимина и замер. Рука, уже занесенная для резкого рывка, повисла в воздухе. Юнги судорожно сглотнул, глядя на темное дерево двери. Утренние слова Чимина о том, что он не пленник и не вещь, до сих пор жгли изнутри. Мин закрыл глаза, сдерживая глухой вздох, и, помедлив долю секунды, негромко, но отчетливо постучал костяшками пальцев.       В комнате было тихо. Юнги не стал ждать ответа — просто аккуратно нажал на ручку и толкнул створку внутрь.       Чимин сидел на кровати, поджав под себя одну ногу. На нём была простая домашняя футболка, а в руках он держал телефон. От звука шагов парень медленно, нарочито спокойно заблокировал экран, отложил мобильный на покрывало и выпрямил спину, глядя на вошедшего тяжелым, неприступным взглядом.       Дон прошёл вглубь комнаты и остановился в паре шагов, глубоко засунув ладони в карманы куртки. — Я уезжаю по делам, — негромко, но веско произнес Юнги, заставив свой голос звучать максимально сухо и деловито. — Вернусь поздно. Из дома никуда не выходить. Охрана предупреждена.       Суккуб не ответил сразу. Он медленно, скользящим взглядом окинул его с ног до головы. Обычный человек не заметил бы ничего странного, но Чимин за эти недели слишком хорошо изучил этот силуэт. Он сразу увидел, как напряжены его плечи под курткой, как неестественно Мин держит ладони в карманах и как характерно топорщится плотная ткань на его боку, скрывая кобуру. — Мог бы и не заходить ради этого, — тихо, со своей леденящей ухмылкой бросил он. — Мне абсолютно всё равно, куда ты едешь и с кем собираешься проводить время. Хоть до утра пропадай. Мне без разницы.       Юнги судорожно сжал челюсть. Этот мальчишка одним предложением снова умудрился обесценить его жест. Он сделал шаг вперед, заставляя Чимина посмотреть на себя. — А должно быть не без разницы, Чимин! — вибрирующим от сдерживаемого гнева голосом процедил дон, наклоняясь к нему. — Я тебе не на прогулку иду. Я прошу тебя по-человечески: сиди дома и не устраивай глупостей. Если мне посреди дела позвонит Намджун и скажет, что ты опять что-то выкинул… — То что?! — блондин резко, рваным движением поднялся с постели, оказываясь с ним лицом к лицу.       Они стояли так близко, что Чимин чувствовал горьковатый аромат его парфюма. Он упрямо вздернул подбородок, а голос сорвался на шепот: — Что ты сделаешь, Юнги? Опять закроешь меня здесь? Будешь орать? Иди куда шел! Твоя мафиозная жизнь меня не касается, ясно? Занимайся своими разборками, а меня просто оставь в покое!       Они замерли, тяжело и прерывисто дыша друг другу в губы. Пальцы Юнги внутри карманов сжались в кулаки. Ему до безумия хотелось сейчас схватить этого невыносимого парня, прижать к себе и пообещать, что всё будет нормально. Но внизу, во дворе, громко и требовательно разорвал тишину клаксон автомобиля. Время вышло. Люди ждали.       Мин судорожно сглотнул, резко отступил на шаг назад и дернул подбородком. — Вернусь — договорим, — глухо бросил он.       Дон круто развернулся на пятках и злым шагом вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Его шаги стремительно удалялись по коридору.       Как только щелкнул замок, вся напускная броня Чимина мгновенно осыпалась. Он рванулся к окну, путаясь в длинных полах халата, резко отодвинул плотную штору и прижался лбом к холодному стеклу. Внизу, рассекая темноту двора фарами, три черных внедорожника на бешеной скорости вылетели за ворота особняка и растворились в ночном городе.       Пальцы суккуба судорожно, до белых костяшек сжали ткань занавески. — Идиот… — в полумраке пустой комнаты, срываясь, прошептал он в стекло. — Какой же ты идиот, Мин Юнги. Только попробуй не вернуться.        Тяжелая входная дверь особняка захлопнулась за спиной Юнги, и на улице его сразу встретил прохладный ночной воздух и низкий, утробный рокот трех прогретых внедорожников. Во дворе, залитом резким светом прожекторов, было людно.       Юнги спускался по каменным ступеням крыльца, на ходу застегивая куртку. Возле главной машины Хосок и Намджун, зажав сигареты в зубах, затягивали ремни бронежилетов поверх черных штурмовок. Джин, одетый в плотную тактическую водолазку, молча проверял затвор своего пистолета, стоя чуть в стороне. У открытого багажника третьей машины застыл Чонгук — на его бедре уже крепилась кобура с тяжелой «Береттой», а в руках он сосредоточенно щелкал магазином укороченного автомата. Почувствовав приближение дона, Чонгук вскинул голову, коротко кивнул, и уголки его губ дрогнули в бледном подобии уверенной улыбки.       Мин скользнул на заднее сиденье флагманского автомобиля, и дорогая кожа салона глухо и неприятно скрипнула под его ладонями. Дверь захлопнулась, отрезая внешние звуки. Намджун сел на пассажирское впереди, Джин крутанул руль, и колонна плавно тронулась с места, на ходу набирая скорость.       За тонированными стеклами поплыл сияющий неоновыми огнями ночной Сеул — безумный, огромный, упивающийся собственным великолепием. Огромные небоскребы пронзали небо, словно гигантские копья, намертво заслоняя собой россыпи звезд. Юнги бездумно смотрел на этот урбанистический пейзаж, и его губы кривились в горькой усмешке. Весь этот лоск, вся дорогая мишура — лишь тонкая, прозрачная завеса, скрывающая гниль. Там, под этим неоном, в темноте, копошились такие, как Джеймсон, плетя свои грязные сети и уничтожая чужие жизни. И никакие огни мегаполиса не способны были рассеять эту черноту. В каком-то смысле Юнги и сам был частью этой темноты, но сегодня он ехал её карать. — Эй, босс, мы почти на месте, — негромкий голос Джина с переднего сиденья выдернул дона из липкой трясины мыслей.       Улицы стали заметно темнее и уже. Огни центра остались позади, уступая место мрачной, полузаброшенной портовой зоне. Машины, тяжело шурша шинами по разбитому асфальту и минуя ряды глухих пакгаузов, наконец затормозили у старого, наполовину разрушенного склада.       Здесь пахло соленой водой, мазутом и гниющими водорослями. Некогда белая обшивка здания давно облупилась, обнажив проржавевший, бурый металл. Кое-где на стенах зияли старые пробоины от пуль, а вокруг валялись груды битого кирпича. Окна первого этажа были наглухо заколочены серыми досками, а массивная железная дверь черного входа слабо и противно покачивалась на ржавых петлях от сырого морского ветра. — Приехали, — мрачно констатировал Намджун, первым вылезая из машины и на ходу передергивая затвор пистолета. — Ну и клоака.       Юнги выбрался следом. Опустив ладони в карманы куртки, он медленно осмотрелся, на автопилоте фиксируя слепые зоны, потенциальные точки для засады и выходы. Место и впрямь было паршивым — идеальная ловушка с кучей укрытий для врага. Но страха не было. Вся утренняя злость на Чимина, все раздражение и невысказанные слова сейчас трансформировались в чистый, ледяной адреналин. — Так, парни, глаза в оба и пальцы на спусковых крючках, — негромко, но так, что все мгновенно подобрались, скомандовал дон. — Охране рассредоточиться, зажать периметр. Чонгук, прикрой тыл. Вперед.       Не дожидаясь ответа, дон первым направился к приоткрытой железной двери. Изнутри здания сразу потянуло тяжелой затхлостью, химической вонью товара и чем-то приторно-сладковатым, тошнотворным. Юнги едва заметно поморщился, покрепче перехватив рукоять оружия под курткой — судя по запаху, внутри их ждал не просто заброшенный склад, а чья-то свежая могила.       Юнги оттянул затвор «Глока», загоняя патрон в патронник с сухим, металлическим щелчком. Этот звук мгновенно сорвал печать с реальности, окончательно вытесняя из головы все лишние мысли.       Сделав глубокий вдох, дон шагнул через порог, и темнота склада поглотила его. Помещение оказалось колоссальным. Мягко ступая по захламленному полу, Мин двигался вперед, а позади него, слаженно рассредоточившись цепью, шли его люди.       Почти сразу их встретил длинный, узкий коридор, уходящий куда-то вглубь здания. Здесь было так темно, что парни мгновенно врубили подствольные фонари. Лучи света выхватили облупившиеся стены, покрытые толстым слоем черной плесени, и бетонный пол, усыпанный строительным мусором.       И тут же навалилась тишина. Мертвая, тяжелая, противоестественная для огромного портового склада. Ни гула близкого моря, ни шума ветра с улицы — ничего. В этом замкнутом пространстве звуки их собственных шагов казались оглушительными, несмотря на то, что парни ступали максимально мягко. Юнги отчетливо слышал лихорадочное, прерывистое дыхание Чонгука, шедшего чуть правее, и то, как Намджун впереди судорожно, со свистом сглотнул слюну. Нервы у всех были натянуты до предела, под кожей покалывало от липкой, вязкой тревоги. Каждый шаг давался с трудом, будто они брели через густой, невидимый кисель.       Коридор резко вильнул влево и вывел их в колоссальный, гулкий центральный цех. И вот тут по телу Мина пробежали ледяные мурашки.       Редкий, мертвенный свет аварийных ламп под потолком едва выхватывал из темноты ржавые металлоконструкции и… зеркала. Огромные, в человеческий рост, они были хаотично развешаны по стенам и наглухо закреплены на несущих бетонных колоннах. Лучи их фонарей мгновенно ударили по стеклу, дробясь, множась и ослепляя. Вспыхнувшие красные точки лазерных прицелов безумно заметались по отражениям. Пространство мгновенно сломалось, потеряло границы. Твоё собственное искаженное лицо вдруг вылетало из темноты справа, а силуэт напарника двоился и троился, создавая жуткую иллюзию, будто из темноты на них бесшумно прет целая армия. — Твою мать… — сдавленно ругнулся Хосок, резко вскидывая ствол в сторону одной из колонн, где качнулась его собственная тень. — Что это за чертовщина? Босс, здесь повсюду зеркала. — Тихо! Не дергайся, — сквозь зубы процедил Намджун, хотя его собственный фонарь нервно дрожал в руке, выхватывая бесконечные лабиринты отражений. — Не стрелять по теням, поубиваем друг друга. — Босс, тут пахнет гарью… нет, не гарью, — подал голос Чонгук. Его бледное лицо в полумраке казалось каменным, а пальцы судорожно вцепились в рукоять автомата. Он шумно втянул воздух носом и тут же поморщился, едва не закашлявшись. — Фу, блядь… Что это за вонища?       Вместе с зеркальным лабиринтом их накрыл запах. Приторный, концентрированный, удушливый смрад разложения, который буквально висел в сыром воздухе цеха, забиваясь в горло и оседая на языке липким вкусом.       Юнги прикрыл нос рукавом куртки, чувствуя, как внутренности скручивает от дикого, нехорошего предчувствия. Атмосфера этого места была не просто странной — она казалась зловещей, выстроенной чьим-то глубоко больным, извращенным умом. Зачем здесь зеркала? Что Джеймсон устроил на этом чертовом складе? — Мне это очень не нравится, — тихо, со свистом выдохнул Джин, вырастая за левым плечом Юнги и контролируя слепую зону. — Босс, это не склад контрабанды. Уходим, здесь ловушка. — Назад дороги нет, — ледяным тоном оборвал его Мин, хотя сердце в груди уже колотилось как сумасшедшее, выбивая бешеный ритм. — Внимательно смотрим под ноги. Ищем источник запаха.       Дон заставил себя двигаться дальше сквозь паутину отражений, ломая взглядом оптические иллюзии. Все его внимание, весь фокус сузился до небольшой металлической двери в противоположной стене. Облупившаяся зеленая краска, ржавые потеки, похожие на засохшую кровь. Но главное — из широкой щели между дверью и косяком на грязный пол сочился тусклый, пульсирующий желтоватый свет. Будто безмолвное, издевательское приглашение войти. — Туда, — одними губами скомандовал Юнги, дернув подбородком в сторону зеленой двери.       Парни перестроились. Джин, тяжело и хрипло дыша через нос, пошел первым, осторожно переступая через рваные мешки и обломки ящиков, чтобы не выдать их шумом арматуры. Хосок и Чонгук спина к спине пошли вдоль стен, не опуская стволов и ежесекундно проверяя, не прячется ли кто-то за зеркальными панелями.       Чем ближе они подходили к двери, тем невыносимее становилась вонь. Она въедалась в одежду, выжигала слизистую, заставляя глаза слезиться. Хосок сдавленно выругался и натянул воротник штурмовки до самого носа, борясь с подступающей тошнотой. Чонгук шел рядом, его челюсти были сжаты с такой силой, что на скулах ходили желваки.       Остановившись в шаге от двери, Юнги обернулся. Его люди застыли полукругом, образовав плотную стену. Их лица были мокрыми от пота, глаза лихорадочно блестели, но стволы намертво целились в проржавевший металл. — Приготовились, — жестко, одними связками бросил дон.       Юнги перехватил «Глок» поудобнее, резко подался вперед и рывком, со всей силы впечатал подошву тяжелого ботинка в металлическую дверь. Она с грохотом распахнулась, ударившись о внутреннюю стену.       В ту же секунду из проема им в лицо ударила такая плотная, горячая волна гниения и смерти, что легкие буквально сковало судорогой. Джин шумно, со всхлипом втянул воздух, сдерживая рвотный позыв, а Чонгук побледнел еще сильнее, отступив на полшага, но удержал автомат.       За дверью открылась просторная, квадратная комната, стены которой были до самого потолка заставлены десятками старых кинескопных телевизоров. Их экраны горели серым, шипящим шумом статики, заполняя комнату мертвым, вибрирующим гулом. Этот белый шум отбрасывал на стены безумные, дергающиеся блики, превращая комнату в подобие калейдоскопа.       Но внимание парней мгновенно приковало то, что находилось в самом центре этого мерцающего безумия. Там, прямо под шипящими экранами, сваленные в беспорядочную, чудовищную гору, лежали изуродованные человеческие тела. Вернее, то, что от них успело остаться.        Чудовищное, беспорядочное месиво из человеческих тел, застывшее под мигающими лучами кинескопов. Трупы находились в разной степени разложения: у одних плоть серой, иссушенной массой сползала с костей, обнажая желтизну ребер, у других — свисала гнилыми клочьями. Концентрированная, удушливая вонь мертвечины забила ноздри жидким свинцом, выжигая легкие.       Сзади раздался глухой звук — Хосок не выдержал, рухнул на колено и отвернулся, зажимая рот ладонью. Его плечи судорожно содрогнулись, и на грязный пол тяжелым шлепком выплеснулась вязкая желчь. Джин, побледнев до синевы, покачнулся и тяжело оперся плечом о стену, его перекосило от рвотного позыва. Чонгук просто замер со стеклянными глазами, намертво вцепившись в автомат, словно оружие было единственным, что удерживало его на ногах. Даже видавшие виды бойцы охраны попятились к выходу.       Юнги застыл на пороге. Его мозг, за секунду до этого просчитывавший траектории штурма, просто отказался воспринимать увиденное. Картинка перед глазами плыла, дробясь на серые и красные пятна. Медленно, словно сквозь вату, он сделал один короткий, неуверенный шаг вперед. Под подошвой тяжелого ботинка что-то мягко и влажно хрустнуло.       Юнги опустил взгляд. Из-под его подошвы смотрела оторванная человеческая кисть. Кожа на ней уже потемнела и вздулась, но тонкие мертвые пальцы все еще были глупо и неуместно унизаны дорогими кольцами, блестевшими в свете телевизоров. У Юнги внутри всё перевернулось, к горлу подкатила горячая волна тошноты, но он заставил себя смотреть дальше.       Вспышки экранов выхватывали кошмарные анатомические подробности: провалившиеся глазницы, свисающие лоскутами щеки, вспоротые животы, из которых серыми кольцами вывалились внутренности. С лица одной из жертв кожа была содрана полностью, обнажая оголенные мышцы и челюсти, застывшие в вечном, безумном оскале. Почерневшие, раздувшиеся языки, переломанные кости, торчащие сквозь мясо наружу, и жирная, шевелящаяся масса могильных червей, покрывавшая эту гору целиком. Это была не просто бойня. Это был чей-то извращенный, маниакальный манифест.       Шаг. Еще шаг. Ноги Юнги стали тяжелыми, словно налились свинцом, он брел среди этого ада, едва соображая, что делает. Взгляд хаотично скользил по мешанине из конечностей и одежды, пока не зацепился за несколько обезглавленных тел, сваленных отдельно, прямо у стены под одним из стеллажей.       Там, в грязной луже свернувшейся крови, лежала отрезанная голова. Длинные, когда-то ухоженные светлые волосы слиплись от грязи, но этот оттенок… этот знакомый, запечатанный в самой глубине памяти цвет заставил сердце Юнги пропустить удар. В груди словно разорвался снаряд, вышибая из легких весь воздух. Мир вокруг застыл, оглушив звенящей тишиной. Белый шум телевизоров пропал. Время остановилось, рассыпаясь на мелкие, острые осколки.       Мин сделал последний, ломаный шаг и остановился, глядя на изуродованное лицо. Ошибки быть не могло. Несмотря на следы разложения, несмотря на копошащихся червей и грязь. Он узнал её. — Мама… — этот звук едва пробился сквозь сжатые спазмом связки. Голос дрогнул, превращаясь в сиплый, надломленный выдох.       Юнги подкосило. Он рухнул на колени прямо в липкую, зловонную жижу на полу, не замечая, как пачкаются джинсы и руки. Ломая ногти, он потянулся вперед и дрожащими, побелевшими пальцами подтащил к себе эти страшные останки, прижимая к груди.       Ее остекленевшие, подернутые мутной пленкой глаза смотрели в никуда. Рот был приоткрыт, словно она застыла на последнем, беззвучном крике о помощи.       Внутри Юнги всё выжгло раскаленной лавой. Родной нос с едва заметной горбинкой, аккуратная ямочка на подбородке — всё это столько лет снилось ему в кошмарах, пока он искал её, пока верил, что она где-то жива. Где она была все эти годы? Почему оказалась в этой клоаке? Почему он — всесильный дон Мин — не знал? Не нашел? Не спас?!       Из груди Юнги вырвался страшный, нечеловеческий крик. Это был утробный, животный вопль раненого зверя, переходящий в хриплый вой. Слезы ручьями хлынули из глаз, смывая грязь с его бледного лица. Мина швыряло в жестокой, крупной лихорадке, он раскачивался из стороны в сторону, намертво, до хруста костей впиваясь пальцами в остатки черепа. Он выл на одной глухой, безумной ноте, захлебываясь собственным горем. — Юнги! Юнги, твою мать, отпусти! — сквозь пелену безумия донеслись панические голоса парней.       К нему сзади рванулись Намджун, Хосок и Джин. На секунду они застыли, потрясенные до глубины души — они слишком хорошо знали эту женщину, та самая с той единственной, старой фотографии, которая висела в кабинете их дона, сколько они себя помнили. Намджун первым пришел в себя. Навалившись сверху, он обхватил Юнги поперек груди, пытаясь оттащить. Джин и Хосок судорожно хватали его за запястья, силой разжимая намертво сведенные пальцы.       Голова выскользнула из ослабевших рук Юнги и с глухим, леденящим душу стуком покатилась по залитому кровью бетону. Намджун с силой развернул Юнги к себе, намертво прижимая его голову к своему бронежилету, блокируя его движения. Дон дико забился в его руках, выгибаясь всем телом и продолжая выть от разрывающей изнутри боли. — Юнги, держись! Слышишь меня, держись! Вдохни! — Джин схватил его за лицо, заставляя смотреть на себя, но взгляд Юнги был абсолютно безумным, невидящим. — Мы найдем того, кто это сделал. Слышишь? Мы найдем этого ублюдка и по кускам его порежем!       Но Мин его уже не слышал. Сознание затопила черная, удушливая волна слепой, разрушительной ярости. В один мощный рывок он выкрутился, вырываясь из железной хватки Намджуна, и поднялся на ноги. Его шатало. Спотыкаясь о скользкие тела и обломки ящиков, дон, словно зачарованный, побрел вглубь комнаты, тяжело, со свистом дыша через рот.       Там, на дальней стене, среди мерцающих кинескопов выделялся огромный, современный плазменный экран. Он был сплошь заляпан бурыми каплями засохшей крови. Юнги, действуя на чистых инстинктах, рванулся к нему и со всей силы впечатал ладонь в кнопку пуска на панели.       Экран с тихим щелчком ожил, осветив комнату ровным синеватым светом. По экрану пошли полосы, а затем на нём появилось до боли знакомое, улыбающееся лицо.       С монитора на него посмотрела мама.       Но это не была та женщина, которую он бережно хранил в своей памяти — сияющая, нежная, пахнущая домашним теплом. Не та женщина, которую он любил больше жизни и всегда мечтал снова встретить. С экрана глядела измученная, истощенная тень с потухшим взглядом. Лицо было сплошь покрыто черными синяками и нарывающими кровоподтеками, губы разбиты, а светлые волосы свисали сальными, грязными космами. Но страшнее всего были глаза. В них плескался чистый, первобытный, ничем не замутненный ужас. Бездна, в которой не осталось и капли надежды.       Юнги застыл, оцепенев, чувствуя, как внутри него с треском ломается что-то самое главное. На видео шла хроника. Таймкод в углу экрана безжалостно отсчитывал дни и недели. Юнги смотрел, как её бьют, ломают, унижают самыми изощренными, садистскими способами. Он видел, как день за днем гаснет свет в её глазах, как она умирает — медленно, мучительно, кусочек за кусочком. Последняя запись обрывалась вчерашней датой. Вчера. Она была жива еще вчера. — Твою мать… Господи, босс, не смотри, — потрясенный, хриплый голос Джина донесся словно из-за толщи воды. Он рванулся вперед, пытаясь своим телом заслонить Юнги от экрана, но Мин с дикой, нечеловеческой силой оттолкнул его в сторону, даже не повернув головы.       Намджун в это время лихорадочно листал документы но столе и переключал соседние мониторы, и комната замигала десятками других записей. Там мелькали десятки лиц — молодые парни, девушки, искаженные мукой и болью, прикованные к бетонным столбам в собственных нечистотах. У некоторых не было конечностей, культи еще сочились сукровицей. — Этот ублюдок поставлял их богатым извращенцам… — Намджун заговорил так тихо, что его голос едва пробивался сквозь звенящий шум телевизоров. Костяшки его кулаков побелели до хруста. — Делал калек на заказ. Особые увечья, побои… А когда игрушка надоедала — привозил сюда, на бойню. Юнги… мне жаль. Мы опоздали.       Мин не реагировал. Он не слышал Намджуна. В его голове, перекрывая белый шум кинескопов, вдруг всплыли обрывки из далекого детства: теплые ладони матери, прижимающие его к себе, её тихий, напевный голос, читающий сказки на ночь, чтобы заглушить пьяные крики отца за стеной. Побои отца, звон бьющегося стекла и мама, которая однажды ночью молча собирала чемодан, обещая сыну, что скоро вернется за ним. Она не бросала его. Её забрали. Все эти годы, пока он рос, пока становился доном, пока искал её по всей стране — она была в этом аду.       Горе и ярость, закипевшие внутри раскаленной лавой, сорвали последние предохранители.       Взвыв раненым, безумным зверем, Юнги схватил тяжелый металлический стул, стоявший у пульта, и с размаху впечатал его прямо в центр плазменного экрана. Треснул пластик, стекло брызнуло во все стороны острыми осколками, но Мин уже не мог остановиться. Черная, всепожирающая ненависть выжгла в нём человека. С диким, срывающимся на сип криком он метался от стеллажа к стеллажу, голыми руками вырывая провода, круша кинескопы, вбивая кулаки в мерцающие экраны. Осколки глубоко секли ладони, кровь брызгала на стены, смешиваясь с грязью, но он не чувствовал боли. Хосок и Чонгук рванулись к нему, пытаясь перехватить за плечи, но Юнги, обезумев от ярости, раскидал их в стороны как щенков.       Когда последний монитор с треском погас, погрузив комнату в полумрак, Мин просто рухнул на колени посреди разбитого пластика и стекла. Его швыряло в жестокой лихорадке, из груди рвались надсадные, удушливые всхлипы.       Намджун молча подошел со спины, тяжело опустился на одно колено и положил свою ладонь Юнги на плечо, сжимая его до боли — это была единственная поддержка, которую они могли позволить себе в этот момент. — Я найду Джеймсона, Юнги, — глухо, со сталью в голосе произнес Джун. — Я достану его из-под земли. Он ответит за все. — Мы снимем с него кожу живьем, — Джин встал рядом, его лицо в полумраке казалось бледной маской, а в глазах горела лютая, беспощадная ненависть.       Дон медленно поднял голову. Лицо его было белее мела, под глазами залегли глубокие тени, сделав взгляд похожим на две черные, пустые глазницы. Но в самой глубине этих провалов разгоралось новое, страшное, леденящее пламя. Настоящий Мин Юнги умер на этом полу вместе со своей матерью. Вместо него поднялось нечто чудовищное. — Нет, — хрипло, со свистом выдавил он, поднимаясь на ноги. Его голос больше не дрожал — он звучал как приговор. — Его смерть принадлежит мне. Только мне. Я лично вырву сердце из его груди. И заставлю его сожрать его собственные гнилые внутренности.       В комнате повисла звенящая, мертвая тишина. Никто из парней не посмел возразить. Все понимали — Юнги не шутит. Плевать на законы, плевать на последствия для клана, плевать на войну банд. В этот миг на складе больше не было расчетливого, холодного дона мафии. Здесь, среди разбитых экранов и мертвых тел, стоял раздавленный горем сын, которому больше нечего было терять. И это было страшнее всего.       Дон, пошатываясь, вышел из залитой кровью комнаты-бойни. В ушах стоял оглушительный, свистящий гул, а в ноздри намертво въелся металлический запах свежей крови. Перед глазами всё еще плыло изувеченное лицо матери. Той, которую он искал всю жизнь. Той, которую не успел спасти.       Он ввалился в смежное помещение, оказавшееся небольшим, глухим кабинетом, и на ощупь ударил по выключателю. Под потолком затрещала и загорелась блёклая люминесцентная лампа, выхватив из полумрака глухой стол и массивный металлический шкаф серверной. Намджун и Джин зашли следом, держа стволы наготове, но комната была пуста.       Посреди стола гудел мощный системный блок, к которому тянулись кабели от трёх мониторов. Мин подошёл ближе, и Намджун, перехватив мышку, быстро защелкал по клавиатуре, взламывая локальный архив записей. На экранах открылась огромная база данных, разбитая по годам. — Босс, смотри. Это не просто архив склада. Он собирал досье, — тихо произнес Намджун, выводя на центральный экран видеофайлы, помеченные маркёром «Клуб «Диктерион».       Юнги смотрел на мерцающий свет монитора невидящим, стеклянным взглядом. В висках пульсировала дикая боль, а в груди разрасталась глухая, ледяная пустота. Но когда на экране побежали кадры с камер наблюдения его собственного клуба годовой давности, Мин резко подобрался. Его взгляд намертво прирос к дисплею.       На видео, датированном старым числом, из черного хода клуба, пошатываясь, вывалился Ханбин — мелкий, борзый парень, который вечно путался под ногами и ошивался в вип-зоне. Он волок за собой упирающуюся, перепуганную девушку. Четырнадцатилетнюю Эмму, дочку одного из менеджеров Юнги.       Ярость, на секунду утихшая от горя, снова обожгла нутро раскаленной лавой. О да, Юнги слишком хорошо помнил, что было дальше. Он помнил, как лично загнал эту тварь в подвал клуба. Помнил, как месил кулаками его рожу, с наслаждением слушая хлюпанье крови и хруст костей. Ханбин посмел тронуть ребенка на его территории. Смерть от топора, которой Мин его тогда наградил, была слишком легким избавлением.       Джун переключил файл на следующую камеру. На экране появилось продолжение той подвальной хроники, которую Юнги никогда раньше не видел — скрытая камера самого Джеймсона.       В кадре, в углу тесного, провонявшего сыростью подвала, на коленях стоял второй мужчина. Он трясся от ужаса, размазывая слёзы по лицу, пока Юнги добивал Ханбина.       И тут Юнги словно током ударило. Он узнал этот трусливый, перекошенный от беззвучного крика рот. И эти безумные, полные ненависти глаза, заглядывающие в самый объектив скрытой камеры. — Это… Джеймсон, — хрипло выдохнул сзади Джин, вглядываясь в экран. — Босс, тот парень, которого он умолял тебя не убивать… Ханбин был его родным братом.       Пазл в голове Юнги со свистом сложился в единую, страшную картину. Мир вокруг окончательно рухнул, обнажая чудовищную правду.       Тогда, год назад, Мин даже не спросил имени этого скулящего ничтожества, заступившегося за Ханбина. Он просто приказал вышвырнуть его на улицу, брезгливо отпихнув ногой куски мяса, оставшиеся от Ханбина. Юнги посчитал его никем. Слизняком. А слизняк выжил, взял имя Джеймсона, поднялся на криминальном дне Сеула и всё это время методично, шаг за шагом готовил свою месть.       Все странные события последних месяцев — та глупая подстава с ограблением, сорванные поставки, уничтожение репутации, подосланные наемники, которые целились не в Юнги, а лишь предупреждали — всё это было делом рук Джеймсона. Он не хотел убивать Мина сразу. Он мстил за брата и разыгрывал долгую, садистскую партию.       И этот ублюдок знал, куда бить. Он раскопал то, что Юнги прятал ото всех. Нашел его мать. Единственного человека на земле, ради которого дон Мин был готов отдать жизнь. Джеймсон выследил её, притащил в этот портовый склеп, несколько месяцев превращал её жизнь в ад и методично записывал это на камеры — чтобы Юнги увидел. Чтобы он захлебнулся собственным бессилием и выл от боли так же, как сам Джеймсон выл когда-то в подвале клуба.       Мин с дикой силой ударил кулаком по столу. Пластик треснул, один из мониторов с грохотом повалился навзничь, но Мин даже не моргнул. Из порезанных ладоней на клавиатуру закапала свежая кровь.       Внутренности скручивало тугим, болезненным узлом. Как Джеймсон узнал про неё? Сколько людей из клана Мин продались, чтобы слить эту информацию? От этих вопросов сознание содрогалось. Юнги сейчас почти жалел, что тогда убил Ханбина так быстро. Стоило выпотрошить его по кусочкам на глазах у брата.       Дон медленно повернулся к парням. Его лицо было бледнее мела, а глаза запали, превратившись в две леденящие, абсолютно пустые глазницы. В них больше не осталось скорби. Только чистая, концентрированная смерть. — Намджун, — голос Юнги прозвучал пугающе тихо, без единой эмоции, отчего у стоявшего рядом Джина по спине пробежали мурашки. — Поднимай всех людей. Перекройте порты, вокзалы, каждый блядский переулок в этом городе. Мне нужен Джеймсон. Живым.       В кабинете повисла звенящая, мертвая тишина. Намджун коротко, жестко кивнул и уже доставал рацию. Все понимали: дон больше не будет играть по правилам мафии. Ему плевать на последствия, плевать на войну банд и полицию. Настоящий дон Мин умер там, за дверью, у тела матери. А то существо, что стояло перед ними сейчас, не успокоится, пока не сожрёт Джеймсона целиком.       Мин развернулся и медленным, пугающе ровным шагом направился к выходу из портового склада. Он вышел из душного помещения на пирс, и резкий, соленый ветер из гавани тут же ударил ему в лицо, заставив полы куртки тяжело захлопать. Но Юнги даже не поежился. Внутри него больше не осталось ничего — только выжженная, мертвая пустыня, на дне которой монотонно и страшно пульсировала одна-единственная цель.       Парни из наружной охраны, заметив фигуру дона на пороге, мгновенно выстроились живой стеной вдоль машин, опуская стволы. Намджун уже на ходу глухо и жестко отдавал приказы в рацию, поднимая на ноги весь боевой сектор клана Мин, от мелких барыг до элитных ликвидаторов. Хосок и Джин шли в паре шагов позади Юнги, неся за собой обернутую в плотную ткань ношу. Никто из них не смел заговорить с боссом — от его безмолвного, монолитного силуэта веяло такой сокрушительной, первобытной угрозой, что воздух вокруг казался наэлектризованным.       Юнги подошел к внедорожнику, на секунду остановился и обернулся, окинув заброшенный склад последним, ледяным взглядом. В его глазах больше не было слез, не было боли или слабости. Горнило этого ада сожгло в нём остатки человечности — Дон Мин вернул себе полный контроль. Джеймсон хотел сломать его, хотел заставить ползать на коленях и умолять о пощаде, но вместо этого сам вырыл себе могилу. Он разбудил чудовище, которое не умело прощать.       Юнги сел на заднее сиденье, и дверь захлопнулась с тяжелым, отсекающим звуки щелчком. Опустив взгляд на свои ладони, покрытые глубокими порезами и испачканные в подсохшей крови, он медленно, до хруста костей сжал их в кулаки. Физической боли не было. Существовала только ледяная, абсолютная уверенность в каждом следующем шаге.       Внедорожник с пробуксовкой рванул с места, увлекая за собой колонну в темноту сеульских кварталов. Охота началась. И дон Мин не успокоится, пока лично не пустит кровь каждому, кто приложил к этому руку.