Agape

      «Иногда люди используют мысль, чтобы не думать. Это порок.» Жан-Поль Сартр

      Резкий звон будильника прорезал тишину спальни в половине седьмого утра, словно нож по стеклу. Юнги резко открыл глаза и тут же зажмурился — даже приглушенный свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, казался нестерпимо ярким. Голова раскалывалась на части, каждый удар сердца отдавался болью в висках. Во рту пересохло так, словно он всю ночь ел песок, а язык прилип к нёбу.       Тело ломило так, будто его переехал не просто грузовик, а целый состав товарных вагонов. Спина затекла от ночевки на твердом паркете, шею свело судорогой, в правом плече стреляло от неудобного положения. Каждая мышца протестовала против малейшего движения.       Дон медленно, с трудом поднялся с пола спальни, где так и остался ночевать среди обломков собственной жизни. Встал на четвереньки, потом, держась за край кровати, выпрямился. Голова закружилась, перед глазами поплыли черные точки. Похмелье было жестоким — результат целой бутылки дорогого односолодового виски, выпитой почти залпом.       Осенний рассвет пробивался сквозь плотные темно-серые шторы, и мягкий золотистый свет медленно заливал спальню, освещая картину разрушения во всей ее ужасающей красе. То, что вчера вечером казалось размытым в алкогольном тумане, теперь предстало в резких, болезненных деталях.       Осколки разбитого зеркала усеивали дорогой итальянский паркет, переливаясь на свету как осколки льда. Каждый кусочек отражал его собственное лицо — искаженное, множественное, словно он смотрел на себя через призму сломанной реальности. Одежда валялась повсюду — дорогие рубашки и костюмы, которые он покупал для Чимина, теперь разбросанные как тряпки. Рукав белой шелковой рубашки от Armani — той, в которой суккуб так любил ходить по утрам — был разорван почти пополам.       Книги лежали раскрытыми на полу, страницы измяты и запачканы. «Гордость и предубеждение», валялась у стены, корешок надломлен. Косметика с комода растеклась по паркету жирными пятнами — дорогие французские духи смешались с корейским тональным кремом, создавая приторно-химический запах.       А на белых стенах — кровь. Засохшая, ржаво-коричневая, в виде отпечатков кулаков. Юнги помнил каждый удар, каждую вспышку боли в костяшках. И это была хорошая боль — острая, понятная. Не такая мутная и всепоглощающая, как-то, что творилось в его груди. — Господи, — прошептал Мин, медленно поворачивая голову и оглядывая разгром. Каждое движение отзывалось болью в затылке.       Голос звучал чужим — хриплым, сорванным от вчерашних криков. В горле першило от алкоголя и сигарет, словно он всю ночь глотал битое стекло. Костяшки ныли тупой, глубокой болью — кожа треснула, засохшая кровь стягивала пальцы.       В углу кресла спал Хосок — верный друг так и не ушел, оставшись охранять его в самую тяжелую ночь. Его лицо выглядело усталым даже во сне, брови слегка сдвинуты, словно он и во сне переживал за дона. Дорогой костюм измят, галстук ослаблен, одна нога свешивается с подлокотника кресла. «Он остался. Когда я был готов всех оттолкнуть, он остался.»       Мин осторожно поднял ногу, избегая особо острых осколков стекла, и медленно пошел к ванной. Каждый шаг давался с трудом — не столько физически, сколько морально. Каждый предмет кричал о Чимине. О их совместной жизни. О счастье, которое оказалось ложью.       Или не оказалось? «Хватит,» — оборвал он собственные мысли. «Хватит терзаться. Что сделано, то сделано.» Но голос мертвого отца в голове снова был беспощаден: «Вот во что ты превратился, сын. В жалкую развалину. Посмотри на себя — дон одного из влиятельнейших кланов страны ползает по осколкам и сожалеет о наказании предателя.» — Заткнись, — пробормотал Юнги, добираясь до ванной. «Я не буду молчать. Ты опозорил семью. Опозорил наследие, которое строили поколениями. Из-за красивых глаз суккуба.»       В ванной комнате было немного лучше — здесь разгром не коснулся мебели, только несколько флаконов разбились о мраморный пол. Но каждый предмет все равно напоминал о Чимине. Его электрическая бритва на стеклянной полочке, флакон шампуня с экстрактом морских водорослей, махровое полотенце кремового цвета, еще хранящее его запах — сладкий, теплый, с нотками ванили и чего-то чисто мужского.       Юнги медленно поднял голову и посмотрел в зеркало над раковиной. На него глядел незнакомец — изможденный мужчина с серо-зеленой кожей, глубоко запавшими глазами и темными кругами под ними. Щеки впалые, скулы острые, губы сухие и потрескавшиеся. Черная щетина покрывала нижнюю часть лица, делая его еще более диким и опасным.       Белая рубашка была в пятнах — крови, виски, слез. Один рукав порван до локтя, воротник перекошен. Дорогой костюм превратился в тряпье. «Ты выглядишь как бродяга,» — издевательски прокомментировал голос отца. «Как слабак, который не может справиться с собственными эмоциями.»       Мин резко повернул кран, и ледяная вода хлынула в белоснежную фарфоровую раковину. Набрал пригоршню и плеснул себе в лицо. Холод обжег кожу, заставил поежиться, но не отрезвил. Боль только усилилась — и физическая, и душевная.       Он медленно разделся, сбрасывая испачканную одежду на пол ванной. Каждое движение давалось с трудом — руки тряслись от похмелья, мышцы ныли, в голове стучало. Встал под душ и включил воду — сначала прохладную, потом все горячее и горячее, пока кожа не покраснела.       Горячие струи стекали по телу, смывая пот, кровь и остатки вчерашнего кошмара. Но внутри ничего не менялось. Боль оставалась такой же острой, сомнения — такими же мучительными.       Прошел в свою гардеробную, которая, к счастью, осталась нетронутой его вчерашним безумием. Достал чистую белую рубашку — хлопок высшего качества, сшитую на заказ в лучшем ателье Сеула. Темно-серые брюки, кожаную куртку. Проверил пистолет — полный магазин, один патрон в стволе. Убрал оружие в плечевую кобуру.       Внешне он снова выглядел как дон влиятельного клана. Но внутри был полностью разбит. Хосок уже ждал его на кухне, старательно не глядя на разгром в гостиной. Он так же успел привести себя в порядок — разгладил костюм, поправил галстук, взъерошенные волосы уложил гелем. В руках держал две кружки дымящегося кофе. — Звонили из больницы полчаса назад, — сказал он, протягивая дону одну из кружек. — Чонгук проснулся около шести утра. Просит тебя. Говорит, что нужно поговорить.       Мин взял кружку. Керамика была теплой под пальцами — приятное, живое ощущение в мире, который казался мертвым и холодным. Кофе оказался крепким, горьким, без сахара — именно таким, как он любил. — А второй пациент? — Юнги не мог заставить себя произнести имя. Словно произнеся его вслух, он сделает боль еще более реальной. — Без изменений, — осторожно ответил Хоби. — Стабильное, но критическое состояние. Врачи говорят, что следующие сутки покажут, будет ли он жить. «Живой. Он все еще живой.» — Доктор Ли сказал, что если… если ты захочешь его увидеть, то можешь в любое время. Палата под круглосуточной охраной. — Поедем сначала к Чонгуку, — решил Мин, допивая горький кофе залпом.       Хосок кивнул, не задавая лишних вопросов. Он понимал — дону нужно было с кем-то поговорить. Кем-то, кто не будет его жалеть или оправдывать. Кем-то, кто скажет правду в лицо, какой бы болезненной она ни была.       Пока Юнги еще раз проверял оружие и документы, Хоби быстро обзвонил нужных людей — предупредил охрану клиники об их приезде, уточнил состояние пациентов, договорился о том, чтобы никто не мешал.       Выходя из пентхауса, Мин бросил последний взгляд на разгромленную гостиную. Осколки зеркал поблескивали на паркете, разбросанные вещи напоминали о вчерашнем безумии. Нужно будет кого-то прислать убрать. Позже. Когда он разберется с более важными вопросами.       Лифт опускался бесшумно, отсчитывая этажи. Каждая цифра приближала его к решению, которого он боялся принимать. На парковке их ждал черный автомобиль, в котором он провел тысячи часов, планируя операции, размышляя о будущем клана.       Сегодня он размышлял о том, стоит ли убить человека, которого любил. — Хён, — осторожно позвал Хосок, когда они свернули на проспект, ведущий к больнице. — Ты уверен, что готов его увидеть? — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Но другого выхода нет. — Всегда есть выход. Можешь просто… не ходить к нему. Позволить врачам решать. — А если он умрет, так и не рассказав правду? — А если правда окажется хуже, чем ты думаешь?       Дон не ответил. Потому что не знал, что хуже — жить с сомнениями или умереть от достоверности.       Поездка в больницу прошла в тягостном молчании. Утренний город просыпался медленно и неохотно. Солнце висело низко над горизонтом, заливая улицы холодным золотистым светом. Офисные здания отражали его в тысячах стеклянных окон, создавая причудливую игру света и тени. Немногочисленные прохожие торопились по своим делам, кутаясь в теплые пальто и шарфы. «Обычное утро обычного дня. А у меня рушится весь мир.»       Частная клиника «Хэвен» находилась в одном из самых престижных районов Каннама, спрятанная за высокими белыми заборами и густыми зелеными насаждениями. Издалека она больше походила на дорогой отель или резиденцию, чем на медицинское учреждение — низкое здание из светлого камня и стекла, с ухоженными газонами и фонтаном перед входом.       Юнги припарковался у главного входа и на секунду задержался в машине. Руки лежали на руле, сердце билось быстро и неровно. За этими стенами лежали два человека — один, который точно его любил, и другой, который, возможно, его предал. — Готов? — спросил Хосок. — Нет, — Мин вышел из машины. — Но пойдем.       Просторный холл был выдержан в теплых бежевых и золотистых тонах, больше напоминая вестибюль пятизвездочного отеля. Мягкие кожаные кресла, живые цветы в дорогих вазах, тихая классическая музыка из скрытых динамиков. Ни намека на больничную атмосферу с ее запахами антисептика и ощущением болезни.       Их встретил главный врач клиники — доктор Ли Мин Хо, пожилой мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородкой и внимательными карими глазами. Он работал здесь уже больше двадцати лет и видел всякое — от огнестрельных ранений до переломов, полученных «при падении с лестницы». — Дон Мин, — поклонился он с привычным почтением, но без заискивания. — Благодарю за доверие. Ваш человек идет на поправку лучше, чем ожидалось. Пуля прошла навылет через мягкие ткани бедра, не задела бедренную артерию и кость. Рана чистая, начинает заживать. При должном уходе через неделю сможет ходить, через две — вернется к обычной активности. — Осложнений не будет? — Маловероятно. Молодой организм, здоровая кровь, хорошая физическая форма — все способствует быстрому восстановлению. — Можно его увидеть? — Конечно. Палата 205, второй этаж. Он ждет вас — просил сообщить, как только вы приедете. Мин кивнул и уже направился к лифту, но доктор Ли его остановил, слегка кашлянув: — Дон Мин… Если позволите, несколько слов насчет второго пациента. Того, что поступил рано утром.       Юнги замер на полушаге. Сердце болезненно сжалось, хотя он и ожидал этого разговора. — Что с ним? — голос прозвучал ровнее, чем он рассчитывал. — Состояние сложное, — доктор говорил осторожно, подбирая слова. — Множественные травмы — внутренние гематомы в области живота и грудной клетки, три сломанных ребра, перелом левой лучевой кости, сотрясение мозга средней тяжести. Но физические повреждения — не самое опасное. — А что? — Он не реагирует на внешние раздражители. Не просыпается, не отвечает на болевые стимулы. Мозговая активность есть, но… — доктор помолчал, подбирая формулировку. — Возможна кома. Или что-то близкое к ней. «Кома. Из-за того, что я его избил до полусмерти.» — Выживет? — вопрос прозвучал тише, чем Мин хотел. — Ближайшие сутки покажут, — честно ответил доктор Ли. — Организм борется, показатели стабилизировались. Но сознание… это может затянуться. Или не вернуться вовсе. Дон молча кивнул и зашел в лифт. Хосок последовал за ним, нажав кнопку второго этажа. — Хён, может не стоит сегодня его видеть? Ты еще не готов… После всего, что случилось вчера… — Сначала к Чонгуку, — отрезал Юнги, глядя на бегущие цифры этажей.       Лифт остановился на втором этаже с тихим звонком. Двери разъехались, открывая вид на широкий коридор с мягким ковровым покрытием и приглушенным освещением. Здесь было тише, чем в холле — только отдаленный шум медицинского оборудования и редкие шаги персонала.       Палата 205 оказалась в конце коридора. Перед дверью стоял один из людей Юнги — Минхо, надежный боец, который охранял важных пациентов уже не первый год. Увидев дона, он выпрямился и поклонился. — Как дела? — коротко спросил Мин. — Спокойно, босс. Пациент не спал всю ночь, ждал вас. Врачи заходили час назад — все хорошо. — Кто-нибудь еще интересовался? — Никто. Доктор дал четкие инструкции.       Палата 205 оказалась просторной и светлой, с большим окном, выходящим во внутренний дворик клиники. Белые стены были украшены неброскими пейзажами в золотистых рамках, на подоконнике стояли живые цветы — белые лилии и голубые гиацинты. Запах был свежим, совсем не больничным.       Чонгук лежал на широкой кровати с автоматической регулировкой, правая нога в белоснежном гипсе от стопы до бедра. Но глаза у него были ясные и злые — значит, боль не затуманивала сознание. Увидев дона в дверях, младший попытался резко сесть, забыв о травме. — Хён! — голос был слабым, но полным эмоций. — Наконец-то! Где ты был, черт возьми? — Успокойся, — Мин быстро подошел к кровати и мягко, но настойчиво заставил Чонгука лечь обратно. — Не дергайся, повредишь шов. — Хосок-хён сказал, что ты схватил… — лицо младшего исказила гримаса отвращения, — Этого предателя. И что он жив.       Мин придвинул стул к кровати и сел, изучая лицо Чонгука. Младший был бледен от потери крови, под глазами лежали темные круги, но взгляд горел праведным гневом. Такой же взгляд был у него всегда, когда речь шла о защите клана, семьи, чести. — Как нога? — вместо ответа спросил дон. — Болит, но врач сказал, что заживет без осложнений. Пуля прошла мимо кости и крупных сосудов. Повезло, — Чонгук нетерпеливо махнул рукой. — Но это не важно! Важно другое — скажи, что ты разделался с этим суккубом раз и навсегда!       Тишина затянулась. Юнги смотрел в окно на сад, где голые ветки деревьев покрывал тонкий слой изморози. Хосок стоял у двери, готовый в любой момент вмешаться. — Не убил, — наконец тихо ответил дон. — ЧТО?! — Чонгук попытался встать, упершись руками в матрас, но боль в ноге заставила его с шипением опуститься обратно. — Хён, ты с ума сошел? Из-за этого ублюдка я лежу здесь с дырой в ноге! — Знаю. — Тогда ПОЧЕМУ он еще дышит?! — в голосе младшего звучала искренняя боль, не только физическая, но и моральная. — Почему ты не убил его, как убиваешь всех предателей? — Потому что… — Мин потер лицо ладонями, чувствуя, как возвращается вчерашняя головная боль. — Потому что не уверен до конца. — Не уверен в чем? — недоумение в голосе Чонгука было таким искренним, что Мин почувствовал укол вины. — Хён, факты налицо! Переписка с Джеймсоном, фотографии их… встреч, твои люди подтвердили информацию! — Его объяснения… — дон поднял голову, встречаясь взглядом с младшим, — Они звучали правдоподобно. — КАКИЕ ОБЪЯСНЕНИЯ?! — Чонгук схватил дона за рукав здоровой рукой, сжал так сильно, что костяшки побелели. — Хён, только не говори мне, что поверил в его слезы!       Мин медленно, подробно рассказал младшему все — про угрозы Тэхену, про страх Преисподней, про то, как Чимин пытался искажать информацию, когда мог. Про то, как он готов был умереть без сопротивления, лишь бы Юнги стало легче.       С каждым словом лицо Чонгука становилось все более недоверчивым и встревоженным. — Босс, — голос младшего дрожал от потрясения. — Ты всегда был самым жестким из всех нас. Самым беспощадным. Когда ты говорил «убить» — я убивал, не задавая вопросов. Когда говорил «пытать» — я пытал до смерти, хён. Гук замолчал на секунду, в его глазах мелькнул страх — тот самый страх, который испытывали все в клане перед доном. — Все нас боятся, хён. Но тебя… тебя боятся даже больше, чем смерти. Даже я, — признался он тихо. — Когда ты смотришь ЭТИМ взглядом, даже мне становится страшно. А сейчас… — Сейчас что? — Сейчас ты сомневаешься! — младший покачал головой, словно не мог поверить в происходящее. — Человек, которого все считают живым воплощением смерти, колеблется из-за… из-за любви! — Чонгук… — Нет, послушай! — младший схватился за край одеяла, костяшки побелели. — Я понимаю, что такое любовь к демону. Тэхен… он тоже не человек. Юкона. И если бы он предал меня…       Голос сорвался. Чонгук закрыл глаза, явно мучительно представляя эту возможность. — Если бы Тэхен работал на наших врагов, сливал им информацию, — продолжил он хрипло, — Я бы… я бы наверное не смог все-таки его убить. Руки не поднялись бы. Но я бы оборвал все связи раз и навсегда. Выслал в другую страну, дал денег на новую жизнь и приказал никогда больше не появляться. «Он понимает. Понимает, что такое любить кого-то, кто может тебя предать. Но он не дон клана.» — Но ты, хён… — Чонгук открыл глаза и посмотрел на дона с болью и ужасом. — Ты не можешь позволить себе человеческие слабости. Ты дон. Ты тот, кого все боятся. От твоих решений зависит жизнь сотен людей. — Я знаю… — Знаешь? — младший приподнялся на локте, забыв о боли в ноге. — Тогда почему колеблешься? Я всю жизнь видел, как ты принимаешь решения за секунды. Холодно, расчетливо, без единой эмоции. Как машина для убийства. А сейчас… — Сейчас что? — Сейчас ты выглядишь как обычный человек, — прошептал Чонгук с ужасом. — Как обычный мужчина, который влюбился и не знает, что делать. И это… это пугает меня больше, чем все твои угрозы вместе взятые.       Повисла тяжелая тишина. Мин понимал страх младшего. Всю жизнь Чонгук видел в нем воплощение абсолютной власти и беспощадности. Того, кто никогда не колеблется, не сомневается, не показывает слабости. И вдруг эта непоколебимая сила дала трещину. — Хён, — младший протянул дрожащую руку и осторожно коснулся его запястья, — Я боюсь за тебя. Впервые за все годы, что знаю тебя, я боюсь, что ты совершишь фатальную ошибку. — Какую ошибку? — Поставишь любовь выше безопасности клана. Поставишь одного предателя выше жизни сотен верных людей. И это убьет нас всех.       Слова повисли в воздухе, тяжелые и пророческие. Юнги чувствовал их правду — в логике Гука не было изъянов. Чимин предавал их месяцами. Факты неопровержимы. И то, что у него были причины, не отменяло результата. «Но почему тогда я не могу просто принять решение? Почему каждая мысль о его смерти причиняет боль?» — Он на третьем этаже, — вдруг сказал младший, не открывая глаз. — Что? — Чимин. Палата 315. Доктор Ли сказал Хосок-хёну, когда тот спрашивал о состоянии. Сердце Юнги пропустило удар. Третий этаж. Всего на один этаж выше. — Зачем ты мне это говоришь? — Потому что ты все равно пойдешь к нему, — Чонгук повернул голову и открыл глаза, глядя прямо на дона. — Я вижу это в твоих глазах. Ты не сможешь просто уйти, не увидев его. — Чонгук… — Иди, — младший повернулся к стене. — Но помни одну вещь, хён. Если он тебя убьет из-за твоей доброты, если использует твою любовь против тебя — я никогда себе этого не прощу. Потому что предупреждал, а ты не послушал.       Слова прозвучали как приговор. Или как предсказание.       Мин встал со стула, который так и не успел отодвинуть от кровати. Руки дрожали — от усталости, от нервного напряжения, от предчувствия того, что его ждет этажом выше. — Хосок, останься с ним, — попросил он. — Если что-то случится… — Буду рядом, — кивнул друг. — А ты… будь осторожен, хён.       Дон вышел из палаты, мягко закрыв за собой дверь. В коридоре было тихо — только гул кондиционера и отдаленные голоса медперсонала. Минхо по-прежнему стоял на страже, но Юнги его даже не заметил. Все его мысли были сосредоточены на том, что ждало его наверху.       Лифт поднимался медленно, и каждый этаж казался вечностью. Юнги стоял в углу кабины, опустив голову, и чувствовал, как внутри борются два человека — дон клана и мужчина, теряющий любимого. «Второй этаж. Здесь лежит Чонгук — преданный, честный, готовый умереть за клан.» «Третий этаж. Здесь лежит Чимин — предатель или жертва, любовник или враг.» «На каком этаже правда?»       Двери лифта разъехались с тихим шипением, открывая вид на коридор третьего этажа. Он был шире и тише, чем нижние этажи. Здесь лежали пациенты в критическом состоянии — те, кому требовался особый уход и тишина. Стены были выкрашены в мягкий бежевый цвет, пол покрывал толстый ковер, приглушающий звуки шагов.       Мин медленно вышел из лифта. Его шаги не было слышно на ковровом покрытии, но сердце билось так громко, что казалось, весь коридор должен был услышать. У палаты 315 стояли двое его людей — Юнсик и Мингю. Увидев дона, они выпрямились и поклонились. — Босс, — кивнул старший, Юнсик. — Как приказания? — Как он? — Тихий. Без сознания. Врачи заходили два часа назад — проверяли рефлексы, меняли капельницы. Сказали, что состояние стабильное, но без изменений. — Кто-нибудь еще интересовался им? — Никто. Доктор Ли дал четкие инструкции персоналу — доступ только по вашему разрешению. — Хорошо. Оставьте нас одних. Спуститесь на этаж ниже.       Охранники переглянулись. В глазах Юнсика мелькнуло сомнение — оставлять дона одного с человеком, который его предал, было против всех правил безопасности. Но приказ есть приказ. — Как скажете, босс. Будем внизу, — они поклонились и направились к лестнице.       За этой дверью лежал человек, который либо разрушил его мир, либо пытался его спасти. Человек, которого он любил больше жизни, или демон, который играл с его чувствами как кукловод с марионеткой.       Рука легла на холодную металлическую ручку. Сердце колотилось как бешеное, во рту пересохло, ладони вспотели.       Дверь открылась бесшумно. Легкий сквозняк из коридора пробежал по лицу, принеся запах антисептика и чего-то сладковатого — возможно, лекарств.       Палата была залита мягким дневным светом — не резким больничным белым, а теплым золотистым, пробивающимся сквозь полупрозрачные шторы на больших окнах. Дорогая частная клиника не экономила на комфорте своих пациентов. У окна стояли живые цветы в керамических вазах — белые орхидеи и нежные фиалки, наполняющие воздух тонким сладковатым ароматом. На прикроватной тумбочке из светлого дуба стояли графин с водой и пустой стакан, несколько медицинских приборов тихо мигали зелеными огоньками.       А в центре всего этого уюта, на широкой больничной кровати с белоснежным бельем, лежал Чимин.       Мин замер на пороге, как будто его ударили молнией. Даже подготовившись морально к этой встрече, даже зная, что увидит раненого человека, он не ожидал… этого.       Лицо суккуба было почти неузнаваемым. Фиолетовые и желто-зеленые синяки покрывали всю левую половину лица, словно кто-то размазал по коже краски всех цветов радуги. Правый глаз заплыл так сильно, что превратился в узкую щель, веки опухли и посинели. Губы треснули и распухли, нижняя особенно — там, где кольцо дона оставило глубокий порез. «Это я сделал. Своими руками.»       Левая рука лежала поверх одеяла в белоснежном гипсе от кисти до локтя — там, где Юнги сломал ему лучевую кость одним ударом. Грудь поднималась и опускалась неравномерно, с болезненными паузами — сказывались сломанные ребра и внутренние гематомы.       Даже сквозь больничную рубашку было видно, что тело покрыто синяками и ссадинами. Каждый удар, каждая вспышка ярости оставили свой след на бледной коже.       Дон медленно вошел в палату, стараясь не производить лишнего шума, хотя звук его шагов все равно тонул в толстом ковровом покрытии. Закрыл дверь за собой — щелчок замка прозвучал гулко в тишине, нарушаемой только тихим писком медицинских приборов и свистящим дыханием Чимина.       Приблизился к кровати и остановился в метре от нее. Суккуб выглядел маленьким и беззащитным на фоне большой больничной кровати. Не как демон-соблазнитель, способный свести с ума любого мужчину. Не как искусный предатель, который месяцами обманывал дона одного из влиятельнейших кланов страны.       Просто как раненый человек, борющийся за жизнь. «Человек, которого я избил до полусмерти,» — мысль пронзила сознание, как нож. «Предателя, который получил по заслугам,» — тут же возразил голос отца.       Мин вдохнул и достал пистолет из плечевой кобуры. Знакомый вес оружия в руке, прохладный металл под пальцами. Этот «Глок» служил ему верой и правдой уже больше десяти лет. Сколько жизней оборвал этот ствол? Дюжина? Две дюжины? Больше?       И все они были врагами клана. Предателями. Угрозами для семьи.       Направил дуло на виски спящего Чимина. Расстояние — меньше метра. Промахнуться было невозможно. Один выстрел в упор — и все сомнения исчезнут навсегда. Все вопросы получат окончательный ответ.       Как истинные дон, он должен был прикончить его, чтобы восстановить свою репутацию. «Предатель. И не просто предатель — изменник.»       Мысль пронзила сознание ледяной ясностью, принося с собой новую волну боли. Чимин не просто передавал информацию Джеймсону. Он спал с ним. Возможно, все это время. Возможно, даже тогда, когда по утрам просыпался в объятиях Юнги и шептал слова любви.       Фотографии из архива Джеймсона всплыли в памяти с болезненной четкостью. Чимин в постели с врагом — счастливый, расслабленный, удовлетворенный. Такой же, каким был после ночей с Юнги. «Сколько раз он приходил ко мне после него? Сколько раз говорил «люблю тебя», еще чувствуя на коже запах другого мужчины? Врага?» «Они явно обсуждали меня. Мои привычки в постели, мои слабости, то, как я реагирую на ласки. «Джеймсон знал обо мне все — и узнавал от человека, которому я доверял больше жизни.»       Это было хуже любого предательства. Это была измена в самом подлом, отвратительном смысле этого слова.       А ведь для Юнги Чимин был… всем. Не просто красивым любовником. Не просто искусным суккубом, умеющим доставлять удовольствие. Он был единственным светлым пятном в бесконечно темном мире, в котором дон клана Мин существовал каждый день.       Мир крови, убийств, предательств и постоянной опасности. Мир, где каждое решение могло стоить кому-то жизни, где доверие было роскошью, которую нельзя было себе позволить. Мир, где Юнги приходилось быть машиной для убийства, чтобы выжить самому и защитить семью.       И в этом аду Чимин был островком тепла и человечности.       Юнги никогда — ни разу! — не думал о нем как о работнике борделя для себя. Да, формально суккуб числился в списках его заведения, но для дона это не имело никакого значения. Чимин был просто… Чимином. Человеком, который читал книги по вечерам, смеялся над глупыми фильмами, готовил завтрак в воскресенье утром. Человеком, который гладил волосы Юнги после кошмаров и никогда не спрашивал, что ему снилось.       Даже демоническая природа Чимина не меняла восприятия. Для Юнги он оставался самым светлым, добрым, искренним человеком, которого он знал. Хотя фактически, он даже не был человеком. Он был существом из преисподни, который был создан для соблазна и похоти, и довольно хорошо выполнял свою роль в борделе Юнги. Но так же он был единственным, кто мог заставить безжалостного дона клана улыбнуться просто так, без причины. Единственным, кто превратил мрачный пентхаус в настоящий дом. «Дон влиятельнейшего клана страны готов был поступиться всеми принципами ради демона-суккуба. Готов был защищать его любой ценой. А получил взамен самое жестокое предательство и унизительную измену.»       Рука с пистолетом дрожала — но не от сомнений, а от чистой, всепоглощающей ярости и боли. Мин стоял над кроватью неподвижно, как статуя. Пистолет был направлен точно в висок, палец лежал на спусковом крючке. Одно легкое движение — и все закончится. Все вопросы получат окончательный ответ.       Но рука не двигалась.       Секунды тянулись как часы. В палате было тихо, только писк медицинских приборов отсчитывал удары сердца Чимина. Каждый сигнал напоминал — жизнь еще теплится в этом избитом теле. Жизнь, которую Юнги может оборвать в любой момент. «Почему я не могу? — мысль пронзила сознание болезненной ясностью. — Почему не могу просто нажать на курок?»       Он убивал десятки людей. Хладнокровно, без колебаний. Предателей, врагов, тех, кто угрожал клану. Но сейчас… Сейчас он не мог убить человека, которого любил. Даже зная, что тот его предал.       Мин простоял так еще несколько минут, борясь с собственными демонами. Ярость сменялась болью, боль — сомнениями, сомнения — новой вспышкой гнева. Бесконечный круг эмоций, который разрывал его изнутри.       Чимин во сне заговорил, бормоча что-то неразборчивое. Юнги невольно наклонился, пытаясь разобрать слова, и в этот момент…       В кармане завибрировал телефон.       Резкий, настойчивый звук заставил дона вздрогнуть. Кто может звонить в такой момент? Он дал четкие инструкции не беспокоить его, кроме случаев крайней необходимости.       Но телефон продолжал вибрировать, требовательно и неотступно. С досадой и некоторым облегчением — от необходимости отложить решение хотя бы на минуту — Мин опустил пистолет и достал смартфон одной рукой, не отходя от кровати.       На экране высветилось уведомление о новом сообщении от незнакомого номера. Юнги нахмурился — кто знал этот номер, кроме самых близких людей? Кто мог написать именно сейчас?       Открыл сообщение и почувствовал, как кровь стынет в венах. На экране была фотография. И эта фотография изменила все.       Тэхен, связанный и с кляпом во рту, сидел на стуле в каком-то полутемном помещении. Глаза полны ужаса, на щеке виднелся свежий синяк. Рядом с ним стояли трое мужчин в черном — тех самых бойцов клана, которые охраняли дом, где жили Тэхен и Чонгук. Они тоже были связаны, тоже избиты.       Под фотографией был текст, написанный издевательски вежливым тоном: «Добрый день, дорогой Юнги. Как дела? Надеюсь, хорошо проводишь время со своим любимым питомцем. Кстати, я тут подобрал несколько потерянных вещичек. Хочешь получить их обратно живыми? Тогда у тебя есть ровно два часа. Приезжай один на старые доки района Йонсан, склад номер 47. И захвати с собой моего дорогого суккуба — мертвого или живого, мне все равно. С нетерпением жду встречи. Твой старый знакомый, Джеймсон.» — Сукин сын, — прошипел Юнги, сжимая телефон так сильно, что пластик затрещал.       Все планы, все сомнения, вся внутренняя борьба мгновенно отошли на второй план. Джеймсон форсировал события, не давая времени на размышления. Он знал, что дон не оставит заложников. Особенно Тэхена — лучшего друга человека, которого Юнги… любил? Ненавидел? Уже не знал.       Взгляд упал на часы на экране телефона. 14:30. Значит, у него было время до 16:30. Два часа, чтобы добраться до доков и… что? Обменять Чимина на заложников? Идти в очевидную ловушку? Мин посмотрел на неподвижного суккуба. В его текущем состоянии транспортировка могла его убить. Но Джеймсон этого не знал. Или знал и ему было все равно?       Быстрые шаги в коридоре прервали его размышления. Кто-то торопливо приближался к палате. Дон убрал пистолет в кобуру как раз в тот момент, когда в дверь постучали. — Хён? — послышался обеспокоенный голос Юнсика. — Хён, ты там? У нас проблемы!       Мин открыл дверь. Перед ним стоял охранник с красным от бега лицом и телефоном в руке. — Что случилось? — спросил дон, хотя уже знал ответ. — Джеймсон, босс, — Юнсик тяжело дышал. — Он взял заложников. Тэхена и троих наших людей из караула. Полчаса назад. Хосок-сан прислал меня предупредить вас — он получил копию сообщения. — Знаю. Только что прочитал. — Что будем делать, босс? Мин еще раз взглянул на Чимина. Суккуб лежал неподвижно, дыша с трудом. В его состоянии он не мог быть полезен ни живым, ни мертвым. Но Джеймсон требовал именно его. «У меня есть выбор,» — подумал дон. «Убить Чимина прямо сейчас и ехать к Джеймсону одному. Сказать, что он умер от травм. Или взять его с собой — живого, но умирающего.» «В любом случае, это может быть его последний день. И мой тоже.» — Хён? — Юнсик ждал приказов, нервно переминаясь с ноги на ногу. — Что скажете? Мин снова достал пистолет и посмотрел на пистолет. В металле отражалось его собственное лицо — искаженное, полное боли и ярости. — У меня есть два варианта, — тихо сказал он, больше себе, чем охраннику. — Убить его здесь и сейчас. Или взять с собой к Джеймсону. — А какая разница, босс? — не понял Юнсик. — В любом случае он умрет. Хосок появился в дверях палаты, запыхавшись от быстрого подъема по лестнице: — Хён, я слышал про Тэхена. Это ловушка, ты же понимаешь? Джеймсон знает, что ты придешь его спасать. — Конечно знает, — Мин убрал пистолет в кобуру. — Он планировал это заранее. — И что будешь делать?       Дон стоял над кроватью с умирающим суккубом, глядя на искаженное побоями лицо человека, которого любил или думал, что любил. Время шло, а Тэхен с каждой минутой был в большей опасности. «Джеймсон форсировал события. Заставил меня выбирать прямо сейчас, не дав времени на размышления. Умно. Очень умно.» Мин поднял взгляд: — Помогите мне перенести его в машину. — Что?! — Хоби не поверил своим ушам. — Хён, он в почти коме! Транспортировка может его убить! — Тогда умрет по дороге. А не здесь, от моей пули. — Но зачем? Зачем рисковать? Мин осторожно приподнял одеяло, проверяя, можно ли перемещать Чимина. Суккуб дышал слабо, но ровно. Аппараты показывали стабильные, хоть и критические показатели. — Потому что хочу знать правду. Всю правду. И если есть хоть малейший шанс, что он проснется и расскажет мне ее прямо в глаза… — То что? — То я хочу этот шанс использовать.       Даже если правда его убьет.       Следующие полчаса прошли в лихорадочной подготовке. Доктор Ли категорически не рекомендовал транспортировку, предупреждая о возможных осложнениях, но никто не смел противиться воле дона клана Мин. Медсестра подготовила портативный аппарат искусственного дыхания и ввела суккубу дозу мощных болеутоляющих и стабилизирующих препаратов. — Шансы пятьдесят на пятьдесят, что доедет живым, — предупредил врач в последний раз. — И это в лучшем случае. — Понял, — коротко ответил Юнги, наблюдая, как его люди осторожно перекладывают Чимина на медицинские носилки.       Даже в бессознательном состоянии суккуб выглядел хрупким и беззащитным. Капельница была закреплена на стойке носилок, аппарат дыхания тихо работал, поддерживая жизнь в разбитом теле. «Что я делаю? — мелькнула мысль, когда процессия двинулась к лифту. — Везу умирающего человека на собственную казнь?» «Или даю ему последний шанс оправдаться?»       Ответа не было. Как и не было времени на сомнения.       Лифт спускался медленно — медперсонал осторожно маневрировал с носилками. Юнги стоял рядом с изголовьем, не сводя глаз с лица Чимина. Ни малейшего признака сознания, только слабое дыхание под кислородной маской.       В холле их ждала машина скорой помощи — Хосок предусмотрительно заказал ее, понимая, что обычный автомобиль не подойдет для транспортировки тяжелобольного. Но Юнги покачал головой. — Мой автомобиль. Заднее сиденье. — Хён, это безумие… — Это мое решение.       Чимина осторожно перенесли в машину, уложив на заднее сиденье. Получилось тесно, но вполне функционально.       Хосок устроился на пассажирском сиденье, постоянно оглядываясь на неподвижного суккуба. На заднем сиденье рядом с Чимином лежал пистолет дона — на всякий случай, если тот очнется и попытается что-то предпринять. Или если понадобится закончить то, что Юнги не смог сделать в больнице. — Готов? — спросил Хоби, когда дон сел за руль. — Нет, — честно ответил Мин, заводя двигатель. — Но поедем.       Черный BMW выехал с территории клиники ровно в 15:00. Машина плавно влилась в поток машин на магистрали, ведущей к старому промышленному району Йонсан. До встречи с Джеймсоном оставалось полтора часа.       За окном проплывал осенний Сеул — серые здания, голые деревья, редкие прохожие в теплых пальто. Обычный день в жизни огромного города. Никто из этих людей не знал, что в черной машине едет человек, который может не увидеть завтрашнего рассвета. — Хён, — тихо позвал Хоби, когда они свернули на кольцевую дорогу. — А что если это все-таки ловушка? Что если Джеймсон просто хочет заманить тебя и убить? — Тогда мы все умрем сегодня, — спокойно ответил дон, не отрывая взгляда от дороги. — И ты готов к этому? — Готов.       В зеркале заднего вида Мин видел неподвижное лицо Чимина. Суккуб дышал с помощью аппарата, не подавая признаков сознания. Кислородная маска скрывала половину лица, но синяки и ссадины все равно были видны. «Если он умрет по дороге, я никогда не узнаю правду.» «Если выживет и проснется в самый неподходящий момент — может все испортить.» «Но я сделал выбор. И теперь пойду до конца.»

***

      Черный седан мчался по осенним улицам Сеула, постепенно оставляя позади сверкающие неоновыми огнями небоскребы делового района Каннама. Юнги крепко сжимал руль кожаными перчатками — костяшки побелели от напряжения, челюсти сведены так, что скрипели зубы, а в висках пульсировала тупая боль от стресса и недосыпа. В груди разрасталось знакомое чувство — холодная решимость, которая всегда приходила перед серьезными делами, когда на кону стояли жизни людей, доверивших ему свою судьбу.       На заднем сиденье лежал Чимин, подключенный к портативному аппарату искусственной вентиляции легких. Тихое, методичное шипение кислорода смешивалось с монотонным писком медицинских мониторов. «Что, если мы не доедем? Что, если я везу труп на встречу с безумцем?» — Хён, — тихо позвал Хосок с переднего сиденья, нервно поправляя кобуру под курткой и то и дело поглядывая в боковые зеркала, высматривая возможную слежку. — Ты правда думаешь, что Картер сдержит слово? Что не убьет заложников, как только мы появимся? — У него нет выбора, Хоби, — Мин резко вывернул руль влево, обогнав медленно тащившийся грузовик с надписью «Хюндай» на борту. — Ему нужен суккуб живым. Для его чертовых магических ритуалов. Без живого демона его планы по призыву верхнего демона просто не сработают. — А если это ловушка? Если он заманивает нас туда, чтобы убить всех одним махом? — Конечно, это ловушка, — спокойно ответил Юнги, переключая передачу. — Думаешь, я этого не понимаю? Но я не собираюсь играть по его правилам. У меня есть свой план.       Дон достал мобильный телефон — дорогую модель в бронированном корпусе, защищенном от прослушивания, — не отрывая взгляда от дороги. Большим пальцем нажал кнопку быстрого набора. — Сокджин, как обстановка на позициях? — голос прозвучал спокойно и деловито, но Хосок, знавший его много лет, уловил стальные нотки, которые всегда появлялись перед серьезными операциями. — Все готово, хён, — голос заместителя звучал четко и профессионально, без лишних эмоций. — Три кольца обороны развернуты точно по плану, который мы обсуждали. Внешний периметр — полтора километра от целевого склада, перекрыли все подъездные пути и дороги, включая грунтовки и тропинки. Средний — километр, четыре мобильные штурмовые группы по восемь человек каждая, готовы к быстрому продвижению по моему сигналу. Внутренний — триста метров, снайперы заняли позиции на крышах всех заброшенных зданий с хорошим обзором. — Сколько стволов в общей сложности? — Сорок два человека, включая меня самого, — Сокджин делал краткие паузы, видимо, сверяясь с записями. — Взял только лучших — тех, кто прошел с тобой огонь, воду и медные трубы. Ветеранов, которым можно доверить жизнь. Хён, если этот американский псих попробует смыться отсюда живым, он не пройдет и сотню метров. — Знаю. Превратите его в решето, — закончил Юнги с холодной улыбкой.       Мин отключился и убрал телефон обратно в нагрудный карман бронежилета. Хосок заметно расслабился — за долгие годы работы в клане он понял одну простую истину: когда Мин Юнги готовится к серьезному бою, он всегда планирует на десять ходов вперед и просчитывает все возможные варианты развития событий.       За окнами автомобиля постепенно менялся городской пейзаж. Сверкающие стеклянные башни бизнес-центров и торговых комплексов сменились более старыми кварталами с пятиэтажными домами советской постройки, затем промышленными зонами с высокими трубами заводов и складскими комплексами. Наконец, за очередным крутым поворотом перед ними открылся заброшенный промышленный район старых доков — кладбище ушедшей эпохи.       Ржавые транспортные контейнеры громоздились бесконечными разноцветными лабиринтами, как детские кубики, брошенные великаном. Покосившиеся портовые краны застыли в неподвижности под серым небом, их металлические конструкции напоминали скелеты доисторических чудовищ. Полуразрушенные заводские корпуса зияли выбитыми окнами, словно пустые глазницы черепов.       Автомобиль съехал с асфальтированной магистрали на разбитую грунтовку, ведущую между рядами заброшенных складских помещений. Колеса забуксовали в размокшей от дождей грязи, смешанной с машинным маслом и неопознаваемыми техническими жидкостями, но мощный двигатель справился с препятствием. — Который час? — спросил Мин, сбрасывая скорость перед особенно глубокой лужей. — Десять минут пятого, — Хосок взглянул на дорогие швейцарские часы на запястье, — До назначенного времени встречи остается ровно двадцать минут. Плюс дорога до самого склада — минут пять-семь. — Отлично. Приедем как раз вовремя. Картер не решится начать без нас — ему нужна живая приманка для своих дьявольских планов. — А что если это все-таки западня? — Тогда, Хоби, сегодня много людей умрет, — просто ответил Юнги, и его голос стал холодным, как лед. — Но это будут не мы. Это будут те, кто решил связаться с моей семьей.       В этих словах не было ни хвастовства, ни угрозы — только констатация факта человеком, который привык отвечать за свои слова кровью врагов.       Склад номер 47 возвышался перед ними, как серый бетонный мавзолей посреди промышленного кладбища. Массивное прямоугольное здание без единого окна, высотой метров пятнадцать, с плоской крышей, покрытой ржавыми потеками от многолетних протечек и зелеными пятнами мха. Стены из литого бетона были изрыты трещинами, местами куски облицовки отвалились, обнажая стальную арматуру, которая торчала, как кости из разлагающейся плоти.       На потемневшем от времени и копоти фасаде еще виднелись призрачные надписи на корейском и английском языках — названия компаний-арендаторов, которые когда-то здесь работали, логотипы транспортных фирм, рекламные слоганы. Но краска давно облупилась и выцвела, буквы стали неразборчивыми, превратившись в абстрактные пятна. Только крупная цифра «47» на металлической табличке у главного входа еще читалась достаточно отчетливо.       Юнги осторожно припарковал седан за массивной ржавой цистерной примерно в двухстах метрах от главного входа в склад — достаточно близко, чтобы быстро добраться до цели, но достаточно далеко, чтобы иметь пространство для маневра в случае засады. Двигатель заглох, и внезапно наступившая тишина показалась оглушительной после долгих часов монотонного гула мотора и шума дороги. — Готов к прогулке? — спросил дон, в последний раз проверяя обойму своего пистолета. — Всегда готов, — ответил Хосок, проверяя боекомплект. — Живым или мертвым — но мы отсюда выберемся. — Правильный настрой. Теперь помоги мне с ним.       Они одновременно вышли из машины, и холодный воздух сразу же ударил в лица, принося резкие запахи машинного масла, металлической ржавчины, сырости от недавних дождей и чего-то еще — сладковато-химического, тошнотворного аромата. «Седативы. Сильнодействующие наркотики для подавления сверхъестественных способностей демонов.»       Хосок с особой осторожностью открыл заднюю дверь автомобиля. Чимин лежал абсолютно неподвижно, как восковая кукла в витрине музея. Тело было пугающе невесомым — не больше пятидесяти килограммов, а может, и того меньше. — Господи, как же он мало весит, — прошептал Хоби, помогая Мину поднять суккуба из машины. — Легкий, как перышко…       Медленный путь к складу занял несколько тревожных минут. Они шли осторожно, почти крадучись, обходя лужи технических жидкостей неопределенного состава, кучи строительного и промышленного мусора, острые обломки металлических листов и арматуры. Каждый шаг мог стать роковым — никто не знал, где именно психопат Картер расставил своих вооруженных людей.       Осенние сумерки быстро сгущались над промышленным кладбищем. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив на западе только слабую красновато-оранжевую полосу заката. Уличные фонари в этом заброшенном районе не работали уже много лет, и единственным источником освещения служил тусклый отблеск городских огней, отражающийся от низких облаков. — Слишком тихо здесь, хён, — прошептал Хоби, когда они подошли к массивным воротам складского здания, нервно оглядываясь по сторонам. — Даже крысы не шуршат в мусоре. Это нехорошо.       Мин тоже это чувствовал всеми инстинктами, отточенными годами жизни в постоянной опасности. Вокруг царила мертвая, неестественная тишина — ни случайных звуков городской жизни, ни голосов бродяг, которые обычно ночевали в таких местах, ни даже писка грызунов. Словно вся жизнь в радиусе нескольких кварталов замерла в ожидании чего-то страшного. — Картер основательно зачистил территорию перед нашим приходом. Не любит лишних свидетелей своих делишек. — Значит, готовит нам какой-то особенный сюрприз. — Обязательно готовит. Вопрос только — какой именно и откуда ждать удар.       Массивные металлические ворота склада представляли собой две створки высотой около четырех метров каждая. Когда-то они были выкрашены в ярко-синий цвет, но теперь краска почти полностью облупилась, а металл покрывали бурые язвы коррозии. Левая створка была наглухо закрыта на тяжелый висячий замок, но правая оказалась приоткрыта ровно настолько, чтобы через щель мог протиснуться взрослый мужчина с ношей в руках.       Хосок осторожно подошел ближе к щели, прижался спиной к холодному металлу и аккуратно заглянул внутрь огромного помещения: — Освещенная площадка в дальнем конце склада, метрах в пятидесяти отсюда. Четыре человека сидят на стульях, связаны веревками. Практически не двигаются — либо без сознания, либо сильно избиты. — Наши заложники. Они живы? — Пока да, судя по тому, что вижу. Но охрану не заметил, хотя это может ничего не значать — здесь много темных углов. — Картер слишком умен, чтобы оставить пленников без присмотра. Где-то в тени обязательно притаились его люди с автоматами наготове. — Что будем делать, хён? — Идем внутрь. Но будь готов ко всему — к засаде, к взрыву, к химической атаке. С этим психопатом можно ждать любого сюрприза.       Они синхронно протиснулись через щель между створками ворот, и тяжелая дверь за их спинами тут же захлопнулась с громким металлическим лязгом, который эхом прокатился по огромному внутреннему пространству складского здания.       Внутри склада царил густой полумрак, нарушаемый только ярким конусом света от нескольких мощных галогеновых прожекторов, установленных в дальнем конце огромного помещения. Потолок терялся в непроглядной темноте на высоте метров двадцати, массивные стальные балки перекрытий зловеще скрипели и стонали под порывами ветра, проникающего через многочисленные щели и дыры в кровле.       По мере медленного приближения к ярко освещенной зоне становились видны детали обстановки. Склад был практически пустым — только несколько штабелей истлевших деревянных поддонов у стен, да беспорядочные груды неопознаваемого промышленного хлама в затененных углах. Основное пространство представляло собой гигантский бетонный зал с рядами массивных опорных колонн, поддерживающих конструкцию потолка.       А в самом центре освещенной зоны, словно актеры на театральной сцене перед невидимыми зрителями в темноте, сидели заложники — четыре неподвижные человеческие фигуры, привязанные к металлическим стульям.       В центре этой мрачной композиции находился Ким Тэхен. Мощные руки демона-юконы были связаны за спиной толстыми нейлоновыми веревками, которые глубоко врезались в кожу запястий. Ноги намертво примотаны к металлическим ножкам стула несколькими слоями альпинистского троса. Рот заткнут черным резиновым кляпом. Но больше всего поражали глаза когда-то могущественного демона. Обычно яркие, живые, полные дерзости и сверхъестественной силы, сейчас они были мутными, стеклянными, словно у тяжелобольного человека в глубокой коме. Взгляд не фокусировался ни на чем конкретном, веки медленно опускались и поднимались в полусознательном состоянии.       Слева и справа от Тэхена, образуя неправильный полукруг, сидели трое людей из клана — верные бойцы Минсок, Джихён и Ухён. Все трое были технически живы, но находились в крайне плачевном физическом состоянии. — Наконец-то явились! — мужской голос внезапно прогремел из мощных динамиков, установленных где-то высоко под сводами потолка. Звук был многократно усилен электроникой и искажен многосекундным эхом. — А я уж начал серьезно думать, что ты решил не являться на нашу небольшую встречу, дорогой Мин Юнги!       Дон остановился ровно в двадцати метрах от группы заложников — достаточно близко, чтобы хорошо их видеть, но достаточно далеко, чтобы иметь пространство для маневра в случае внезапной атаки. Он крепче прижал к своей груди неподвижное тело Чимина, чувствуя, как слабо бьется сердце суккуба под ребрами. Хосок замер рядом с ним, напряженно вглядываясь в густые тени за пределами ярко освещенной театральной сцены, готовый в любое мгновение выхватить оружие. — Покажись, Картер, — спокойно и уверенно сказал Юнги, и его голос прозвучал на удивление громко в мертвой тишине огромного склада. — Хватит прятаться в тени, как трус. Поговорим лицом к лицу. — Картер? — в ответ раздался продолжительный насмешливый смех, который отразился от бетонных стен и металлических балок сотнями искаженных эхо. — О, дорогой, дорогой Мин Юнги… Ты до сих пор ничего не понимаешь, не так ли? Все еще думаешь, что знаешь, с кем ведешь эту войну?       Из глубокой тени за спинами связанных заложников медленно, словно материализуясь из самого воздуха, вышла высокая мужская фигура. Человек около метра восьмидесяти пяти сантиметров ростом, одетый в безупречно скроенный черный костюм от кутюрье. Темные волосы были аккуратно зачесаны назад, острые аристократические скулы и тонкие губы, холодные серые глаза цвета зимнего неба. Джеймсон Картер выглядел точно так же, как во время их единственной личной встречи месяц назад в Италии. Тот же безупречный внешний вид успешного бизнесмена, та же хищная элегантность движений профессионального убийцы.       Но сегодня что-то в нем было по-другому. Он двигался слишком расслабленно, слишком самоуверенно для человека, который формально находился в логове своего смертельного врага. В его глазах плясали нездоровые огоньки возбуждения — возможно, от наркотиков, а возможно, просто от адреналина предвкушения долгожданной и изощренной мести.       В правой руке Картер небрежно держал предмет, который заставил Юнги инстинктивно напрячься. Черный кристалл неправильной формы, размером примерно с кулак взрослого мужчины. Вся поверхность камня была испещрена светящимися древними рунами, которые медленно пульсировали темно-красным светом. — И как же поживает мой драгоценный суккуб? — Картер окинул оценивающим взглядом неподвижного Чимина в руках дона, и брови поднялись в театральном удивлении. — О-о-о, надо же! Выглядит не очень-то хорошо, мой дорогой мальчик. Решил немного развлечься с ним по дороге сюда? — Он получил именно то, что заслуживал, — холодно ответил Мин, не отводя взгляда от лица своего врага. — Как получишь и ты очень скоро. — По заслугам, говоришь? — Картер притворно задумался, театрально почесывая подбородок свободной рукой. — И за что же именно он заслужил такое обращение? За то, что точно исполнял все мои приказы? — За предательство моего клана. За то, что месяцами сливал секретную информацию нашему врагу. — Предательство? — голос Картера стал мягче, почти сочувствующим. — Или просто за то, что пытался выжить в жестоком мире? За то, что выбрал единственно возможный способ остаться в живых?       Он медленно начал приближаться к дону, левую руку небрежно держа в кармане дорогого пиджака. Движения были плавными, уверенными, словно у опытного хищника, который абсолютно уверен в том, что его жертва уже поймана в идеально расставленную ловушку. — Но давай пока не будем тратить драгоценное время на обсуждение таких мелких и незначительных вещей, как предательство, верность, месть, — продолжил Картер, остановившись примерно в десяти метрах от дона и его спутника. — У нас с тобой есть дела намного поважнее. Например… давно назревший разговор о семейных тайнах и секретах. — Каких семейных тайнах? — нахмурился Юнги, чувствуя, как внутри начинает расти тревожное предчувствие чего-то очень плохого. — О тех секретах, которые твой покойный папочка так тщательно и методично скрывал от тебя все эти годы, — Картер улыбнулся широкой, холодной улыбкой. — О тех правдах, которые могли бы кардинально и необратимо изменить всю твою жизнь.       Он достал из кармана пиджака несколько листов сложенной бумаги — видимо, какие-то документы — и небрежно бросил их на грязный бетонный пол точно посередине расстояния между собой и доном. Бумаги разлетелись неровным веером, некоторые страницы подхватил сквозняк. — Понимаешь ли, дорогой и наивный Мин Юнги, моя настоящая фамилия вовсе не Картер, как ты думал все это время, — продолжил мужчина с издевательской интонацией. — Это всего лишь удобный псевдоним, чужое имя, которое я вынужден был принять много лет назад в Америке, спасаясь от преследования.       Юнги почувствовал, как что-то очень холодное и неприятное шевельнулось глубоко в груди. То самое предчувствие беды, которое никогда его не обманывало. — Тогда какая у тебя настоящая фамилия? — Мин, — просто сказал Картер и широко, торжествующе улыбнулся, показав ровные хищные зубы. — Меня зовут Джеймсон Мин. И я твой старший брат по крови.       Пауза.       Эти слова ударили Юнги с силой удара молнии. Окружающий мир внезапно качнулся и поплыл перед глазами, в ушах зазвенел высокий звон, а перед глазами заплясали черные точки. Он почувствовал, как кровь стремительно отливает от лица, а руки начинают предательски дрожать от шока. — Что… что ты сказал? — Я сказал, что я твой старший брат, дорогой, наивный Мин Юнги, — Джеймсон театрально развел руки в стороны и поклонился. — Первенец нашего общего отца, Мин Сухо. Правда, незаконнорожденный ребенок, что в свое время несколько осложнило наши семейные отношения. «Это невозможно. У отца не было других детей, кроме меня.»       Но даже находясь в состоянии глубокого шока, Юнги заставил себя внимательно, пристально посмотреть на лицо человека, который называл себя его старшим братом. И с растущим ужасом понял — фамильные черты действительно были там. Тот же характерный разрез глаз, что и у покойного отца. Та же аристократическая форма носа с небольшой горбинкой. Та же четкая линия скул и волевого подбородка. — Ты лжешь, — прохрипел дон, но даже для него самого голос прозвучал неубедительно. — Это какая-то провокация… — Лгу, говоришь? — Джеймсон медленно наклонил голову набок, внимательно изучая болезненную реакцию своего предполагаемого младшего брата. — Тогда объясни мне, откуда я знаю такие интимные подробности — что у твоего покойного отца был длинный шрам на левом плече от глубокого ножевого ранения? Что в детстве сильно заикался и смог избавиться от этого дефекта только к двадцати годам?       Сердце Юнги пропустило несколько ударов подряд. Эти мельчайшие, интимные детали из жизни отца… их действительно не знал практически никто, кроме самых близких членов семьи. — Хочешь услышать настоящую, неприкрашенную семейную историю вместо той лживой сказки, которой тебя кормили всю жизнь? — мужчина медленно присел на корточки и осторожно положил черный магический кристалл на бетонный пол рядом с разбросанными документами. — Поверь мне, реальность намного интереснее любой выдумки.       Юнги молчал, но его глаза методично изучали каждую черточку лица предполагаемого старшего брата. — Много-много лет назад наш общий отец, Мин Сухо, был еще совсем молодым человеком, — начал Джеймсон, медленно выпрямляясь во весь рост и начиная расхаживать взад-вперед, как университетский профессор во время лекции. — Горячим, импульсивным, жестоким и очень, очень опасным даже для своих друзей. В те времена он еще не был главой клана — только одним из младших наследников, которому приходилось доказывать свое право на власть кровью врагов.       Голос рассказчика постепенно становился все более личным, эмоциональным, в нем начали звучать нотки очень старой, глубоко запрятанной боли. — И вот однажды темной ночью этот молодой, жестокий человек изнасиловал красивую молодую официантку в одном из ресторанов, принадлежавших клану. Девушку звали Ли Хва — она работала там всего несколько месяцев, чтобы заработать денег на учебу в университете.       При упоминании имени матери Юнги почувствовал, как внутри все сжимается от ужаса. Нет… нет, этого не может быть… — Когда через несколько месяцев выяснилось, что она забеременела в результате изнасилования, и бедная девушка попыталась заявить свои законные права на содержание ребенка от отца, — продолжал Джеймсон, и его лицо постепенно темнело от старого гнева, — Знаешь, что сделал этот благородный представитель древнего рода? — Что? — прошептал Юнги, хотя внутренним чутьем уже догадывался о страшном ответе. — Он жестоко избил ее до полусмерти своими руками и выбросил умирать в грязный переулок, как дохлую собаку. Но наша мать оказалась сильнее, чем он думал. Она выжила, несмотря на тяжелые травмы. Сбежала из страны. И родила меня в полном одиночестве, в изгнании.       Дон не верил. Не мог поверить. Но что-то заставило его медленно подойти к разбросанным бумагам и осторожно поднять их с грязного пола.       Первый документ заставил его задохнуться. Результаты ДНК-теста, заверенные печатями трех независимых лабораторий в разных странах. Образцы взяты из волос, найденных в его старой спальне в особняке отца, и крови Джеймсона Мина. Совпадение по отцовской линии — 99,7%. Братья.       Второй лист — свидетельство о рождении. Джеймсон Ли, родился в Лос-Анджелесе. Мать: Ли Хва. Отец: неизвестен. Но приложенный отдельно поддельный американский паспорт на имя Ли Хва содержал фотографию женщины, в которой он мгновенно узнал черты своей матери, только молодые, искаженные страхом и болью.       Третий документ — медицинское заключение больницы в Сеуле тридцатилетней давности. Пациентка Ли Хва, множественные переломы, разрыв внутренних органов, признаки сексуального насилия. Под документом — фотографии. Юнги отвернулся, не в силах смотреть на изуродованное лицо девушки, которая была его матерью.       И, наконец, серия детских фотографий. Мальчик лет пяти-семи, поразительно похожий на Юнги в том же возрасте. Те же глаза, тот же разрез лица, та же непослушная челка. На обороте детским почерком нацарапано: «Джеймми, 7 лет, мамин день рождения».       Руки тряслись. Документы выпали на пол. — Теперь веришь? — мягко спросил Джеймсон, наблюдая за болезненной реакцией дона.        Мин молчал, но его глаза методично изучали каждую черточку лица того, кто больше не был предполагаемым, а оказался настоящим старшим братом. Хоби стоял рядом с ним, готовый в любое мгновение выхватить оружие, но пока не решался сделать резкое движение.       Джеймсон остановился прямо перед доном, посмотрел ему прямо в глаза: — Но история на этом не закончилась, дорогой братишка. О нет, самое интересное только начинается, и ты просто обязан это услышать. — Прекрати тянуть резину, — холодно бросил Юнги, но внутри что-то сжималось все сильнее. Каждое новое откровение било по нему, словно кувалдой разрушая все, во что он когда-то верил. — Говори, что там еще было. — Через десять долгих лет наша дорогая матушка вернулась в Корею, — Джеймсон начал медленно расхаживать взад-вперед, явно наслаждаясь моментом откровения. — Но она вернулась совсем другим человеком. Не сломленной жертвой, которая просит прощения и милости. О нет! Она потратила каждый день этого десятилетия на то, чтобы превратить себя в идеальное, смертоносное орудие мести!       Юнги напрягся, наблюдая за возбужденным состоянием брата. Он слишком эмоционален. Это делает его непредсказуемым. — Ты бы видел, что она с собой проделала! — продолжал Джеймсон, его глаза загорались нездоровым блеском. — Лучшие пластические хирурги Лос-Анджелеса работали над ее лицом целых два года! Изменили разрез глаз — сделали их более европейскими. Убрали горбинку с носа, подтянули скулы, даже шрамы от побоев вывели лазером! Она стала совершенно другим человеком! — И зачем такие сложности? — Юнги скрестил руки на груди, стараясь сохранить привычную холодность, но голос предательски дрожал. — Отец не был романтиком, который ведется на красивые мордашки. — Вот именно! — Джеймсон указал на него пальцем. — Она прекрасно это понимала! Поэтому не собиралась играть роль влюбленной дурочки. Нет, она изучила отца как противника, как цель для устранения!       Мужчина остановился, его лицо исказилось от ненависти к давно умершему отцу. — Полгода она потратила только на то, чтобы изучить его деловые связи, финансовые интересы, планы по расширению! Выяснила, что он ищет партнеров для отмывания денег через американские банки, хочет установить новые каналы поставок через Калифорнию! «Это уже больше похоже на правду, — подумал Юнги, вспоминая бесконечные деловые разговоры за семейным столом. Отец действительно никогда ничего не делал без выгоды.» — Поддельные документы стоили ей целое состояние — она продала все, что у нее было! — голос Джеймсона становился все более возбужденным. — Но в результате получила безупречную легенду богатой калифорнийской вдовы с связями в банковской сфере и судоходстве! — Умно, — признал Юнги сдержанно. — Отец уважал только силу, деньги и полезные связи. — Тот благотворительный прием в отеле «Шилла»? — Джеймсон рассмеялся, но в смехе слышались истерические нотки. — Она потратила три месяца на то, чтобы стать одним из главных спонсоров! Познакомилась с организаторами, выяснила список гостей, узнала, что отец будет там искать новых деловых партнеров для американского направления!       Мин молчал, переваривая информацию. Он смутно помнил рассказы отца об этой встрече — не как о романтическом знакомстве, а именно как о полезном деловом контакте. — И что было дальше? — спросил он, стараясь не показывать растущее беспокойство. — А дальше началось настоящее представление! — мужчина всплеснул руками. — Она подошла к нему не как женщина к мужчине, а как равный партнер к равному! Заговорила о конкретных суммах, банковских операциях, логистических схемах! Отец был поражен — наконец-то женщина, которая говорит на его языке! «Да, — кивнул про себя Юнги. Помню, как он восхищался ее деловой хваткой.» — Три месяца переговоров, проверок, тестовых операций! — продолжал Джеймсон, ходя по кругу все быстрее. — Она доказала ему свою ценность не красотой, а реальными результатами! А женитьба была просто способом скрепить партнерство и получить лучшее прикрытие для совместных операций! — И все это время она планировала месть? — голос Юнги звучал спокойно, но руки непроизвольно сжались в кулаки. — Каждую секунду! — Джеймсон остановился прямо перед ним. — Представляешь, каково ей было? Притворяться, что она восхищается этим монстром! Позволять ему прикасаться к себе, делить с ним постель, строить планы на будущее… А самой мечтать только о том, как медленно и мучительно он умрет! Что-то болезненное шевельнулось в груди Юнги. Значит, даже те редкие моменты тепла в его семье были ложью? — И зачем ей понадобилось рожать ребенка? — спросил он, удивляясь тому, как ровно звучит его голос. — Зачем плодить лишние проблемы? — Затем, что ребенок был ключевой частью плана! — глаза Джеймсона загорелись триумфом. — Она хотела родить законного наследника и использовать его как козырь в переговорах! Планировала подождать, пока малыш подрастет и станет дорог отцу, а потом открыть всю правду! — И что, думала, что ублюдок вдруг станет сентиментальным? — Юнги усмехнулся без тепла. — Что разделит империю с неизвестным ребенком из любви к жене? — Вот именно! — Джеймсон рассмеялся горько. — Наивная дура недооценила масштабы его жестокости и эгоизма! Думала, что сможет его перехитрить, использовать человеческие чувства против него! — Что произошло? — дон почувствовал, как внутри растет тревожное ожидание. — Когда она решила открыть карты? — Когда тебе исполнился ровно год, — голос Картера задрожал от эмоций. — Она выбрала идеальный момент — отец только что провернул крупную сделку с корейскими банками, используя американские связи. Был в отличном настроении, доволен женой и партнером… Джеймсон замолчал, наслаждаясь напряжением на лице брата. — Говори дальше, — процедил Юнги сквозь зубы. — Она устроила романтический ужин на двоих, — продолжал Джеймсон, говоря все быстрее. — Дорогое вино, свечи, твой любимый стейк отца… И за десертом рассказала ему всю правду! Кто она на самом деле, откуда пришла, зачем вернулась! И что у него есть старший сын в Америке, который имеет полное право на часть наследства! — И как отец отреагировал? — Юнги уже знал, что ответ будет страшным, но не мог остановиться. — Сначала засмеялся ей в лицо! — Картер схватился за голову. — Решил, что она сошла с ума от послеродовой депрессии! Но она была готова к этому — достала медицинские справки из той больницы, фотографии своих травм, документы о моем рождении… «Медицинские документы, — подумал Юнги с тяжелым сердцем. Значит, все это правда. Все действительно было.» — И тогда он понял, что она не шутит, — продолжал Джеймсон. — Заставил ее пройти в ванную, смыть весь макияж, снять цветные линзы… Хотел увидеть ее настоящее лицо! — И узнал, — закончил дон тихо. — Узнал! — подтвердил Джеймсон. — Несмотря на все операции, главные черты остались прежними. Он увидел ту самую девочку-официантку, которую изнасиловал и избил до полусмерти двадцать лет назад!       Юнги закрыл глаза на секунду. Все детские представления о семье, капля тепла от матери… все было построено на лжи и мести. — Знаешь, что он сказал? — голос Джеймсона стал тише, но от этого еще страшнее. — «Ах, вот оно что! Маленькая шлюха решила со мной поиграть? Надо же, какая умная девочка выросла! Даже подарочек мне принесла — крошечного ублюдка для полноты картины!»       Мин медленно кивнул. Он начал осознавать, что все детство к нему был жесток не только отец, но и для матери он был просто куском эксперимента. — Но самое ужасное — он не разозлился! — продолжал Джеймсон, наблюдая за реакцией брата. — Наоборот! Начал аплодировать! Сказал, что восхищается такой изощренной местью! Что никогда не думал, что сломанная игрушка способна на подобную хитрость! — И что было дальше? — Юнги открыл глаза, и в них мелькнуло что-то опасное. — А дальше он показал ей и тебе, что значит играть с главой клана Мин! — голос Джеймсона задрожал от ненависти. — Теперь он знал, что жена — его враг, который пытался его обмануть и использовать. И решил преподать урок, который она запомнит навсегда!       Юнги почувствовал, как старые детские страхи поднимаются из глубин памяти. Конечно. Отец никогда не оставлял вызовы без ответа. — Он превратил ее жизнь в настоящий ад на земле, — продолжал Джеймсон. — Больше никаких притворств, никакой игры в счастливую семью! Он начал открыто издеваться над ней — бил при подчиненных, унижал перед деловыми партнерами, заставлял ползать на коленях и просить прощения за свою «наглость»! «Да, — Юнги сжал челюсти. Эти сцены я помню. Думал тогда, что так и положено.» — А тебя, — Джеймсон указал на него дрожащим пальцем, — Тебя он превратил в самое изощренное орудие пыток против нее! Каждый раз, когда хотел причинить ей особую боль, он издевался над тобой у нее на глазах! — Я помню эти «уроки воспитания», — голос Юнги стал опасно тихим. — Подвал, цепи, часы в полной темноте с крысами. «Закаляю характер», как он говорил. — И помнишь, как она кричала за дверью? — Джеймсон наклонился ближе. — Как билась в двери, умоляла его остановиться? Как плакала и обещала что угодно, лишь бы он перестал тебя мучить?       Воспоминания хлынули болезненным потоком. Холодная сырость подвала. Звуки капающей воды. Шуршание крыс в углах. И сквозь толстые стены — далекие крики матери, которые с каждым часом становились все слабее. — Помню, — кивнул Юнги. — И помню, как она потом на меня смотрела. Будто я был виноват во всем, что происходило. — Потому что она видела, как ты меняешься! — не унимался Джеймсон. — Как его жестокие методы работают! Сначала ты просто перестал плакать во время наказаний — стиснул зубы и терпел молча. Потом начал без эмоций переносить любую боль. А к пяти годам уже сам уже закрывал глаза на издевательства отца над слугами, которые ему не угодили! — Я выживал единственным доступным способом, — жестко ответил дон, чувствуя, как возвращается привычный контроль. Не позволю ему видеть мою слабость. Я дон, а не жертва. — В доме главы клана можно было остаться в живых, только научившись быть жестоким. — Именно это мать и поняла! — Джеймсон захлопал в ладоши с горьким восторгом. — Ты на ее глазах превращался в точную копию отца! Ее великий план мести провалился полностью — вместо инструмента возмездия она получила еще одного маленького монстра! — И поэтому сбежала, — констатировал Юнги, его голос снова стал холодным и контролируемым. — Исчезла, бросив меня с психопатом. Я думал, она спасалась бегством, потому что не могла выдержать всю жестокость к ней… — Она поняла, что уже слишком поздно что-то менять, — кивнул Джеймсон с садистским удовольствием. — Что отец окончательно сломал тебя и вылепил именно такого наследника, какого хотел! Жестокого, расчетливого, лишенного человечности! «Возможно, он прав, — подумал Юнги без особых эмоций. Возможно, я действительно стал монстром. Но в этом мире монстры выживают, а хорошие люди умирают.» — А я все эти годы рос в американских трущобах, — голос Джеймсона стал горьким и полным обиды. — Каждый проклятый день слушая материнские рассказы о том, какой младший братик живет в роскошном особняке, получает лучшее образование, носит дорогую одежду и унаследует целую империю! Все то, что по праву рождения должно было принадлежать мне!       Юнги внимательно изучал лицо брата, видя в нем отражение собственной детской боли. Мы оба жертвы отца. Но это не делает нас союзниками. — И тогда вы решили снова отомстить, — сказал он спокойно, словно обсуждал деловую сделку. — Мы потратили долгие годы на планирование идеального возмездия! — Джеймсон раскинул руки театральным жестом. — Каждая деталь была продумана до мелочей! Подкупали ключевых людей, срывали важные сделки, устраивали проблемы с законом… А тебя, дорогого братишка, мы приберегли на самый сладкий финал!       Юнги почувствовал, как внутри поднимается знакомая холодная ярость — та самая, что помогала ему выжить и победить все эти годы. Он медленно выпрямился во весь рост, и что-то в его позе заставило Джеймсона невольно отступить на шаг назад. — Трогательная семейная сага, — произнес он почти ласково, но тон был настолько ледяным, что у Джеймсона побежали мурашки по спине. — Только объясни мне одну маленькую деталь, дорогой братишка. — Ка… какую? — заикнулся Джеймсон, вдруг осознав, что перед ним стоит не сломленная жертва, а опасный хищник. — Зачем ты убил нашу мать и оставил ее голову на том складе после своих дьявольских ритуалов?       Глаза Джеймсона загорелись от удовольствия — брат попался именно на ту удочку, которую он приготовил. — Что заставило тебя это сделать? — продолжал Юнги, его взгляд превратился в две бездонные пропасти. — Зависть к тому, что мне досталась империя отца, а ты провел детство в американских трущобах? Ярость на отца за то, что из-за его жестокости ты вообще появился на свет? — Он сделал еще один шаг вперед. — А может быть, разочарование в матери? За то, что великая мстительница так и не смогла обеспечить тебе светлое будущее? Все ее грандиозные планы провалились, и ты решил свести с ней окончательные счеты? Джеймсон рассмеялся с искренним весельем: — Ах, это! — он захлопал в ладоши от восторга. — Гениальная задумка нашей дорогой мамочки! Я не убивал мать, дурачок! Это был всего лишь искусный камуфляж! Мы отыскали подходящую бездомную старуху, поработали над созданием убедительного сходства, изуродовали лицо так, чтобы опознать было практически невозможно… Хотели проверить, как ты отреагируешь на трагическую кончину дорогой мамочки!       Мин ощутил, как последние крупицы человечности и жалости навсегда покидают его сердце. Они превратили его страдания в развлечение. Издевались над его болью, словно над забавной игрушкой. — И как вам понравился спектакль? — спросил он с улыбкой, от которой Джеймсон невольно содрогнулся. — Превзошел все наши ожидания! — ответил тот, пытаясь вернуть прежнюю браваду. — Ты рыдал настолько искренне! Миллионы долларов на частных сыщиков по всему миру, бесконечные бессонные ночи, слезы у ее могилы… А она все это время была жива-здорова и с огромным наслаждением помогала мне планировать твое окончательное уничтожение! — Значит, она пребывает в добром здравии и готова к семейной встрече? — в голосе Юнги не осталось ни капли человеческого тепла. — О да! — Джеймсон воодушевился. — Она так долго мечтала лично увидеть своего младшего сыночка и высказать ему в лицо все, что думает о том чудовище, в которое его превратил отец!       Он повернулся к затемненной части склада и сделал торжественный приглашающий жест.       И время для Юнги остановилось навсегда.       Из непроницаемой тьмы медленно, словно материализующийся из воздуха призрак, появилась элегантная женская фигура.       Воздух сгустился до вязкой, тягучей массы, которую невозможно было вдохнуть. Сердце застыло в середине удара. Все остальное перестало существовать.       Высокая женщина лет пятидесяти пяти, чьи некогда роскошные угольно-черные волосы теперь элегантно поседели и были безупречно уложены парикмахером. Лицо покрыто сеткой тонких морщинок, но основные черты сохранили благородство и аристократическую утонченность. На ней было дорогое темно-синее шерстяное пальто, ноги обуты в классические туфли на элегантном невысоком каблуке.       Но главное — те самые темные, бездонно глубокие глаза, которые он помнил с самых ранних лет. Которые встречали его по итогу на протяжении тридцати лет жизни. Которые являлись ему в ночных кошмарах и редких светлых снах все эти мучительные годы поисков.       Мин Ли Хва. Его мать. Живая, реальная, из плоти и крови. — Мама… — слово вырвалось из самых потаенных уголков души, как последний крик души.       Двадцать лет изнурительных поисков. Десятки частных детективов, работавших в разных уголках планеты. Сотни тысяч долларов, ушедших на расследования. Тысячи бессонных ночей, наполненных мечтами о встрече с единственным по-настоящему родным человеком.       И вот она стоит перед ним. Живая, здоровая, настоящая.       В одно мгновение могущественный глава влиятельного клана, внушавший ужас всему преступному миру Южной Кореи, превратился в того самого потерянного трехлетнего малыша, который наконец нашел свою маму в огромной, пугающей толпе незнакомых людей.       Руки дрожали настолько сильно, что он чуть не выронил бесценную ношу — умирающего Чимина. Колени подкашивались, отказываясь держать вес тела. Дыхание сбилось до коротких, прерывистых вдохов.       Но одновременно с детской радостью его захлестнула волна другого чувства. Злость. Горькое понимание. Она была жива все эти годы. Знала о его страданиях, о том, как он тратил жизнь на поиски, как мучился от потери. И молчала. Позволяла ему разрываться на части. Сыновья любовь боролась с чувством глубокого предательства. Он все еще любил ее — той безусловной, детской любовью, которая не зависит от разума. Все еще нуждался в ней как маленький мальчик, который просто хочет, чтобы мама обняла его и сказала, что все будет хорошо. Но теперь он понимал — эта женщина превратила его боль в инструмент мести.       Женщина не засияла от радости встречи. Не заплакала от переполнявшего ее счастья. Не бросилась к нему с распростертыми объятиями, как в его бесчисленных грезах.       Вместо этого она спокойно подошла к Джеймсону — и поцеловала его. Долго, страстно, интимно, как давние любовники, прекрасно знающие друг друга. — Привет, малыш, — произнесла она, медленно отстраняясь от поцелуя и окидывая Юнги взглядом, полным ледяного презрения. — Как поживаешь? Как тебе жизнь профессионального убийцы и торговца живым товаром?       Мир рухнул окончательно и бесповоротно. Не просто рухнул — взорвался изнутри, превратившись в хаос из кровавых обломков детских мечтаний, осколков взрослых иллюзий и пепла всех надежд на семейное счастье. — Что… что это означает? — прошептал он, отказываясь верить тому, что видят собственные глаза, — Я не понимаю… что происходит? — Это означает, мой дорогой сын, что ты всю свою сознательную жизнь был не более чем красивой, послушной пешкой в нашей долгой и очень сложной игре, — Ли Хва нежно обняла Джеймсона за талию и прижалась к нему всем телом, демонстративно показывая интимность их отношений. — Мама, я совсем ничего не понимаю… — НЕ СМЕЙ НАЗЫВАТЬ МЕНЯ МАМОЙ! — внезапно взорвалась она, и голос прокатился по складу раскатами грома. — ТЫ ДЛЯ МЕНЯ НИЧТО! ОШИБКА! НЕУДАЧНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ!       Каждое слово падало как удар кувалды по лицу, причиняло боль сильнее самых острых пуль, больнее самых изощренных пыток. — Но Джеймсон же твой сын…что вообще… — Мин пытался как-то вернутся к сумасшедшей сцене поцелуя матери и сына и получить ответ. Конечно, он не хотел слышать обьяснений, но… — Джеймсон — мой первенец, мой любимый сын, мой единственный мужчина, — голос женщины мгновенно стал мягче, нежнее, полным материнской любви и женской страсти одновременно. — А ты… ты был попыткой получить законного наследника для возвращения Джеймсона в семью. Но твой отец оказался еще большим монстром, чем я думала. Он никого не любил — ни меня, ни тебя, ни Джеймсона. А ты… ты рос его точной копией.       Она снова поцеловала Джеймсона, на этот раз еще более страстно и демонстративно. Каждое движение губ было нарочито театральным, рассчитанным на максимальный эффект. — Теперь начинаешь понимать правду? — усмехнулся Джеймсон, крепко обнимая мать и любовницу в одном лице. — Мы с ней были вместе всегда, с самого моего рождения. Она притворялась покорной, любящей женой твоего отца, планируя месть. А когда поняла, что план провалился, что отец никого не собирается признавать и любить, что ты растешь таким же жестоким, как он — она просто ушла.       Воздух в складе стал густым, словно перед грозой. Пыль медленно оседала в лучах фонарей, создавая призрачную атмосферу. Юнги стоял неподвижно, но каждая клетка его тела напряглась до предела.       Осознание наконец пришло. Мир перевернулся. «Значит, все эти месяцы я воевал с собственной кровью.» Мысль ударила как физический удар в солнечное сплетение. Воздух на мгновение стал тяжелым, трудно вдыхаемым. Но лицо осталось каменной маской — годы правления кланом научили его скрывать любые эмоции от врагов. «Родной брат. Мы убивали людей друг друга. Планировали уничтожение друг друга. А у нас одна мать.» Челюсть слегка напряглась — единственный признак внутреннего шторма. Пальцы медленно, почти незаметно сжались в кулаки, костяшки побелели под кожей. «А Чимин… Боже, Чимин все это время спал с моим родным братом.»       Желудок болезненно сжался. Образы мелькали в голове как кадры из фильма ужасов: Чимин возвращается к нему после встреч с Джеймсоном. Целует теми же губами. Шепчет слова любви тем же ртом, который… Стоп. Юнги заставил себя дышать ровно. Он взял себя в руки. Дон не теряет контроль. Дон не показывает боль врагам. Дон анализирует ситуацию и находит слабости противника. — Постой, — голос прозвучал спокойно, но в нем слышались стальные нотки. — Если ты мой брат… если мы родные братья… — Только сейчас дошло? Это означает, что… — усмехнулся Джеймсон, явно наслаждаясь моментом. Юнги медленно выдохнул. Пауза затянулась на несколько секунд — ровно столько, сколько нужно дону, чтобы переварить информацию и найти правильную реакцию. — То Чимин… — дон произнес имя с тщательно контролируемой интонацией. — Он знал о нашем родстве? — Нет, — Джеймсон облизнул губы с садистским наслаждением. — Но он был очень талантлив в постели. Правда, поначалу сопротивлялся, но наркотики и немного принуждения быстро сделали его покладистым. И информацию сливал исправно — все планы твоего клана, все слабые места, все секреты. «Принуждение. Наркотики. Значит, не полностью по своей воле. Но облегчение длилось доли секунды. Потому что факт остается фактом. Мой любимый предавал меня. Возвращался ко мне после него. Лежал в моей постели, притворяясь верным. Шептал слова любви, а сам передавал секреты врагу.» Тошнота поднялась волной, но он подавил ее. — Принуждение, — констатировал Юнги с ледяным спокойствием. — Понятно. «Но это меняет что-то? Он все равно предавал. Все равно рассказывал секреты. Все равно лгал мне каждую ночь.» Джеймсон ожидал большей реакции, и его разочарование было очевидным. — Хотя знаешь, что самое забавное во всей этой истории? — он подошел ближе, глаза блестели от садистского удовольствия. — Ты до сих пор не понимаешь, почему я вообще начал эту войну против тебя. — Просвети меня, — Юнги скрестил руки на груди. Поза выглядела расслабленной, но мышцы были напряжены как пружина, готовая к броску. — Помнишь того парня? Молодого американца, которого ты убил более полу года назад?       Воспоминание всплыло мгновенно, яркое и четкое. Корейско-американский ублюдок лет двадцати пяти. Пытался изнасиловать четырнадцатилетнюю дочь одного из менеджеров клана прямо в подвале своего дома. Юнги лично задушил его голыми руками, смотря в глаза. — Твоего младшего брата, — спокойно уточнил Юнги. — Да, помню. Хороший был урок для всех, кто думает калечить детей на моей территории. «Но тогда я не знал полной картины.» — Я знал, кто он такой, — продолжал Мин, наблюдая за реакцией Джеймсона. — Мои люди выяснили его связи еще до казни. Твой младший брат. Мне было плевать на ваше родство. — ТЫ ЗНАЛ? — Джеймсон взревел, как раненый зверь. — Конечно. Я всегда знаю, кого убиваю и почему. Но то, что сейчас скажет Джеймсон, изменит все. — Это был мой младший брат. А значит, наш младший брат. Слова повисли в воздухе склада. Время остановилось. «Наш. Я убил собственного брата. Третий брат. О котором я не знал. Которого застрелил собственными руками за попытку изнасилования ребенка.»       Пауза затянулась. Джеймсон ждал реакции — крика, ярости, отчаяния. Но получил только холодную тишину.       Юнги медленно кивнул. Движение было едва заметным, но в нем читалось понимание и принятие информации. — Наш младший брат, — повторил он ровным голосом. — Сын нашей матери, по видимому не от нашего отца. «Значит, я убил собственного брата. И что с того?» Мысль была жестокой, но честной. «Он пытался изнасиловать ребенка. Четырнадцатилетнюю девочку. Пусть он был моим братом, пусть даже родным. Ублюдки остаются ублюдками, независимо от крови.» — Она родила его в Америке, — Джеймсон пытался нанести еще один удар. — Он даже не знал о корейских корнях. Приехал заработать денег. — И что? — голос Мина стал опасно тихим. В складе воцарилась напряженная тишина. — Он пытался изнасиловать четырнадцатилетнего ребенка. Любой, кто калечит детей, получает смерть в моих владениях. Все без исключения, независимо от родственных связей.       Хосок, стоявший позади, невольно восхитился хладнокровием своего дона. Даже узнав, что убил собственного брата, тот не дрогнул. «Кровь не делает людей семьей. И уж точно не дает права калечить невинных.» — КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТАК ГОВОРИТЬ? — взревел Джеймсон. — ТЫ УБИЛ СОБСТВЕННОГО БРАТА! — Я убил насильника, — отрезал Юнги. Каждое слово было холодным как лед. — Если бы он был моим сыном, я убил бы его теми же руками за такое. «Да, я убил брата. И ни о чем не жалею. Он получил то, что заслуживал. Но внутри все равно что-то болело. Не жалость к мертвому ублюдку. Боль от того, что семейная история оказалась еще более извращенной, чем он мог представить. Сколько еще тайн хранит эта чертова семья?» — ТЫ ПСИХ? — Джеймсон был на грани истерики. — Ты убил моего брата! Единственного человека, который был мне дорог, кроме матери! — Дорог тебе насильник малолетних? — Мин усмехнулся холодно. — Как трогательно. Видимо, у вас семейная черта — отсутствие моральных принципов и склонность к извращениям.       Удар попал в цель. Лицо Джеймсона исказилось от ярости. — ТЫ НЕ СМЕЕШЬ! — Смею говорить правду, — Юнги сделал шаг вперед.       Движение было плавным, но хищным. Как у крупного кота, который решил, что пора переходить в наступление. Вся его поза кричала об опасности — расправленные плечи, прямая спина, взгляд, который мог убивать. Достаточно игр. Пора выяснить все карты. — Ты спишь с собственной матерью, — каждое слово было отточенным как кинжал. — Она спит с сыном, рожденным от изнасилования. Вы устроили инцест и оправдываете это высокими чувствами. А меня обвиняете в бездушности? — МЫ НЕ ТАКИЕ! — взвизгнула Ли Хва, не выдержав. — МЫ ВЫЖИВАЛИ В МИРЕ МОНСТРОВ! — Выживали? — голос Юнги стал еще тише, но от этого более угрожающим. — Или стали монстрами похуже моего отца?       Воздух в складе наэлектризовался. Хосок инстинктивно сдвинулся ближе к дону — он знал эти признаки. Юнги выходил из-под контроля. А когда дон клана Мин терял контроль, начинался ад. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ НАС СРАВНИВАТЬ С ЭТИМ ЧУДОВИЩЕМ! — закричала она. Мать. Которую я искал двадцать лет. Из-за которой не спал ночами, винил себя в том, что не защитил.       Боль прошила грудь как раскаленный нож. Но не физическая — эмоциональная. Детская травма, которую он носил в себе десятилетиями, вдруг открылась заново. «Оказывается, все это время она была жива. Трахалась с моим братом. И планировала мою смерть. Все мои детские воспоминания о тепле, о редких моментах материнской ласки — все это было ложью. Игрой. Частью плана мести.»       Отвращение было настолько сильным, что на мгновение перехватило дыхание. Но он не показал этого. — А чем вы лучше? — Юнги посмотрел на нее с ледяным презрением. — По крайней мере, он не притворялся, что творит зло из любви. Не оправдывал извращения благородными мотивами. Хватит. Достаточно этого цирка. Пора узнать все. — И все-таки, — продолжал он, словно ведя деловые переговоры, — Зачем эта откровенность? Зачем рассказывать мне правду сейчас? — Потому что наша игра подходит к своему логическому завершению, дорогой братишка, — Джеймсон медленно наклонился и поднял с пола черный магический кристалл.       Артефакт тут же засветился пульсирующим красным светом, отбрасывая зловещие тени на стены склада. Воздух вокруг него задрожал от магической энергии. — Совсем скоро я призову из глубин ада Наамодея, Верхнего Демона Разрушения и Возмездия. А для успешного проведения этого ритуала мне необходима кровь двух родных братьев. Вот оно. Вот зачем все эти откровения. Мин почувствовал, как адреналин хлынул в кровь. Инстинкты дона сработали мгновенно — оценить угрозу, найти выходы, просчитать варианты. Магический ритуал. Кровь братьев. Они собираются нас убить. — Твоя кровь и кровь этого сломленного, умирающего суккуба откроют врата между мирами, — продолжал Джеймсон с нарастающим безумием в голосе. — Наамодей воскресит всех, кого убил наш отец за свою долгую жизнь. Представляешь? Целая армия мертвецов, жаждущих возмездия! — Безумие, — констатировал Юнги, но внутренне уже планировал контратаку. «Где Сокджин? Где моя армия? Они должны были окружить здание.» — Это справедливость! — рявкнул Джеймсон, крепче сжимая артефакт. — Наш отец был чудовищем! Убивал, насиловал, разрушал жизни ради удовольствия! — Я не такой, как он, — холодно ответил Юнги. — Я убиваю только тех, кто этого заслуживает. «Как твоего брата-насильника. Как тебя убью, если представится шанс.» — Ты — его духовное продолжение! Его живое наследие! — Нет. Я защищаю своих людей и убиваю ублюдков. Есть разница. «Большая разница. Я не получаю удовольствие от чужих страданий. Не насилую женщин. Не калечу детей.» — Своих? — Ли Хва подошла ближе, глаза горели нездоровым огнем. — А мы что, не свои? Твоя родная мать и родной брат? «Вы? Свои?» Мысль была настолько абсурдной, что он чуть не рассмеялся. — Вы предали меня еще до моего рождения, — голос стал тише, но в нем звучала сталь. — Превратили мою боль в развлечение. Мою любовь к матери — в инструмент пытки. «Свои не делают такого. Свои не играют твоими чувствами. Свои не планируют твою смерть, развлекаясь твоими страданиями.» — МЫ ИСПРАВЛЯЛИ ОШИБКИ! — закричала она. — Твой отец превратил меня в жертву, а я превратила это в силу! Мы с Джеймсоном создали настоящую любовь! — Любовь? — Юнги усмехнулся с отвращением. — Вы называете инцест любовью? «Извращенцы. Больные, жалкие извращенцы, которые прикрываются высокими словами.» — Мы называем это выживанием в мире хищников, — холодно ответил Джеймсон. — Мы стали хищниками, а не жертвами. «Нет. Вы стали чем-то худшим. Вы стали монстрами, которые оправдывают свои извращения благородными мотивами.»       Джеймсон поднял кристалл высоко над головой и начал читать заклинание на древнем языке. Магическая энергия заполнила воздух, от артефакта исходило ослепительное сияние. Сейчас или никогда.       И тут в складе взорвались прожекторы.       Десятки мощных ламп одновременно залили пространство ярчайшим светом. С крыш и окон засверкали красные точки лазерных прицелов — сотни смертоносных звездочек покрыли фигуры врагов.       Сокджин. Наконец-то. — ДЖЕЙМСОН МИН! — голос его заместителя прогремел через громкоговорители. — ВЫ ПОЛНОСТЬЮ ОКРУЖЕНЫ! БРОСАЙТЕ АРТЕФАКТ И СДАВАЙТЕСЬ!       Юнги почувствовал, как напряжение в груди начало спадать. Его люди пришли. Игра меняется в его пользу.       Джеймсон дико озирался, красные точки плясали по его лицу. — Сдавайся, брат, — сказал Юнги с холодной улыбкой. — Игра окончена. «Наконец-то я снова контролирую ситуацию. Как и должно быть.» — НЕТ! — Джеймсон поднял Камень Врат. — Если не здесь, то в другом месте! А вы все сдохните!       Кристалл засветился как звезда, но в этот момент произошло неожиданное.       Тэхен разорвал веревки и вскочил со стула. Глаза демона вспыхнули золотым огнем. — Одну ошибку совершил, ублюдок, — прорычал он. — Думал, наркотики одинаково действуют на всех демонов! Телекинетическим ударом он выбил артефакт из рук Джеймсона. Камень разбился о пол. — НЕТ! МОЯ МЕСТЬ!       Автоматные очереди прогремели одновременно. Тело Джеймсона и матери задрожало… и растворилось в дыму. — До свидания, братишка, — раздался далекий голос. — Месть только началась…       Они исчезли.       Склад наполнился людьми в тактической экипировке. Медики освобождали заложников, помогали Тэ прийти в себя. — Хён, как дела? — спросил Сокджин. — Физически цел, — механически ответил Юнги. «Но внутри… внутри все сгорело дотла.»       Он медленно опустился на колени прямо на холодный бетонный пол и осторожно поднял Чимина на руки. Суккуб был крайне слаб, но неожиданно приходил в сознание. Глаза медленно фокусировались, дыхание становилось более ровным.       Чимин моргнул несколько раз, пытаясь сосредоточиться. Его суккубские способности медленно возвращались — он мог чувствовать эмоции Юнги, бурю боли и ярости, которая бушевала в душе дона. — Юнги… — прошептал он хрипло. — Ты… ты в порядке? «Он спрашивает, в порядке ли я. После всего, что произошло.» Юнги смотрел на него молча, лицо оставалось каменной маской. — Боже мой, — суккуб попытался сесть, но тут же застонал от боли. — Я слышал… я слышал, что они говорили. О твоей матери. О Джеймсоне… Тишина. — Юнги, прости меня, — слезы потекли по щекам блондина. — Прости за все. Я знаю, что слова ничего не изменят, но я должен сказать… Дон продолжал молчать, только сжал челюсти сильнее. — Я никогда не хотел тебя предавать, — голос Чимина дрожал от отчаяния. — Никогда. Ты должен знать — каждый раз, когда я приходил к тебе после… после встреч с ним, мне хотелось умереть от отвращения к самому себе. «Отвращение. Да, я это чувствую.» — Наркотики… они не просто притупляли волю. Они заставляли меня чувствовать… вещи, которые противоречили всему, во что я верю. Заставляли отвечать на его прикосновения, говорить то, что он хотел услышать. Юнги наконец заговорил, голос был тише льда: — То, что ты говорил о своих чувствах ко мне. Это была правда? — О чем именно? — О любви. Настоящей любви. Чимин зарыдал: — Да. Все правда. Каждое слово. Несмотря на все ужасное, что случилось… я люблю тебя. Я любил тебя с первого дня, когда попал в твой дом. И даже когда он контролировал мое тело, мой разум, в глубине души я помнил это чувство. — А Джеймсон? — Ненавидел его, — голос стал яростным. — Боялся до смерти и ненавидел каждой клеткой. Даже под наркотиками, даже когда мое тело реагировало на него, душа кричала от отвращения. «Он говорит правду. Я чувствую это.» — Юнги, пожалуйста, — суккуб попытался дотронуться до его лица, но рука дрожала. — Я знаю, что не заслуживаю прощения. Знаю, что рассказывал ему секреты клана, твои планы… Но это было не по моей воле! — Рассказывал, — констатировал Юнги. — Я ненавидел себя за это. Каждую ночь молился, чтобы ты раскрыл правду и покончил с этими мучениями. Но одновременно боялся потерять тебя. — Секреты клана. — Места встреч, планы операций, слабые места в охране… — голос Чимина становился все тише. — Все, что ты говорил мне в постели, когда думал, что можешь мне доверять. «Каждое интимное признание. Каждый секрет, которым я делился с ним.» — Юнги, если ты убьешь меня сейчас, я пойму. Я заслужил это. Но прежде чем сделаешь это, знай — моя любовь к тебе была единственной настоящей вещью в этом кошмаре.       Дон продолжал смотреть на него в молчании. Внутри бушевала буря — боль, ярость, отвращение смешивались с чем-то еще. Чем-то, что он не хотел называть жалостью.       Наконец он встал, все еще держа Чимина на руках: — Сокджин! Он тут же подбежал: — Хён? — Везите его обратно в частную клинику. Пусть восстанавливается. — А ты, хён? — Мне нужен воздух.       Мин осторожно передал суккуба медикам, которые уже принесли носилки. Блондин не отводил от него взгляда до последнего момента, губы беззвучно шептали: «Прости меня.»       Дон вышел из склада на улицу. Ночной воздух ударил в лицо холодом, но он глубоко, жадно вдохнул. Легкие горели — только сейчас он понял, как тяжело ему было дышать все это время в том душном аду.       Руки искали в карманах пачку сигарет, но пальцы словно онемели, не слушались команд мозга. Пачка выскользнула, упала к ногам. Юнги нагнулся, подобрал ее с асфальта, попытался вытащить сигарету. С третьей попытки получилось прикурить. Первая затяжка обожгла горло, но принесла долгожданное облегчение — хотя бы что-то привычное в этом перевернутом мире.       Мин начал ходить кругами по пустырю рядом со складом. Шаги были резкими, нервными, ритм сбивался — то быстрее, то медленнее, словно его тело не могло найти правильный темп. Споткнулся о кусок арматуры, чуть не упал, выругался сквозь стиснутые зубы. Сигарета тлела между пальцами, но он забыл о ней — пепел осыпался на темную куртку серыми хлопьями. «Как я мог быть таким слепым? Как не заметил сходство с Джеймсоном? Одинаковый взгляд, одинаковая хватка… Боже, даже манера говорить похожа — как я мог этого не видеть? А Чимин… Господи, как он возвращался ко мне после него. Целовал теми же губами. Шептал слова любви тем же ртом, который стонал под моим братом.»       Тошнота снова поднялась волной, желудок сжался в болезненный узел. Он остановился, уперся ладонью в стену заброшенного здания. Кирпич был холодным, шершавым под кожей — единственная реальная вещь в этом кошмаре. Дыхание сбилось, стало поверхностным и частым. «Но если это действительно было принуждение… Если он действительно ненавидел каждую секунду… Если ему было так же мерзко, как сейчас мне… Нет. Какая, к черту, разница. Он предавал. Точка.»       Но сердце говорило другое. Боль в глазах Чимина была слишком настоящей, слишком глубокой. Отчаяние в его голосе звучало слишком искренне, чтобы быть игрой. — Хён, — голос Сокджина прервал мучительную карусель мыслей. — Мы готовы ехать. Машина подана. Тэхен в безопасности.       Мин кивнул, затушил сигарету о стену резким движением. Окурок упал к его ногам, дымился в луже дождевой воды. Но к машине пошел не сразу — ноги словно налились свинцом, каждый шаг давался с трудом.       К нему подошел Хосок. Остановился рядом, не говоря ни слова, просто присутствовал — его молчание было красноречивее любых слов поддержки. — Как ты? — спросил он наконец, просто и прямо. Юнги открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Он несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд на лице друга. — Не знаю, — честно ответил Мин, голос прозвучал хрипло. — Чувствую себя так, словно весь мой мир снова перевернулся за одну ночь. Как будто я проснулся в параллельной вселенной, где все, что я знал о себе и своей жизни — сплошная ложь. — Юнги… — Все, во что я верил о своей семье — ложь, — голос сорвался на последнем слове, стал надрывным. — Все, кому я доверял — предатели или жертвы предательства. Даже не знаю больше, что реально, а что было просто красивой сказкой, которую я сам себе рассказывал все эти годы.       Хоби молчал, давая ему выговориться, не пытался успокоить пустыми словами или поспешными утешениями. Затем медленно, осторожно похлопал его по плечу — простой, человеческий жест поддержки, который сейчас значил больше любых речей. — Поехали домой, Юнги, — сказал он тихо, тон стал мягче и домашнее. — Поговорим там спокойно. Сегодня я остаюсь с тобой на ночь. Не хочу, чтобы ты был один после всего этого дерьма. И не спорь — решение уже принято.       Мин кивнул, не доверяя своему голосу. В горле стоял комок, мешающий говорить. — Кстати, — Хосок попытался отвлечь его от мрачных мыслей, направляясь к черному седану, — я вызвал уборщицу в твой дом утром. Она весь день приводила все в порядок после… ну, после того разгрома. Юнги моргнул, с трудом вспоминая вчерашний день. Образы всплывали обрывками — разбитое зеркало, перевернутая мебель, его собственные крики ярости. — Дом… я же разгромил его вчера, — произнес он медленно, словно говоря о событиях из чужой жизни. Кажется, это было в другом измерении, с другим человеком. Тот Юнги, который в приступе ярости крушил все подряд, казался ему сейчас почти незнакомцем. — Спасибо, — тихо сказал дон, чувствуя неловкость от того, что забыл о таких простых вещах. — Забыл об этом совсем. Голова как в тумане. — Сейчас там все чисто, можешь спокойно отдыхать. Никаких напоминаний о вчерашнем дне.       Они направились к машине. Водитель уже сидел за рулем, терпеливо ожидая, руки сложены на рулевом колесе. Юнги забрался на заднее сиденье, кожаная обивка скрипнула под его весом. Хосок устроился рядом с ним, оставив между ними небольшое расстояние — не вторгаясь в личное пространство, но оставаясь достаточно близко, чтобы дать понять: ты не один. — Домой, — коротко сказал Хосок водителю.       Машина тихо тронулась с места, медленно отъезжая от проклятого склада. За тонированными стеклами начали проплывать огни ночного Сеула — неоновые вывески, фонари уличного освещения, светящиеся окна квартир и офисов. Юнги рывком опустил стекло — воздух в салоне казался густым и удушливым после всех этих кошмарных откровений. Холодный ночной ветер ворвался внутрь, обжигая разгоряченное, влажное от пота лицо.       Город за окнами жил своей привычной, размеренной ночной жизнью. Яркие неоновые вывески круглосуточных ресторанов и кафе отбрасывали цветные блики на мокрый от вечернего дождя асфальт. Молодые парочки неторопливо прогуливались под руку по широким тротуарам, смеялись над чем-то своим, личным, важным только для них двоих. Пожилая женщина выгуливала маленькую белую собачку, которая деловито обнюхивала каждый фонарный столб. Группа студентов выходила из круглосуточного магазина, оживленно обсуждая что-то на своем молодежном языке.       Они понятия не имеют, какие монстры живут рядом с ними, думал Мин, наблюдая за беззаботными лицами прохожих. В каких семейных кошмарах мы все варимся, пока они спокойно спят в своих кроватях. — Юнги… — деликатно начал Хосок, внимательно изучая напряженное, измученное лицо друга. — Господи, Хоби, — голос сорвался сам собой, полный невысказанной боли и растерянности. — Что за чертов кошмар творится с моей жизнью? Я чувствую себя как в дурном сне, из которого никак не могу проснуться. — Это сложно даже описать словами, — выдохнул Хосок сочувственно, сам прикуривая сигарету. — Мать жива. Все эти месяцы была жива, а я оплакивал ее смерть. — Слова лились потоком, словно прорвало плотину. — Трахается с моим братом — с собственным сыном! А мой любовник все это время спал с ним и сливал ему секреты… — он не смог закончить фразу, только покачал головой от отвращения и боли. Хосок молчал, позволяя другу выплеснуть накопившуюся боль. — Знаешь, что самое мерзкое? — продолжал Юнги, затягиваясь сигаретой с такой силой, что щеки ввалились. — Я представляю их вместе. Чимина с Джеймсоном. Как он рассказывает ему о каждом нашем разговоре, о каждой ночи, которую мы провели вместе. Как превращает нашу интимность в оружие против меня. — Что ты теперь думаешь делать с Чимином? — мягко спросил Хосок, понимая, что нужно направить разговор в более конструктивное русло. «А дальше… Может ли человек вообще начать заново после такого чудовищного предательства? Можно ли простить то, что было сделано под принуждением? Где границы между виной и невиновностью?» Эти вопросы молотком стучали в висках. Мин медленно, словно через силу затянулся сигаретой, выпустил дым в распахнутое окно. Серые клубы тут же подхватил ветер и унес в ночную темноту — хотя бы дым может убежать от этого кошмара. — Не знаю, Хоби. Честно — понятия не имею, что с этим делать, — признался он, голос звучал потерянно и устало. — Раньше все было просто: предатель — пуля в голову. А сейчас… черт знает что творится в моей башке. — Ты ему веришь? Что он действительно любил тебя все это время? — осторожно спросил Хосок. — Суккубы вроде как не могут врать о чувствах, нет смысла, — механически, на автомате ответил Юнги, голос звучал пусто и отстраненно, словно он цитировал учебник. — Когда он говорил о любви… я чувствовал, что это правда. Его эмоции не обманешь — они слишком сильные, слишком настоящие. — Но это не отменяет твою боль, — понимающе сказал Хосок. — Так же как и не отменяет факт того, что он реально предал мой клан, — голос внезапно стал резче, в нем появились металлические нотки. — Он рассказывал Джеймсону все мои секреты. Каждую проклятую деталь наших операций. Каждое слово, которое я говорил ему в постели, когда думал, что могу ему доверять! Каждый поцелуй превратился в информацию для врага. Интимность, превращенная в смертоносное оружие. Любовь, ставшая инструментом предательства. От этих мыслей хотелось выть, бить кулаками по стенам, крушить все подряд. — Под принуждением, хён, — мягко, осторожно напомнил Хосок. — Наркотики, гипноз, угрозы… У него вроде как действительно не было выбора. Ты же видел, в каком он был состоянии. — К черту принуждение! — Юнги с такой силой ударил кулаком по подлокотнику, что в салоне раздался глухой треск пластика. — Результат-то один и тот же — из-за информации, которую он передавал, погибли мои люди. Мин Чонхо сгорел в той засаде месяц назад — помнишь его? Молодой парень, недавно женился, у него дома жена и двое маленьких детей остались. А Пак Сунхо — ему было всего двадцать три, он еще даже девушки нормальной не успел найти.       Лица погибших всплывали перед глазами одно за другим. Каждое — чья-то оборванная жизнь, чьи-то несбывшиеся мечты.       Хосок помолчал несколько секунд, давая другу выплеснуть накопившуюся боль и злость, потом тихо спросил: — А что ты чувствуешь к нему сейчас? Не разумом, не логикой, а сердцем? Вот прямо в эту секунду?       Дон долго курил молча, пристально глядя на проплывающие мимо окна огни витрин и рекламных щитов. Неоновая реклама пива сменилась вывеской банка, затем мелькнул фасад круглосуточной аптеки. Обычная городская жизнь, в которой он больше не чувствовал себя участником: — Боль, — наконец признался он хрипло, голос дал трещину. — Такую острую, режущую, что хочется выть как раненый зверь. Словно мне вспороли грудь тупым ножом и копаются в ранах. И одновременно… — голос сломался совсем, стал почти шепотом, — одновременно облегчение. Что он жив. Что не умер от моих рук. Что я не стал его убийцей. — Значит, все еще любишь его, — констатировал Хосок без малейшего осуждения в голосе. — Не знаю, как назвать то, что я сейчас чувствую, — Мин затушил окурок в пепельнице резким, злым движением, раздавил его до последней крошки табака. — Любовь? Привязанность? Привычка? Остатки иллюзий? После сегодняшнего дерьма я уже не уверен, что вообще понимаю разницу между этими словами. Может, то, что я принимал за любовь, было просто удобной ложью. «Все мои чувства перемешались в одну болезненную, отвратительную кашу, в которой невозможно разобрать отдельные ингредиенты.»       Они проехали несколько кварталов в тягостном молчании, каждый погруженный в свои мысли. За окнами мелькали знакомые места — кафе, где они иногда встречались, клуб, который принадлежал одному из союзников, парк, где Юнги любил иногда гулять в одиночестве. Спустя двадцать минут езды по ночным улицам машина плавно остановилась у массивных кованых ворот дома Мина. — А что насчет… семьи? — с заметной осторожностью спросил Хосок, когда охранник открыл ворота. — Матери и Джеймсона? Хочешь поговорить об этом или пока рано?       Мин долго не отвечал, машина медленно въезжала в знакомый двор.       Семья. Какая горькая, издевательская ирония в этом слове. — Знаешь, Хоби, — голос звучал смертельно устало, словно он постарел на десять лет за один вечер, — Я сегодня по-настоящему понял, насколько извращенной и больной была история моей семьи с самого начала. С самого первого дня, когда мой отец решил, что имеет право взять силой то, что ему не принадлежит. — Расскажи мне, что ты думаешь, — спокойно сказал Хосок, доставая свою пачку сигарет. — Иногда проговаривание вслух помогает разложить хаос по полочкам. — Молодую девушку изнасиловали и избили до полусмерти, — голос стал резче, в нем появились болезненные, срывающиеся нотки. — Ей было всего девятнадцать — почти ребенок. Она родила ребенка от насильника, растила его одна, травмированная и психически сломленная, в чужой стране, без поддержки, без денег. Потом вернулась к этому животному с планом мести — специально забеременела от него снова, чтобы родить инструмент возмездия. Но план провалился, потому что насильник оказался еще более жестоким чудовищем, чем она помнила.       Хосок внимательно слушал, медленно затягиваясь сигаретой, не перебивая друга, давая ему выговориться. — А дальше что делает эта женщина? — продолжал Юнги, голос становился все более надрывным и болезненным. — Которая была дважды использована, унижена, растоптана? Которая видит, что ее второй сын растет точной копией отца-монстра? Она начинает спать с первым сыном! — он не кричал, но в голосе была такая боль и отвращение, что слова резали воздух острыми осколками. — Спит с ребенком, рожденным от изнасилования! Со своим собственным сыном! Называет инцест любовью! — Хён, — тихо сказал Хосок, — То, что они делают — это действительно отвратительно и неправильно. Никаких оправданий этому нет и быть не может. — У кого-то может быть другое мнение? — Юнги подавил истерический смех, который рвался из горла. — Но давай попробуем понять, как они дошли до такого извращения, — осторожно предложил Хосок. — Не чтобы оправдать — никогда. А чтобы понять механизм. Как нормальные люди превращаются в монстров. Мин резко посмотрел на него, в глазах мелькнули недоверие и настороженность: — И что ты думаешь по этому поводу? Что у тебя за теория? — Я думаю то же, что и ты, хён. То, что ты чувствуешь, но боишься произнести вслух, — спокойно ответил Хосок. Что я чувствую, но боюсь сказать? Юнги нахмурился, пытаясь понять, о чем говорит друг. — Твой отец не просто изнасиловал девятнадцатилетнюю девушку, — спокойно продолжал Хосок, тщательно подбирая слова. — Он сломал ей психику настолько глубоко и фундаментально, что она перестала нормально функционировать как человеческое существо. Травма была настолько глубокой, что искривила все ее дальнейшее восприятие мира. — Дальше, — хрипло сказал Юнги, чувствуя, как что-то важное начинает складываться в его голове. — Представь ее состояние: женщина, которая больше не может доверять ни одному мужчине на земле. Все они кажутся ей потенциальными насильниками и хищниками. Мужчины стали для нее синонимом опасности и боли. Единственный человек, который ее искренне любит и понимает — ее первенец, Джеймсон. Единственный мужчина, который не причинит ей вреда. Хосок сделал паузу, позволяя словам осесть и усвоиться: — Они попадают в чужую страну, где никого не знают, где не говорят на языке. Она работает на нескольких работах одновременно, чтобы прокормить ребенка. Живут в трущобах, перебиваются с хлеба на воду. Джеймсон растет, зная правду о своем происхождении — что он плод жестокого изнасилования. Что его отец — настоящее чудовище, которое уничтожило его мать. Что где-то есть младший брат, который живет в богатстве и роскоши, а он прозябает в американских трущобах.       Юнги отвел взгляд, смотрел на огни своего роскошного дома и впервые задумался о том контрасте, который всю жизнь существовал между его судьбой и судьбой брата. — Мать и сын становятся буквально всем друг для друга, — продолжал Хосок тише. — Они против всего враждебного мира. В такой чудовищной изоляции, в такой постоянной боли и отчаянии… психологические границы между правильным и неправильным начинают размываться. Когда ты отрезан от всего мира, твой собственный маленький мирок становится единственной реальностью. — И что ты хочешь этим сказать? — Мин закурил новую сигарету дрожащими пальцами, но теперь это была дрожь не от нервов, а от попытки понять что-то важное. — А то, что потом Джеймсон взрослеет, понимая, что его существование — результат чудовищного преступления. Что он нежеланный плод насилия, живое напоминание о худшем дне в жизни матери. Но при этом мать — единственный человек на планете, который его полностью принимает и любит таким, какой он есть. Который не винит его в обстоятельствах рождения. — И тогда нездоровая эмоциональная привязанность перерастает в физическую близость, — закончил за него Юнги, и в голосе не было осуждения — только попытка понять. — Именно. Мать находит в сыне замену всем мужчинам, которым больше не может доверять после травмы. Сын видит в матери единственную женщину, которая его понимает и не осуждает за происхождение. Они оба настолько искалечены психологически, что их восприятие нормальных отношений полностью искажено. «Логично. Отвратительно, больно, мерзко, но психологически логично.» — Они создают свой собственный замкнутый мирок, где их извращенные отношения кажутся им нормальными и даже возвышенными. Где инцест оправдывается «особой связью» и «исключительной любовью», которую никто не может понять. Где они — жертвы жестокого мира, а их связь — единственное светлое пятно в темной реальности. — Ты говоришь, что это… понятно? — голос Юнги был полон смешанных чувств, отвращения, понимания, сочувствия и гнева одновременно. — Я говорю, что это объяснимо с психологической точки зрения, — четко разграничил понятия Хосок. — Понятно — не значит правильно или простительно. Механизм понятен, но результат по-прежнему отвратителен и требует лечения. Много лечения. — А план мести против меня? — спросил Юнги, выпуская дым в окно машины. — Естественное продолжение их больной логики, — Хоби говорил ровно, без эмоций, как врач, описывающий симптомы болезни. — Ты для них — живой символ всего, что их сломало и уничтожило. Ты живешь в доме отца-насильника, унаследовал его криминальную империю, носишь его фамилию, пользуешься плодами его преступлений. Каждый день твоего благополучного существования — это пощечина их страданиям. — Но я же не выбирал этого! Не просил рождаться его сыном! — в голосе прорвались боль и возмущение. — Конечно не выбирал. Но для них ты — живое воплощение их многолетней травмы и боли. Каждый день твоего благополучного существования напоминал им об их собственных страданиях и несправедливости мира. Ты получил все, что должно было по праву принадлежать Джеймсону — дом, деньги, власть, уважение.       Мин тяжело вздохнул, чувствуя, как в его голове начинает складываться целостная картина семейной трагедии. — Плюс Джеймсон всю сознательную жизнь завидовал тебе, — продолжал Хосок. — Младшему брату, который получил абсолютно все, что должно было по праву первородства принадлежать ему. Отцовскую любовь, наследство, положение в обществе. А сам всю жизнь жил в нищете и унижениях. — Но я же не виноват в том, что родился вторым! В том, что отец выбрал меня наследником! — голос становился все более отчаянным. — Конечно не виноват. Но зависть и ненависть редко бывают рациональными чувствами. Особенно когда они взращиваются и культивируются десятилетиями в атмосфере постоянной боли, унижений и ненависти к твоему отцу. Они кормили свою ненависть к нему через ненависть к тебе — ведь прямой мести ему добиться было сложнее.       Машина медленно въехала во двор особняка. Охранник поспешно открыл массивные кованые ворота, привычно кивнул хозяину. Обычный вечерний ритуал, но сегодня все казалось нереальным. — Хоби, — медленно, осторожно сказал дон, обдумывая каждое слово, — Ты говоришь так, будто их реакция была… естественной человеческой реакцией на травму. — Нет, хён. Это определенно не нормальная реакция, — четко сказал Хосок, и в его голосе появилась твердость. — Это больная реакция психически травмированных людей. То, что они творят — это серьезное извращение и преступление, которое требует немедленной психиатрической помощи. И наказания по закону.       Мин снова начало немного потряхивать от нервного напряжения. — Инцест остается отвратительным инцестом, какими бы детскими травмами его ни пытались объяснить. А планирование хладнокровного убийства собственного ребенка — это чудовищное преступление против природы. Никакие обстоятельства этого не оправдывают. — Тогда зачем ты мне все это объяснял? — с недоумением спросил Юнги. — Зачем рассказывал про их мотивы и психологию? Хосок серьезно посмотрел ему в глаза, и в его взгляде читались забота и понимание: — Потому что ненавидеть абстрактное, безликое зло легко и просто. А понимать сложные психологические механизмы того, как нормальные люди превращаются в монстров — это сложно, болезненно, но абсолютно необходимо для тех, кто не хочет повторить их ошибки. «Чтобы самому не превратиться в такого же монстра.» — Твой отец не просто совершил одно преступление двадцать с лишним лет назад, — продолжал Хосок, машина остановилась у входа в дом. — Он запустил цепную реакцию психологического разрушения. Сломал мать, она в свою очередь сломала Джеймсона, и вместе они пытались сломать тебя тем же способом. Это как эпидемия — зараза передается от жертвы к жертве. — Но я не сломался окончательно, — Юнги покачал головой, впервые за весь день чувствуя что-то похожее на надежду. — Я не собираюсь их прощать или оправдывать. Но я понимаю механизм. Мой отец создал цикл насилия и травм, который калечил всех вокруг себя поколение за поколением. — А ты сумел из этого цикла выйти. Или, по крайней мере, пытаешься выйти. — Сумел ли? — горько усмехнулся Юнги. — Посмотри, что я делаю с людьми, когда они меня предают. Посмотри, во что я превратил Чимина. Может, я тот же монстр, только с более красивой упаковкой. — Хён, но ты остановился, — настойчиво сказал Хосок. — Ты не убил его. Ты привез его лечиться. Ты испытываешь муки совести. Это принципиальная разница. — Может быть, в этом и есть различие между нами, — тихо сказал он, выходя из машины. — Мой отец никогда бы не остановился. Не пожалел бы. Не стал бы лечить. Не мучился бы угрызениями совести. — Именно. У тебя есть то, чего не было у него — совесть. Способность к раскаянию. Умение признавать ошибки. — У меня есть вы, — Юнги снова посмотрел на Хосока, и в его голосе появилось тепло. — Люди, которые напоминают мне о том, кто я есть на самом деле, когда я начинаю превращаться в монстра. Которые не дают мне окончательно потерять человечность. — И это тоже твоя заслуга, хён. Ты выбрал окружить себя людьми, которые могут тебя остановить, которые не боятся сказать тебе правду в лицо. Отец окружал себя только теми, кто боялся возразить, кто поддакивал любым его решениям, — выдохнул Хосок, направляясь к входной двери. — Что будешь делать с Джеймсоном и матерью, когда найдешь их? — спросил Хосок наконец, когда они остановились у массивной двери дома. — Не знаю, — честно ответил Мин, доставая ключи из кармана. — Часть меня хочет их уничтожить за все, что они сделали. Другая часть понимает, что это только продолжит цикл мести и насилия, который начал мой отец. Что я стану таким же, как он. — А третья часть? — Третья часть просто устала, Хоби. Смертельно устала от всей этой крови, лжи и предательств. — Ключ повернулся в замке, дверь открылась. — Хочется просто… остановиться. Заниматься своими людьми. Строить что-то хорошее вместо бесконечного разрушения. — Может быть, это и есть настоящая победа над отцом, — задумчиво сказал Хосок, когда они вошли в дом. — Не стать таким же, как он. Разорвать цепь насилия и ненависти. — Боюсь, что уже слишком поздно для этого, — Юнги включил свет в прихожей. — Слишком много крови на моих руках. Слишком много людей пострадали из-за меня. — Хён, никогда не поздно измениться. Главное — искренне хотеть этого и не бояться признавать свои ошибки. — А ты думаешь, я смогу когда-нибудь простить Чимина? Довериться ему снова? — спросил Юнги, медленно идя по коридору. Хосок долго молчал, обдумывая ответ, разглядывая знакомую обстановку дома: — Не знаю, хён. Но я видел, как он на тебя смотрел сегодня. В его глазах была настоящая боль. Не актерская, не наигранная. Он понимает, что потерял, и искренне жалеет об этом. Это не значит, что нужно немедленно все прощать, но это основа, на которой можно строить. — Этого достаточно для прощения? — Этого достаточно для начала. Дальше время покажет. Прощение — это процесс, а не одноразовое решение.       Они прошли в просторную гостиную. Действительно, уборщица поработала превосходно — все было безукоризненно чисто, ни малейшего следа вчерашнего эмоционального погрома. Полированная дорогая мебель сияла чистотой, персидские ковры были идеально пропылесосены, даже воздух приятно пах свежестью и каким-то цитрусовым освежителем.       Они постояли еще несколько минут в комфортном молчании, каждый думая о своем. Город вокруг них жил обычной ночной жизнью — проезжали редкие машины, где-то играла тихая музыка, светились окна домов, где люди ужинали, смотрели телевизор, укладывали детей спать, просто были счастливы в своих простых, обычных семьях. — А что, если я больше никому и никогда не смогу по-настоящему доверять? — тихо, почти шепотом спросил дон, опускаясь в кресло. — Если эта чудовищная история окончательно меня сломала и искалечила? Если я теперь буду видеть предателей и врагов даже там, где их нет? — Юнги, — Хоби повернулся к нему лицом, сел в соседнее кресло, — Ты доверяешь мне? Прямо сейчас, в эту минуту? — Конечно доверяю. — Сокджину доверяешь? — Да, безусловно, — кивнул Мин. — Чонгуку? Остальным ребятам? — Да, но… — Никаких «но», — мягко, но настойчиво сказал Хосок. — Ты вполне способен доверять достойным людям. Просто теперь будешь делать это гораздо более осторожно и избирательно. И это совершенно нормально и здорово после того, что с тобой произошло. Это не паранойя, а разумная осторожность. «Он абсолютно прав. Я не сломан окончательно. Просто стал значительно мудрее и осторожнее в выборе людей, которым открываю душу.» — Знаешь, что самое страшное и болезненное во всей этой истории? — Юнги достал новую сигарету, прикурил. — Я до сих пор люблю ту идеальную мать, которой на самом деле никогда не существовало в реальности. Тот образ, который я носил в сердце все эти годы. — Это абсолютно нормальная человеческая реакция, хён, — понимающе сказал Хосок. — Невозможно просто взять и мгновенно выключить чувства, как электрический выключатель. Особенно те глубокие привязанности, что формировались в течение долгих лет. — Но зная всю ужасную правду о ней, эта остаточная любовь только усиливает мою боль, — Мин затянулся сигаретой, выпустил дым к потолку. — Каждое воспоминание о ее нежности теперь отравлено знанием о том, что она делала с Джеймсоном. Хосок понимающе кивнул и аккуратно положил дружескую руку ему на плечо: — Тогда постепенно отпусти болезненный образ идеальной матери и сохрани в памяти только воспоминания о тех редких моментах настоящего тепла и заботы. — Голос стал мягче, почти терапевтическим. — Они тоже были частью твоего детства, и они тоже имеют право на существование. Не все было ложью — какая-то часть ее любви к тебе была настоящей. «Отпустить иллюзии, сохранить крупицы реального тепла. Да, возможно, это единственный здоровый способ справиться с ситуацией.»       Юнги медленно докурил сигарету, аккуратно затушил окурок в хрустальной пепельнице на столике рядом с креслом. Движения стали более спокойными, дыхание выровнялось. — Спасибо тебе, Хоби, — искренне сказал Юнги, и в голосе впервые за весь вечер появилось что-то похожее на спокойствие. — За то, что остаешься со мной в такую тяжелую ночь. После всего этого невероятного дерьма и хаоса. За то, что помог мне разобраться в этой каше. — А куда я от тебя денусь? — тепло усмехнулся Хосок, и улыбка была искренней. — Мы же настоящая, истинная семья. — Семья? — в голосе Мина прозвучала легкая неуверенность, словно он не до конца верил в возможность такого счастья. — Самая настоящая и подлинная, хён, — убежденно сказал Хосок. — Семья по взаимному, осознанному выбору и искренней любви, а не по случайной генетической связи или биологическому родству. Семья, которую мы создали сами, основанная на доверии и взаимной поддержке. По выбору. Да, это действительно принципиально важно. Это кардинально меняет весь смысл понятия «семья».       За огромными панорамными окнами медленно засыпал ночной Сеул. Впереди была долгая бессонная ночь глубоких размышлений и болезненных попыток понять, как теперь жить дальше с этим тяжелейшим грузом новых знаний о своей семье, о своем прошлом, о людях, которым он доверял.       Но рядом был человек, который помог разложить хаос эмоций по понятным полочкам. Который не осуждал за слабость, а пытался понять и поддержать. Который остался, когда весь привычный мир рухнул и превратился в руины.       И возможно, этого вполне достаточно для начала долгого и трудного процесса исцеления души.