Agape

      «Грех лежит у дверей; он влечёт тебя к себе, но ты господствуй над ним.» (Бытие 4:7)

             За панорамными окнами пентхауса декабрь окончательно вступил в свои права. Небо над Сеулом налилось свинцом, и тяжелые, влажные хлопья снега медленно оседали на крыши небоскребов Каннама. Город внизу мерцал праздничной иллюминацией, готовясь к Рождеству, но здесь, на высоте птичьего полета, царило лишь холодное, гнетущее безмолвие.       В квартире стояла та особенная тишина, которая бывает только после большой бури. В спальне, свернувшись калачиком, спал Чимин. Но это был не отдых, а скорее тяжелое забытье — организм, измотанный больницей и недавним эмоциональным взрывом, просто отключился.       Юнги же спать не мог. Он сидел в гостиной в глубоком кожаном кресле, не включая свет. Единственным источником сияния был экран телефона и тлеющий огонек сигареты. Перед ним на столике стоял стакан с виски — лед в нем давно превратился в воду, но дон к нему почти не притрагивался. Ему нужно было это время, чтобы прийти в себя, смыть с рук ощущение чужого горла и попытаться собрать по кускам образ лидера, который через несколько часов должен предстать перед семьей.       Он курил, глядя на то, как метель за окном стирает границы между небом и землей. В голове крутились завтрашние планы, схемы храма и лицо Джеймсона. Но всё это перекрывал один образ: Чимин, стоящий в дверях ванной. Юнги чувствовал такую запредельную усталость, что даже сигарета казалась лишним трудом. Он чувствовал не просто усталость, а полное выгорание.       Последние месяцы, ложь Чимина, подступающая операция в храме и осознание того, что мир может закончиться завтра — всё это слилось в один бесконечный гул в ушах. Мин понимал: если завтра они не остановят этот апокалипсис, всё, что он строил, за что боролся, потеряет всякий смысл. На фоне подступающего конца света его собственная драма с Чимином казалась одновременно ничтожной и единственно важной, а сама жизнь казалась ему изношенным механизмом, который работает на последнем издыхании.       Юнги тяжело вздохнул и потушил сигарету. Хватит.       Он поднялся и посмотрел на настенные часы в платиновом корпусе — 17:45. До выезда к семье оставалось ровно сорок минут. Пора было будить Чимина и надевать маски.       Мин направился к спальне суккуба. Он вошел тихо, без стука. Чимин спал на самом краю огромной кровати, словно даже во сне боялся занять лишний сантиметр пространства. Его лицо в сумерках казалось фарфоровой маской.       Юнги подошел ближе и присел на край матраса. В комнате пахло лекарствами и тем самым сладковатым ароматом суккуба, который когда-то сводил его с ума. — Чимин, — негромко позвал он, касаясь плеча. — Просыпайся. Пора собираться. Блондин вздрогнул, открывая глаза. Секунду он смотрел на Юнги с нескрываемым испугом, пока осознание реальности не вернулось к нему окончательно. — Ужин у Намджуна, — напомнил Мин, и его голос, хоть и оставался ровным, лишился прежней стальной жесткости.       Глядя на усталое лицо дона, Чимин кожей чувствовал, что они оба стоят на краю пропасти. Он сглотнул, приходя в себя. — Да, буду собираться. — Хорошо. Выходим через сорок минут.       Юнги еще несколько мгновений сидел на краю кровати, не сводя взгляда с одной точки на стене. Наконец, тяжело упершись ладонями в колени, он поднялся — в гробовой тишине комнаты каждое его движение казалось оглушительным. Он вышел в коридор, не оборачиваясь, и прикрыл за собой дверь. Глухой щелчок замка поставил точку в их разговоре.       До своей спальни он дошел на автопилоте. В ванной не стал включать основной свет, ограничившись тусклой подсветкой у зеркала, в которой его лицо казалось серой маской. Одежда, пропитанная чужой болью и металлическим запахом крови, полетела в корзину — Юнги стягивал её с себя рывками, словно она жгла кожу.       Он шагнул под душ и выкрутил кран до предела. Почти обжигающие струи ударили по плечам, и Юнги прислонился лбом к холодному кафелю, заставляя себя стоять под кипятком до тех пор, пока кожа не начала гореть. Эта физическая встряска была единственным способом вытеснить из головы навязчивый образ того, как его пальцы смыкались на горле Чимина. Он стоял долго, окутанный густым паром, наблюдая, как вместе с водой в сток уходит скопившееся напряжение и горький привкус ярости.       Здесь, в одиночестве, маска дона сползла сама собой, обнажая предельную, смертельную усталость. Но время не ждало.       Выйдя из душа, он начал одеваться с той же методичностью, с которой обычно заряжал обойму. Черная хлопковая рубашка, темные брюки, тяжелый кожаный ремень. Разбитые руки он перебинтовал свежей марлей — виток за витком, скрывая разодранные костяшки под безупречно белым слоем ткани.       Короткий взгляд в зеркало во весь рост зафиксировал результат: бледный, с глубокими тенями под глазами, но снова собранный и непроницаемый. Этого было достаточно, чтобы семья увидела лидера, а не человека, который только что чуть не переступил черту.       Мин вернулся к гостевой спальне ровно через сорок минут, как и обещал. Поднялся по лестнице и остановился у закрытой двери. Постучал костяшками пальцев — три коротких удара. — Чимин. Нужно выходить.       За дверью послышался шорох, тяжелый вздох человека, вырванного из глубокого сна, и тихие, неуверенные шаги. Когда замок щелкнул, Юнги невольно выпрямился. Перед ним стоял не тот сонный, взлохмаченный мальчик, которого он ожидал увидеть, а безупречное, холодное дополнение к образу дона.       Чимин явно потратил время после пробуждения не на отдых, а на подготовку. Белоснежная шелковая блузка мягко переливалась в тусклом свете коридора, скрывая руки до самых запястий, а чёрные узкие брюки со сверкающими стразами по бокам подчеркивали его обманчивую, почти болезненную хрупкость. Платиновые волосы, тщательно уложенные назад, открывали лицо, на котором слой макияжа вытравил все следы недавней катастрофы. Высокий, жесткий воротник-стойка плотно обхватывал шею, превращаясь в глухую броню для багровых синяков.       Суккуб выглядел собранным и пугающе элегантным. И только Юнги, знавший правду, считывал детали: мертвую неподвижность плеч и лихорадочную красноту в золотистых глазах, которую не смог полностью перекрыть даже макияж.       Они замерли в дверном проеме. Метр разделяющего их пространства казался рвом с битым стеклом. Мин чувствовал, как от Чимина веет холодом и чем-то еще — смирением человека, идущего на эшафот. — Пошли? — дон первым разорвал зрительный контакт.       Блондин молча кивнул. Он не проронил ни слова, словно боялся, что сорванное горло выдаст его с головой при первой же попытке заговорить. Юнги развернулся и направился к лестнице, кожей ощущая за спиной едва слышные, призрачные шаги.       В прихожей Мин привычным движением накинул куртку. Чимин, не глядя на него, оделся в объемный черный пуховик, застегнув молнию до самого подбородка. Теперь, когда шелк блузки и высокий воротник скрылись под верхней одеждой, он стал казаться еще меньше.       В подземном гараже их встретил резкий запах бензина и бетонная прохлада. Genesis ждал на своем месте. Они заняли свои места синхронно, но с той странной осторожностью, с какой садятся в салон, где заложена мина. Юнги вывел машину со стоянки, намеренно оставив аудиосистему выключенной. Обычно салон наполняли звуки джаза, создавая иллюзию уюта, но сегодня тишина была физически ощутимой. Она сидела между ними, как третий невидимый пассажир — тяжелый и холодный.       За тонированными стеклами проплывал предновогодний Сеул. Неоновые вывески и праздничные гирлянды пульсировали в такт дорожному движению, но этот яркий мир казался декорацией из чужой, давно забытой жизни. Юнги вел машину уверенно, игнорируя тупую, пульсирующую боль в разбитых костяшках. Чимин сидел неподвижно, прислонившись затылком к подголовнику и глядя в окно на мелькающие огни города. В тусклом свете приборной панели его профиль казался высеченным из камня.       На очередном светофоре Юнги не выдержал. Он медленно повернул голову, глядя на суккуба в упор. Тот сидел абсолютно неподвижно, вцепившись пальцами в край сиденья и глядя прямо перед собой остекленевшим, пустым взглядом. В тусклом свете приборной панели его профиль казался белым бумажным пятном.       Мин кожей чувствовал исходящий от него холод. Он понял: они не продержаться целый вечер. Если они сейчас выйдут под прицел глаз семьи, их расколют за пять минут — Чимин просто не вынесет веса чужого внимания.       Когда загорелся зеленый, Юнги вместо того, чтобы пристроиться в поток машин к элитному кварталу, резко крутанул руль вправо. Genesis взревел, ныряя в узкий зазор между зданиями, уходя в лабиринт промышленных переулков. Машина тяжело подпрыгнула на обледенелой колее и замерла в глухом тупике, под голыми, корявыми ветвями старого дерева.       Двигатель смолк мгновенно. Тишина, ударившая по ушам, показалась оглушительной. Блондин вздрогнул от этой внезапной пустоты и медленно обернулся к нему всем телом. Тревога в его глазах стала почти осязаемой. — Зачем мы здесь? — его голос прозвучал тихо. — Юнги, до ужина пятнадцать минут… — Замолчи, — оборвал его Юнги. — И слушай меня.       Он развернулся к нему, почти полностью перекрывая собой тесное пространство салона. В слабом оранжевом свете уличного фонаря лицо Мина казалось застывшей маской. — Соберись. Прямо сейчас, — он подался вперед, вглядываясь в лицо Чимина так, словно пытался силой вытащить его из оцепенения. — Ты идешь туда как мой спутник, а не как свидетель преступления. Убери этот пустой взгляд. Если Намджун или кто-то из парней увидит в тебе хоть каплю того, что произошло в спальне, завтрашняя операция накроется еще до начала. Ты меня понимаешь?       Суккуб долго молчал, глядя прямо перед собой, и Мин уже готов был повторить вопрос, когда Чимин наконец медленно перевел на него взгляд. В оранжевых тенях от фонаря его глаза казались почти черными. Он сделал глубокий, рваный вдох, и его плечи, до этого застывшие у самых ушей, медленно опустились. Лицо, мгновение назад бывшее живой маской боли, начало меняться: черты заострились, губы плотно сомкнулись. Он словно задвинул тяжелую заслонку, отделяя себя настоящего от того, что сейчас увидят остальные. — Понимаю, — голос суккуба был едва слышным шелестом, но в нем не было ни капли протеста. — Я справлюсь. Никто ничего не заметит.       Внезапно дон тяжело, почти со стоном вздохнул. Его плечи опали, лишая фигуру той пугающей монолитности, которая была мгновение назад. Он отпустил руль и с силой провел ладонью по волосам, зачесывая их назад и на мгновение закрывая глаза, словно пытаясь унять гул в голове. — Слушай, Чимин… — его голос стал тише, потеряв приказной тон. — Давай расставим все точки над «и», прежде чем мы заглушим этот мотор у дома Намджуна.       Он снова открыл глаза и уставился в лобовое стекло на падающий снег. — Завтра мы идем в храм, — теперь каждое слово падало в тишину салона с весом свинца. — Операция может стать последней для многих из нас. Джеймсон не идиот, он что-то готовит. Есть шанс, что мы не вернемся оттуда живыми. И я не хочу входить в те двери с этим грузом на душе.       Он наконец повернулся к суккубу. В полумраке его взгляд был тяжелым, почти лихорадочным. — Я стал монстром. Рядом с тобой я превращаюсь в того, кого сам не узнаю.       Мин медленно поднял руку. Его пальцы коснулись высокого воротника Чимина, обводя контур челюсти. — Поэтому сейчас я даю тебе выбор. Последний, который я в силах дать. Ты можешь уйти прямо сейчас. Просто выйти из машины и больше никогда не возвращаться. Я не стану искать, мстить или преследовать. Я просто дам тебе исчезнуть.       В салоне воцарилась звенящая тишина. — Но если ты остаешься, — голос дона стал тише, — То это навсегда. Без права на разрыв. Мне не нужны клятвы, которые ты нарушишь при первом же случае. Мне нужна правда. Такая же больная, как моя одержимость тобой.       Он придвинулся ближе, вторгаясь в пространство суккуба так, что их разделяли считаные сантиметры. — Ты выберешь меня завтра, когда увидишь его? Когда он начнет говорить свои «правильные» слова? Когда придется резать по живому — ты выберешь меня?       Чимин медленно, почти неуверенно протянул руку и накрыл своей ладонью кулак Юнги, сжатый на руле. Его пальцы едва заметно дрожали, но хватка была крепкой. — Я выберу тебя, клянусь, — хрипло прошептал он, с трудом выталкивая слова, — Не сомневайся во мне пожалуйста.       Юнги не шевельнулся. — Почему? — спросил он холодно. — Дай мне настоящую, вескую причину. Не это дежурное «потому что люблю». Скажи что-то реальное и конкретное.       Блондин замолчал на долгие секунды, тщательно подбирая и взвешивая каждое слово. — Потому что я знаю, кто ты на самом деле, — выдохнул он наконец. — Ты думаешь, что превращаешься в своего отца, но ты не он. Ты можешь сколько угодно называть себя монстром, но я помню всё. Я знаю того Юнги, который защищал меня даже тогда, когда я этого не заслуживал. Я помню всю твою заботу. Твой отец бы просто уничтожил меня за все то, что я сделал. А ты… ты даже сейчас даешь мне шанс уйти.       Он поднял на него взгляд — прямой, почти болезненный. — И хочу остаться не из страха. Просто без тебя я больше не чувствую себя живым. Возможно это больно, это чертовски неправильно, но это моя правда. Ты единственный, кто видел во мне всё дерьмо, всю мою ложь… и всё равно… — И всё равно хочу тебя, — тихо закончил за него Юнги. — Да… И я хотел бы доказать тебе, что мои чувства к тебе так же сильны.       Дон глубоко вдохнул холодный воздух, и его плечи заметно вздрогнули. Внутри него боролись два человека: тот, кто всё еще хотел прижать Чимина к себе, и тот, кто больше не верил ни одному его слову. — Тогда слушай меня. Если завтра в храме ты хоть на секунду заколеблешься в своем выборе… если посмотришь на него с тоской… я убью вас обоих. Прямо там, на глазах у всех. Я не смогу пройти через это еще раз, Чимин. Я лучше сожгу всё дотла, это я тебе обещаю.       Он наконец откинулся на спинку сиденья, разрывая ту невидимую нить, что тянулась между ними. Его пальцы на руле побелели. — Вот мои окончательные условия. Принимаешь их — и мы едем к семье. Мы будем идеальной парой, как и раньше. Но если ты не готов быть моим до конца — выходи. Прямо сейчас. Я дам тебе исчезнуть, потому что это последнее, что я могу для тебя сделать.       В машине стало так тихо, что было слышно, как падает снег на крышу. Суккуб не раздумывая накрыл ладонь Юнги своей, сжимая ее так крепко, как только мог. — Принимаю, — прошептал он. — Всё, Юнги. Без исключений.       Но тот не шевельнулся, его тон изменился — он стал тихим, почти вкрадчивым. — В этом мире не так уж много вещей, которые я искренне хочу иметь только для себя, Чимин. Не ради статуса или влияния, а лично для себя. Вещей, ради которых я готов пойти на что угодно. И ты наверное единственное, что было у меня по-настоящему своим.       Дон пристально смотрел в золотистые глаза, не моргая. — И если ты когда-нибудь усомнишься во мне — возьми нож и перережь мне глотку. Я сам вложу его тебе в руку. Жизнь без твоего доверия для меня пуста.       Он медленно повернул голову к суккубу, и в его взгляде была такая смесь любви и ненависти, что воздух в машине, казалось, заискрился. — Но если ты снова предашь меня… если ты обманешь хотя бы взглядом… я превращу твою жизнь в ад. Я стану твоим кошмаром, Чимин. Помни об этом каждую секунду.       Блондин мелко дрожал, но не отводил взгляда. Он изучал лицо дона, словно впечатывая эти условия в свою память. Наконец, он медленно кивнул. — Я всё понял. Я согласен.       Юнги закрыл глаза на секунду, и напряжение, державшее его весь день, начало понемногу отпускать. — Хорошо. Нам нужно ехать. Мы и так заставили их ждать. — Да. Поехали.       Мин уверенным движением завёл двигатель и аккуратно выехал с обочины обратно на пустую дорогу. Они продолжали путь к дому Намджуна молча, но это молчание больше не душило. Напротив, она окутала их, словно плотный кокон, отсекая от внешнего мира с его праздничными огнями и снегом.       Юнги отчаянно хотелось верить, что завтрашний день не станет финалом. Где-то глубоко внутри всё еще жила надежда, что когда-нибудь — через месяцы или годы — они смогут вернуться к тому времени, когда любовь не пахла порохом и предательством, а была чем-то безопасным и тихим. Но сейчас он просто крепче сжал руль, вытесняя эти мысли. В его мире надежда была непозволительной роскошью.       Чимин смотрел в окно на проплывающий мимо ночной город. Огни Сеула сливались в длинные золотистые нити, отражаясь в стекле. Его сердце, вопреки всему, билось ровно. Он понимал: сегодня он стал катализатором, вскрывшим в Юнги нечто беспощадное, собственническое до безумия — ту темную сторону, которую дон так старательно прятал за своей заботой и добротой все эти годы.       Но тот факт, что Мин дал ему выбор… Это значило больше, чем любая клятва. Это было доказательством того, что внутри этого холодного, надломленного мужчины всё еще живет тот самый человек, который ставил Чимина выше всего на свете.       Любовь между ними не обязана быть клеткой, даже если сейчас она казалась именно такой. Но в одном они были солидарны: альтернативой было только взаимное уничтожение. И ни один из них — ни израненный дон, ни раскаявшийся суккуб — не хотел этого по-настоящему. Никогда.

***

      Они оба настолько ушли в себя, что момент приезда стал неожиданностью. Genesis плавно затормозил перед массивными воротами. Яркий свет прожекторов охраны ударил по стеклам, мгновенно вырывая их из оцепенения. Юнги моргнул, и его лицо тут же застыло, возвращая себе привычное каменное выражение дона. — Мы на месте, — бросил он, глуша мотор.       Чимин медленно выдохнул. Это был короткий миг подготовки — он быстро поправил воротник, скрывая всё, что не предназначено для чужих глаз, и пригладил волосы. Один глубокий вдох, и на его губах заиграла та самая мягкая, уверенная улыбка, которую так ценил клан.       Юнги вышел первым. Морозный воздух обжег легкие, окончательно протрезвляя. Он по-хозяйски обошел машину и открыл дверь со стороны пассажира. Его движение было привычно теплым, почти заботливым, когда он подал Чимину руку. Тот уверенно вложил свои пальцы в его ладонь, и на мгновение они замерли, обмениваясь взглядом, в котором не было ничего от их недавней ссоры.       Дверь особняка распахнулась раньше, чем Юнги успел коснуться звонка. На пороге возник Намджун. — Хён! Чимин! Заходите скорее, замерзли, наверное! — он отступил, приглашая их в залитый светом холл. — Спасибо, Намджун-а, — Мин ответил слабой, но вполне естественной улыбкой.       Суккуб почувствовал, как по телу прокатилась волна облегчения, расслабляя одеревеневшие мышцы. Первый рубеж был пройден. Внутри дом встретил их густым ароматом специй и каминного дыма.       Юнги кивнул Чимину, и они вошли в просторную залу. Здесь было шумно: трещал огонь, слышался смех и звон льда в стаканах. Атмосфера была настолько нормальной и семейной, что всё произошедшее в машине мгновенно отошло на второй план, становясь просто декорацией к реальной жизни клана. — Ужин почти готов, — негромко сказал Намджун, забирая их пальто. — Еще минут двадцать. Все уже в гостиной, согреваются. Проходите.        Как только они вошли, разговоры в комнате оборвались на полуслове. Повисла тишина — густая, свинцовая, ощутимая почти физически. Мин почувствовал, как суккуб рядом с ним мгновенно натянулся, ощущая на себе перекрестный огонь взглядов. Одни смотрели с холодным любопытством, другие — с нескрываемой враждебностью.       Дон уверенно шагнул вперед, и его рука легла на талию Чимина. Это было открытое заявление и предупреждение для всех присутствующих. — Добрый вечер, — ровно произнес Мин, глядя в глаза каждому по очереди.       Хосок стоял у камина, в руке стакан с янтарным виски. Одет был неформально, но стильно — тёмно-бордовый вельветовый пиджак поверх чёрной футболки, облегающие чёрные джинсы. Улыбался как всегда — широко, искренне, освещая комнату своей энергией.       Рядом с ним стояли Лаура и Софи, обе держались за руки, переплетая пальцы. Сёстры-двойняшки из враждующего клана. Лаура была высокой, с длинными серебристыми волосами, распущенными по плечам волнами, в изумрудно-зелёном коктейльном платье, подчёркивающем фигуру. Софи выглядела почти идентично по росту, но её почти чёрные волосы были собраны в элегантный низкий пучок, открывающий шею, чёрное кружевное платье с длинными рукавами облегало стройную фигуру. Обе красивые, элегантные, каждым движением излучающие уверенность.       Сокджин стоял у домашнего бара — широкоплечий, мускулистый, одетый в полностью чёрное. Чёрная водолазка облегала торс, чёрные брюки идеально сидели на бёдрах, только серебряные часы на запястье добавляли акцент, блестя в свете. Красивый почти неестественно, с идеальными чертами лица словно вырезанными скульптором.       Намджун прошёл к нему сразу и встал совсем рядом, касаясь плечом — пара четыре года уже, хотя афишировали только самым близким людям.       Танака, развалившийся в кожаном кресле напротив огня, даже не шелохнулся. Он закинул ноги в тяжелых ботинках на журнальный столик, игнорируя все приличия. Потертая кожанка, россыпь серебряных колец с крестами на пальцах и небрежно зачесанные назад волосы — он выглядел как рок-звезда, случайно зашедшая на прием к дипломатам. Японец медленно отпил саке прямо из бутылки и ухмыльнулся, глядя на танцующее пламя, прежде чем перевести взгляд на гостей.       Чонгук и Тэхён устроились на широком диване у панорамного окна, где сумерки сада сталкивались с теплым светом ламп. Тэ обнимал младшего за плечо — жест был одновременно защитным и властным. Чонгук, бледный после недели в больничных стенах, утопал в огромном сером худи. Массивный гипс на ноге не позволил ему одеться по этикету, и прислоненные к подлокотнику костыли выглядели немым упреком недавним событиям. Несмотря на болезненный вид, Гук упрямо сжимал челюсть, сохраняя ту самую мальчишескую гордость, которую не выбили из него даже травмы. — Хён! — Хосок первым разрезал наэлектризованный воздух. Его улыбка была привычно яркой, почти слепящей. Он со звоном поставил стакан на столик и в два шага преодолел расстояние до Юнги, крепко, по-братски впечатывая его в объятия. — Черт, как я рад, что ты здесь. Нам всем это было нужно.       Отстранившись, он перевел взгляд на Чимина. Его лицо мгновенно смягчилось, напускная веселость сменилась искренним, тихим теплом. — Чимин-а. Выглядишь… — он запнулся, подбирая слово, — …лучше. Больница пошла на пользу? — Да, — блондин кивнул с облегчением, голос был тихим. — Спасибо, Хосок. — Рад слышать, — Хоби осторожно похлопал его по плечу.       Сокджин подошёл к ним следом. Он ответил Юнги коротким, сухим кивком, а суккуба просто предпочел не замечать. Словно на том месте, где стоял Чимин, было пустое пространство. Пройдя мимо, Джин вернулся к бару, сосредоточенно и молча наполняя бокал темно-красным вином.       Танака даже не пошевелился в кресле. Он лишь лениво приподнял бутылку саке, и на его лице расцвела та самая волчья ухмылка, от которой у врагов его клана холодело в жилах. — О, Мин всё-таки привел свой ценный трофей, — голос японца прозвучал низко, с хриплым акцентом. — Смелый ход. Или самоубийственный. Грань сейчас тонка, не находишь? — Танака, — предупреждающе произнёс Юнги низким голосом. — Спокойно, Мин. Я просто констатирую факты, — японец небрежно повел плечом. — Половина людей в этой комнате предпочли бы видеть его в морге, а не за ужином. Притащить его сюда — либо безумная храбрость, либо глупость. Впрочем, ты всегда любил высокие ставки.       Он окинул Чимина медленным, тяжелым взглядом — с головы до ног, не скрывая циничного интереса. Это не было похотью; скорее так оружейный мастер осматривает клинок, который может сломаться в бою. — Идеальный экземпляр. Теперь я понимаю, почему ты так в него вцепился. У суккубов это в крови — путать мужчинам карты одним присутствием, — Танака закурил сигарету, поправляя длинные волосы, — Но учти, Мин: завтра на кону моя репутация и жизни моих парней. Если твой мальчик дрогнет или передумает в последний момент… мои ребята закончат это быстро. Я не хочу портить наши отношения из-за того, что ты не удержал на поводке свою… — Я не подведу, — Чимин вдруг выпрямился.       Он посмотрел Танаке прямо в глаза, противопоставляя его хищному давлению свое тихое, ледяное упрямство. — Завтра я докажу свою преданность Юнги. Кровью, если понадобится.       Японец удивленно вскинул бровь. В его глазах, привыкших видеть страх, мелькнула искра любопытства. Он долго изучал блондина, словно проверяя его слова на прочность, а затем коротко, хрипло хохотнул. — А у него есть зубы. Это хорошо. Под шелковой оберткой оказался стержень, — он глубоко затянулся, выпуская дым в потолок. — Посмотрим, из чего ты сделан на самом деле, красавчик. Время всегда показывает правду.       Это было максимально близко к одобрению, на которое был способен глава японского клана. Юнги принял это коротким, едва заметным кивком.       Тяжелее всего было выносить молчание Чонгука. Младший сидел на диване, бледный и осунувшийся, с костылями у подлокотника. В его глазах не было злости Танаки или льда Сокджина — там читалась глубокая, почти детская обида человека, которого предал тот, кому он верил.       Тэхён, почувствовав состояние друга, поднялся первым. Он подошел к суккубу и осторожно, словно боясь, что тот рассыплется, обнял его. — Чимин-а, — прошептал он ему на ухо, — Ты правда в порядке? Юнги… он не обижает тебя? — Всё хорошо, Тэ. Обещаю, — Чимин благодарно сжал его руку.       Тэхён отстранился и бросил на Мина долгий, испытывающий взгляд. Юнги принял его спокойно. Он не отводил глаз, выдерживая эту немую проверку несколько секунд, а затем едва заметно кивнул.       Лаура и Софи подошли следом. Близнецы двигались в унисон, создавая вокруг себя ауру странной, почти мистической слаженности. Лаура первой протянула руку Юнги, на мгновение запнувшись перед обращением. — Дон Мин… — осторожно начала она. — На «ты», — ровно перебил он, скрепляя рукопожатие крепким, деловым жестом. — Мы давно не виделись.       Лаура кивнула, оценив его тон. Затем она перевела взгляд на Чимина — холодный и совершенно пустой. В нем не было враждебности, только вежливое безразличие. Они были здесь как женщины Хосока, часть его мира, и Чимин для них оставался лишь фактором риска, не более того. — Действительно, давно, — нейтрально бросила она.       Намджун громко хлопнул в ладоши, прерывая это затянувшееся сканирование и не давая тишине снова стать враждебной. — Ну всё, хватит. Ужин подан. Прошу всех к столу.       Столовая встретила их холодным блеском серебра и приглушенным светом. Высокие окна выходили в непроглядную черноту сада, где на стекло бесшумно оседал тяжелый снег. В центре зала возвышался массивный стол, накрытый белоснежным льном, а столовые приборы с едва заметной гравировкой клана тускло поблескивали в свете десятков свечей.       На столе царило демонстративное изобилие: королевские морепродукты соседствовали с мраморной говядиной Ханву, а золотистая кожа утки по-пекински блестела в свете огней. Пряный аромат кимчи смешивался с запахом овощей на гриле и дорогого вина. Но никто не спешил тянуться к еде. Даже Танака, чья расслабленность всегда выглядела вызовом, сидел чуть более собранно, чем обычно.       Намджун занял свое место и взглядом указал Юнги на стул справа. — Хён, садись. Чимин, ты здесь.       Дон молча подошел к столу и отодвинул стул для Чимина. Когда тот сел, он опустился на соседнее место. Остальные начали рассаживаться следом — слышался только тихий звон приборов и шорох тяжелых дубовых стульев.       Когда бокалы наполнились, в столовой воцарилась та самая тишина, в которой слышно даже потрескивание фитилей в свечах. Юнги медленно поднялся. Он не спешил начинать, обводя стол тяжелым, внимательным взглядом, пламя отражалось в его глазах, делая их почти черными. — Прежде чем мы приступим к еде, я хочу, чтобы вы услышали кое-что важное, — его голос, низкий и размеренный, заполнил пространство, вытесняя все остальные мысли. — Завтра мы идем в храм. И давайте будем честны: это операция, из которой могут вернуться не все. Джеймсон и те, кто за ним стоит, готовят не просто засаду — они хотят стереть наш мир в порошок.       Мин сделал короткую паузу, давая словам осесть. — Если мы не остановим Наамодея завтра, если дадим этому безумию начаться — нам больше нечего будет защищать. Не будет этих домов, не будет семей, не будет кланов. Останется только пепел. Поэтому завтра каждый из нас должен стоять до последнего. Не ради меня и не ради приказов. А ради того, что вам дорого.       Он на мгновение перевел взгляд на Чимина. — Я благодарен каждому, кто сидит за этим столом. Вы — моя семья. Не по крови, так по выбору. И я хочу, чтобы вы знали: я доверяю вам свою спину так же, как вы доверяете мне свои жизни. Я не из тех, кто молится, но сегодня я готов просить любых богов только об одном: чтобы завтра вечером мы снова сидели здесь в том же составе.       Дон поднял бокал чуть выше, и грани хрусталя поймали свет. — За нас. За то, чтобы завтра мы вернулись победителями. — За нас, — нестройным, но твердым хором отозвались голоса.       Когда эхо звона утихло, за столом на мгновение воцарилось особенное, щемящее молчание. Слова дона о том, что завтрашний вечер может не наступить, тяжелым осадком осели в сознании каждого.       Намджун под скатертью нашел руку Сокджина и до боли крепко сжал его пальцы. Хосок на мгновение перестал улыбаться, чувствуя, как Лаура и Софи одновременно коснулись его плеч, ища опоры. Тэхён придвинулся к Чонгуку почти вплотную, транслируя младшему свою молчаливую защиту. Даже Танака на секунду перестал ухмыляться, глядя в свой стакан, будто видел в темной жидкости тени завтрашнего дня.       Чимин чувствовал, как это вибрирующее напряжение сдавливает грудь. Он опустил глаза, боясь выдать свою слабость, но в этот момент рука Юнги полностью накрыла его ладонь, прижимая её к столу. Этот жест словно вырвал суккуба из оцепенения. — Начинайте есть, — негромко скомандовал Мин, возвращаясь к роли лидера. — Нам нужны силы.       Напряжение начало медленно выходить из комнаты вместе с первым звоном столовых приборов. Намджун принялся раскладывать блюда, а Мин сам наполнил тарелку Чимина — положил ему крупных креветок и овощи на гриле, коротким кивком побуждая начать. Постепенно столовая наполнилась негромким гулом разговоров. Еда была превосходной — Намджун лично контролировал каждое блюдо, вложив в этот ужин всё свое желание сплотить их перед тем, как завтра их мир изменится навсегда. — Вино из того самого погреба в Пусане, — негромко заметил Джун, наполняя бокалы. — Владелец клялся, что это лучший урожай за десять лет. Помнишь? Юнги пригубил вино, оценивая терпкий вкус. — Помню. Старик тогда не соврал. Хороший был год. Спокойный. Мы тогда всерьез думали, что всё сложное осталось позади. — Спокойный? — Сокджин иронично приподнял бровь, аккуратно нарезая утку. — Мы три дня выбивали долги из портовых крыс на границах чужого клана, пока ты, Джун, выбирал алкоголь. По-твоему, это спокойствие? — Ну, по сравнению с тем, что происходит сейчас, это был курорт, — Джун усмехнулся, бросив взгляд на Мина, в котором читалось признание их общей ноши.       Танака, до этого сосредоточенно расправлявшийся с кимчи, отложил палочки и прищурился на Хосока. — Хоби, я весь вечер пытаюсь понять твой выбор ткани. Вельвет? Выглядишь как герой дорамы о несчастной любви: не хватает лишь дождя и трагического саундтрека, чтобы ты красиво страдал на перекрестке. Хосок рассмеялся, чуть не поперхнувшись виски. — Уж кто бы говорил, Танака. Чистый якудза из манги. Тот самый архетипичный злодей, который молчит полфильма, чтобы в финале пустить всё под откос. — Какой он злодей, — весело хмыкнула Софи, обводя японца насмешливым взглядом. — С этими прядями он скорее «разбиватель сердец». Загадочный парень с крыши школы, в которого влюблены все — от учениц до учителей.       Танака фыркнул, картинно поправляя волосы, но по его довольной ухмылке стало ясно: сравнение пришлось по душе. — Мастер-класс могу провести, если кому-то не хватает драмы. Хотя… — он кивнул на Юнги и Чимина, — У вас самих сюжет потянет на три тома.       Мин лишь едва заметно усмехнулся, продолжая есть. Чимин подавился смешком, подав его в бокал с водой, чтобы не встречаться глазами с остальными. — Чимин-а, попробуй лапшу, — Тэхён через стол указал палочками на блюдо. — Джун возился с ней полдня, сказал, что это какой-то секретный рецепт его бабушки, — теперь он медленно перевел взгляд на младшего, — Гук-и, тебе положить ещё утки? Тебе сейчас белок нужен.       Чонгук, который до этого сидел молча, глядя в свою тарелку, поднял глаза на Чимина. Взгляд всё ещё был тяжелым и холодным. — Передай мне соус. Тот, что острый, — коротко бросил он. Чимин замер на долю секунды, а потом осторожно пододвинул к нему пиалу, стараясь не задеть бокалы. — Вот, держи. Пожалуйста.       Младший кивнул — почти незаметно, но это был первый нормальный контакт за всё время. Юнги, заметив это, незаметно сжал колено Чимина под столом, давая понять, что всё идет правильно. — Знаете, — подал голос Намджун, откидываясь на спинку стула, — Завтра будет непросто. Но пока Танака строит из себя модель из глянца, а мы всё еще можем препираться о пиджаках — я думаю, у нас есть шансы. — Смейся, Намджун, смейся, — пробормотал японец, отправляя в рот кусок говядины. — Завтра, когда я буду прикрывать твою задницу, ты мне ещё спасибо скажешь. Только не вином.       Он на секунду замолчал, и в его глазах, обычно лениво-насмешливых, на мгновение промелькнуло что-то живое. — Я хочу, чтобы ты просто остался в живых, когда всё это закончится, Намджун.       За столом снова повисла тишина, но на этот раз — тяжелая, пропитанная осознанием того, что каждый из присутствующих поставил на кон всё. — Это будет самый дорогой долг, который ты когда-либо отдавал, — добавил Сокджин, не поднимая глаз от тарелки, но в его голосе слышалось странное, почти пугающее согласие с японцем.       Затем японец, не дожидаясь окончания трапезы, отодвинул тарелку. Привычным движением он выудил из кармана пачку сигарет, и спустя секунду по столовой поплыл терпкий аромат табака. Он глубоко затянулся, игнорируя недовольный прищур Сокджина, и выдохнул дым к потолку. — В этом доме не курят, Танака, — ровно заметил Джун, хотя в его голосе не было настоящей злости. — Завтра апокалипсис, Джун-а, — лениво отозвался тот, стряхивая пепел прямо в пустую чашку из-под соуса. — Если я сдохну в том храме, то хочу сделать это с привкусом никотина во рту, а не твоего элитного алкоголя.       Танака перевел взгляд на Чимина, прищурившись от дыма. — Эй, суккуб. Ты весь вечер молчишь, даже не притронулся к лапше. Смотришь на нас так, будто ждешь подвоха или удара в спину. Расслабься, — он выдохнул сигаретный дым, — Если Юнги-хён держит тебя рядом, значит, ты стоишь всех тех проблем, что принес в нашу жизнь. В этой комнате его слово — закон, даже если иногда я нахожу его выбор… скажем так, спорным.       Сокджин отставил свой бокал и впервые за вечер посмотрел на Чимина в упор. В его взгляде уже не было той ледяной отстраненности, что была раньше — скорее тяжелая, отрезвляющая серьезность. — Танака прав в одном. Завтра нам всем нужно быть одной командой. Мы не обязаны тебя любить, Чимин. Но мы обязаны доверять твоим действиям. Ты это понимаешь? Блондин кивнул. — Понимаю. Я сделаю всё, чтобы завтра вы все вернулись домой. — Хороший ответ, — Лаура, сидевшая до этого молча, вдруг слегка улыбнулась уголками губ. Она переглянулась с сестрой. — Но помни, Чимин: слова — это всего лишь слова. Настоящая проверка начнется тогда, когда запахнет жареным и тебе придется встать между нами и врагом. — Она права, — вставил Хосок, ободряюще подмигнув Чимину. — Но у каждого из нас в прошлом есть ошибки, за которые мы расплачиваемся до сих пор. Просто завтра — не тот день, когда можно позволить себе оступиться. Танака снова затянулся, не сводя глаз с Юнги. — Видишь, Мин? Все стали такими понимающими, такими сентиментальными. Аж тошно становится. Намджун, плесни-ка еще своего алкоголя — мне нужно смыть этот приторный привкус «святости». — Хватит ворчать, — Тэхён улыбнулся, приобнимая суккуба за плечи. — И Танака, кстати, прикрывать тебя будет не меньше остальных, просто он слишком гордый, чтобы в этом признаться. — Я? Прикрывать? — японец хмыкнул, туша сигарету. — Я буду прикрывать только свою задницу. Просто так вышло, что вы все находитесь слишком близко к ней.       За столом раздался негромкий смех. Это было то самое нужное равновесие между жесткой реальностью и теплом их странной семьи. Ужин продолжался под мерное позвякивание хрусталя и треск свечей. На эти несколько часов они перестали быть наемниками и лидерами кланов. Они стали просто семьей, которая делится воспоминаниями и шутит, стараясь не думать о том, что через несколько часов сменит этот домашний уют на сталь оружия, тяжесть бронежилетов и ледяную неизвестность завтрашнего рассвета.       Все это время Чонгук ел подчеркнуто медленно, низко склонившись над тарелкой. Но каждые несколько минут он поднимал глаза, и этот взгляд — долгий, тяжелый, полный невысказанного обвинения — каждый раз вонзался в Чимина. Потом он снова возвращался к своей еде, и по тому, как ходили желваки на его скулах, было ясно, с каким трудом он сдерживает себя.       В какой-то момент он медленно подался вперед, впившись пальцами в край скатерти. Тэхён, заметив движение, попытался перехватить его руку, но Гук одним резким, сильным движением скинул его ладонь. Его глаза, направленные на Чимина, потемнели от ярости, которую он едва удерживал в узде. — Я не понимаю, — голос младшего звучал тихо, но в этой тишине каждое слово было подобно удару. — Как мы можем сидеть здесь так спокойно? Пить вино, шутить… Словно за этим столом не сидит человек, который нас продал.       Чимин замер, вцепившись пальцами в ткань своих брюк под столом так сильно, что ногти впивались в кожу. Он чувствовал, как каждое слово Гука ложится на плечи неподъемным грузом. — Хён, я принимаю твое решение. Ты — дон, это твоя воля. Но зачем было приводить его сюда? В дом Намджуна?       Младший резко подался вперед, превозмогая боль в ноге, и уставился в бледное, застывшее лицо суккуба. — Люди погибли, — Чонгук почти задыхался, его лицо пошло красными пятнами. — Наши ребята, с которыми мы кровь проливали годами. А я… — он с силой хлопнул ладонью по своему гипсу под столом, и глухой звук отозвался во всей комнате. — Я, может, хромать буду до конца своих дней. Из-за него. Из-за этой «информации».       Софи, сидевшая напротив, подала голос, не меняясь в лице: — Чонгук, замолчи. Слово твоего дона — закон. Ты не имеешь права подвергать сомнению решения хёна. Сиди и ешь. — Да плевать мне на правила сейчас! — выкрикнул Гук, и его голос сорвался на хриплый крик, от которого в канделябрах дрогнуло пламя свечей. Тэхён, чье терпение окончательно лопнуло, резко развернулся к младшему, хватая его за плечи и пытаясь усадить обратно. — Чонгук, хватит! Заткнись, ты ведешь себя как ребенок! Прекрати эту истерику, ты не понимаешь, к чему это приведет!       В этот момент первая слеза сорвалась с ресниц Чимина. Он не пытался закрыться, не издал ни звука, просто сидел, глядя в пустоту, пока слезы капали на белоснежную скатерть, оставляя темные влажные пятна. Его плечи начали мелко, судорожно подрагивать.       Танака, наблюдая за этим хаосом, лишь чуть шире ухмыльнулся. Он выпустил густое облако дыма и откинулся на спинку стула. В его глазах отражалось странное, почти холодное наслаждение зрелищем.       Юнги медленно закрыл глаза. На несколько секунд он замер, с силой прижав ладонь к переносице и надавливая пальцами на глазницы, пытаясь унять пульсирующую боль. Он выглядел смертельно уставшим. — Успокойтесь, — тихо произнес он.       Его не услышали. Чонгук продолжал кричать, Тэхён орал в ответ, Намджун пытался перекричать обоих. Хаос накрыл стол. В какой-то момент Юнги со всей силы ударил раскрытой ладонью по столу. Удар был такой мощи, что тяжелая хрустальная люстра звякнула, а бокал с красным вином опрокинулся, заливая скатерть пятном, подозрительно похожим на кровь.       В комнате мгновенно наступила мертвая, звенящая тишина. Слышно было только прерывистое дыхание Чонгука и тихие, рваные вдохи Чимина. — Заткнулись. Все, — Юнги обвел стол таким взглядом, что даже Танака на секунду перестал ухмыляться. — Мое решение было озвучено каждому из вас лично. Оно подтверждено перед главами других кланов. Ничего не поменяется. Чимин действовал под давлением, и я дал ему шанс.       Он сделал паузу, его голос вибрировал от сдерживаемой мощи, заполняя каждый угол комнаты. — Он — часть моей жизни. И завтра он пойдет в первой линии, чтобы делом доказать то, что вы требуете от него словами. Вам всем придется либо смириться с этим, либо встать и уйти прямо сейчас. Двери открыты, я никого не держу.       Воздух в комнате, казалось, стал весить тонну. Чонгук медленно опустил голову. Вся его ярость внезапно выгорела, оставив лишь пустоту и удушающий стыд. Он тяжело выдохнул и, превозмогая боль в ноге, склонил голову в глубоком поклоне. — Прости, хён, — голос звучал глухо. — Я… я перешел черту. Этого больше не повторится. Извини меня.       Юнги глубоко вздохнул, убирая руку от лица. — Всё нормально, Гук-и. Просто… сядь уже. Все садитесь.       Танака небрежно стряхнул пепел прямо в тарелку, ухмыляясь своим мыслям. — Какое шоу, — лениво протянул он. — Чимин-а вытри глаза. Не стоит портить такое лицо слезами, нам завтра нужно, чтобы ты выглядел убедительно перед врагами. А то решат еще, что Мин тебя обижает.       Хосок, который до этого сидел бледный и сосредоточенный, тепло посмотрел на Юнги и коротко, но твердо кивнул, выражая поддержку. — Мы с тобой, хён. Ты знаешь. Твой выбор — это наш выбор. Мы справимся. — Спасибо, Хоби, — Мин поднялся, отодвигая тяжелый стул. Скрип ножек по дереву поставил точку в этом споре. — Думаю, ужин официально закончен. Намджун, веди нас в кабинет. Пора обсудить план на завтра во всех деталях. Нам нужно знать каждый сантиметр этого храма, если мы хотим завтра отпраздновать победу, а не поминки.       Все молча поднялись из-за стола, провожаемые лишь тихим звоном хрусталя и шагами по деревянному полу. В коридорах дома Намджуна было прохладно, а за панорамными окнами всё так же валил густой, тяжелый снег, окончательно скрывая очертания Сеула. В кабинете пахло старой кожей, дорогим табаком и чем-то металлическим — Намджун уже успел выложить на журнальный столик несколько кейсов с оружием.       Юнги прошел вглубь комнаты и встал перед массивным рабочим столом, широко расставив ноги и упершись ладонями в столешницу. Он не садился, нависая над картами и схемами, словно уже видел завтрашнее поле боя.       Остальные начали рассаживаться. Хосок опустился в глубокое кожаное кресло, и Лаура тут же привычно устроилась на широком подлокотнике, положив руку ему на плечо. Софи, не раздумывая, села ему на колено, прижавшись ближе. Намджун и Сокджин заняли диван, а Чонгук с тихим шипением вытянул ногу на пуфик, присаживаясь рядом с Тэхёном. — Коротко и ясно, — начал Мин, и его голос в одно мгновение приобрёл тот самый жёсткий командный тон, который не терпел возражений. — Я еще раз озвучу роли для всех, чтобы завтра не было лишних вопросов. В шесть утра — сбор у моего дома. В семь ноль-ноль — выезд. Снега навалило прилично, так что закладываем час на дорогу.       Он поднял тяжелый взгляд на Танаку, который стоял у стены, лениво вертя в пальцах сигарету. — Танака, ты знаешь свою задачу, но я повторю для всех. Твои люди — это внешний контур. Ты берешь тридцать своих лучших бойцов, вооружённых против демонов, и блокируешь обе подъездные дороги к храму. Никто не уходит оттуда, никто не входит без моего прямого разрешения. Ты — замок на этой двери.       Японец молча кивнул и хищно усмехнулся, сверкнув глазами в полумраке кабинета. — Периметр будет мертвым, Мин. Мои ребята вскроют любого, кто решит выйти покурить в неположенное место. За это не переживай. — У нас будет около ста подготовленных человек, включая нас самих, — продолжил Юнги, переводя взгляд на Тэхёна. — Тэ, ты — наша главная козырная карта. Ты Юкона, и как только мы войдем в активную фазу — перевоплощайся. Пули тебе не страшны, так что твоя задача — сеять хаос на флангах и выбивать их стрелков. Ты должен стать тем, на что они отвлекутся в первую очередь.       Тэ серьезно кивнул, его лицо в свете настольной лампы казалось слишком суровым для его возраста. — Я понял, хён. Сделаю всё, что смогу.       Мин посмотрел на Лауру и Софи, которые сидели рядом с Хосоком. — Девочки, я знаю, что ваш клан официально в это не лезет. И я благодарен, что вы решили поддержать меня. — Мы здесь ради него, Юнги, — спокойно ответила Лаура, погладив Хосока по плечу. — Но и Наамодей — это не тот сосед, которого мы хотим видеть в этом мире. Мы демоны, но нам нравится жизнь, которую мы ведем сейчас. Нам не нужен апокалипсис. — Хосок, — дон перевёл взгляд на своего старого друга, и в его глазах промелькнуло мимолётное доверие, которое он редко демонстрировал при всех. — На тебе самое сложное. Ты возглавляешь группу «Центр-2». Пока Танака бьёт в лоб, а Намджун заходит с запада, ты заводишь Софи и Лауру во внутренний двор.       Хоби подобрался, его расслабленная поза мгновенно исчезла, уступив место профессиональной сосредоточенности. — Твоя задача — обеспечить девчонкам безопасную позицию, — жёстко продолжил Мин. — Лаура должна видеть всё поле боя, чтобы помечать демонов, а Софи — удерживать купол над всеми нами. Если их собьют или отвлекут, мы все станем живыми мишенями для силы Наамодея. Как только они закрепятся, ты со своим отрядом пробиваешься к южному коридору и отсекаешь Джеймсону путь к отступлению. Если я не додавлю его в зале — он побежит на тебя. И тогда ты должен будешь его остановить. Любой ценой.       Хосок коротко, по-военному кивнул, сжав челюсти.       Танака вдруг лениво оттолкнулся от шкафа и сделал пару шагов к центру комнаты, кивнув на Чимина, который стоял чуть поодаль от Юнги. — Слушай, Мин. Раз уж ты тащишь своего суккуба в первую линию прямо рядом с собой… У него вообще есть какие-то фокусы, кроме обольщения мужиков и этого запаха, от которого у всех крышу сносит? В храме будет пахнуть порохом и кровью, там твои феромоны могут не сработать. Сможет он себя защитить или мне придется тратить своих людей, чтобы прикрывать его задницу?       Чимин поднял голову. Слёзы на его лице уже высохли, оставив лишь бледность и холодную решимость. — Я не обуза, Танака-сан, — голос суккуба прозвучал тихо, но удивительно твердо. — Я умею обращаться с ножом и пистолетом. Но главное, я могу ломать восприятие в критических ситуациях. Правда только на короткое время, но все же. Если я захочу, враг промахнется с двух шагов или замрет на секунду, не понимая, где он находится. В бою секунда — это жизнь.       Японец хмыкнул, оценивающе глядя на него. — Ломать восприятие, значит? Ну, посмотрим, как ты поломаешь мозги фанатикам Джеймсона. — О них и речь, — Джун подошел к столу, вглядываясь в карту. — Мы не знаем точно, сколько их там будет и вообще можно ли расчитывать на наш план… У Джеймсона куча последователей, и все они помешаны на идеях Наамодея. — Они наверняка догадываются, что мы придем, — вставил Сокджин, потирая подбородок. — Нам нельзя недооценивать их подготовку. — Именно поэтому мы не будем играть в благородство, — дон выпрямился, и его взгляд стал стальным. — Мы убьем их там всех. Всех без исключения       Юнги тяжело оперся на край стола, не сводя взгляда с карты. Его голос звучал ровно, почти монотонно, как это бывало всегда, когда он переходил к финальным распоряжениям. — Разделимся на две группы, — продолжил он, ведя пальцем по линии коридоров храма. — Намджун, Сокджин — на вас штурмовая группа «Б». Заходите с западного входа сразу после начала артобстрела, — дон поднял свой взгляд с карт, — Джин, твоя задача — верхние ярусы. Не давай им прицельно бить сверху, выкашивай всех, кто поднимет ствол. Намджун, ты координируешь ребят на месте. Держи их в кулаке, чтобы никто не полез в ловушку от лишнего азарта.       Мин перевёл взгляд на младшего, который сидел, вжавшись в кресло, и до хруста сжимал подлокотники. — Чонгук. Ты остаёшься здесь, в штабе. Твоя нога не позволит тебе маневрировать в храме, но ты — наши глаза. Намджун выделит тебе сетку со всех камер в шлемах и картинку со спутника. У всех будет спецсвязь в наушниках. Твоя работа — видеть то, чего не видим мы. Любое движение за спиной, любые изменения в расстановке сил врага — ты передаёшь по связи мгновенно. Ты будешь вести нас, когда начнется хаос.       Он на мгновение замер, а потом медленно выдохнул. В его взгляде наконец-то появилась прежняя стальная решимость — он был в игре. — Принял, хён. Я буду на связи каждую секунду.       Намджун поднялся и открыл два массивных кейса, стоявших у стены. Внутри лежала сложенная черная форма. — Всем выдана спецэкипировка. Кевлар с вплетением серебряной нити и защитными рунами на подкладке. Она держит не только пули, но и часть демонических атак. В шлемы встроены тепловизоры. Проверьте размеры сегодня вечером.       Юнги поднялся, и этот жест поставил точку в обсуждении. Он не спешил выходить, обводя взглядом каждого, кто сидел за столом. Его лицо, еще минуту назад напоминавшее маску из холодного гранита, вдруг дрогнуло и смягчилось. Командный тон исчез, уступив место чему-то глухому и очень личному. — И последнее, — начал он, и в его голосе проступила хрипотца. — Я ценю каждого из вас. Пожалуйста… не лезьте на рожон. Завтра мне нужна победа, но еще больше мне нужно, чтобы каждый из вас вернулся домой живым.       В кабинете повисла тяжелая, но наполненная взаимным доверием тишина. Сокджин первым нарушил оцепенение: он подошел и молча, крепко сжал плечо дона. Хосок поднялся вслед за ним, кивнув в знак поддержки, которую не нужно было облекать в слова. — Всё. Расходимся, — Мин махнул рукой, обрывая момент сентиментальности. — В шесть утра сбор.       Комната пришла в движение. Тэхён осторожно подхватил Чонгука, помогая ему распределить вес так, чтобы не нагружать сломанную ногу. Лаура и Софи шли по бокам от Хосока, о чем-то вполголоса переговариваясь. Танака напоследок выпустил плотное облако дыма, бросил на Чимина короткий, нечитаемый взгляд и молча исчез за дверью. Намджун и Сокджин последними вышли в гостиную, оставляя их одних.       Когда тяжелая дубовая дверь захлопнулась, в кабинете стало оглушительно тихо. Чимин так и не отошел от окна. Он обхватил себя руками за плечи, глядя на то, как метель стирает границы мира снаружи. Его била мелкая, неуправляемая дрожь.       Юнги выдохнул. Вся та броня, которую он держал перед кланом, осыпалась пеплом. Он подошел к суккубу со спины, но не решился коснуться сразу — просто встал рядом, чувствуя, как от Чимина буквально веет холодом. — Чимин, — негромко позвал он.       Тот медленно повернулся. Лицо было мертвенно-палевым, а по щекам снова чертили дорожки слезы. — Я ужасен, — прошептал он, и его голос надломился. — После того, что я сделал… Я ведь действительно знал, Юнги. Знал, что Гук будет там. Я предатель, а ты называешь меня семьей. Зачем?       Дон не стал отвечать словами. Он просто шагнул в его пространство и властно притянул к себе, утыкая лицом в изгиб своей шеи. Он почувствовал, как Чимин судорожно вдохнул и окончательно обмяк в его руках, наконец давая волю рыданиям, которые сдерживал весь вечер. Юнги просто держал его, позволяя этой боли выплеснуться наружу. — Пойдем, — Мин крепче прижал его к себе, когда всхлипы стали реже. — Нам нужно поспать. Хотя бы пару часов. Завтра силы понадобятся обоим.       Он взял Чимина за руку. Пальцы суккуба были ледяными, почти неживыми. В пустых коридорах дома Намджуна уже погасили часть ламп; остальные разошлись по комнатам, и тишина здесь казалась ненастоящей.       На крыльце их встретил колючий ветер. Метель разыгралась в полную силу, снег мгновенно залеплял глаза, заставляя щуриться. Мин поплотнее запахнул пальто на плечах Чимина, почти силой прижимая его к своему боку, и повел к черному внедорожнику, который ждал у входа, негромко урча мотором и разрезая темноту светом фар.       Водитель быстро открыл дверь, и как только они нырнули в салон, рев метели сменился глухой, вакуумной тишиной. Внутри было тепло; пахло кожей и едва уловимым, горьковатым парфюмом Юнги. Суккуб забился в угол сиденья, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он смотрел, как за окном исчезают кованые ворота особняка Намджуна, а огни фонарей расплываются в грязные желтые полосы.       Юнги молчал. Он откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза, и только мерное тиканье часов на приборной панели нарушало покой.       Прошло около десяти минут, прежде чем Мин шевельнулся. Не открывая глаз, он протянул руку и накрыл ладонью бедро Чимина. — Перестань, — негромко произнес он. Голос в замкнутом пространстве казался ниже. — Хватит прокручивать это в голове. — Я не могу, — прошептал Чимин, не оборачиваясь. — Думаю о том, что завтра кто-то из них может не вернуться. И это будет… из-за моей слабости. Я запустил эту цепочку.       Мин открыл глаза. Его пальцы сжали бедро сильнее, почти до боли, заставляя блондина наконец повернуться. — Завтра всё будет зависеть от того, насколько ясно ты соображаешь. Если похоронишь себя под этой виной сейчас — подставишь нас всех снова. Ты этого хочешь?       Чимин вздрогнул, столкнувшись с его темным, непроницаемым взглядом. В нем не было гнева — только суровая, лишенная жалости правда. — Нет, — выдохнул он. — Тогда закрой рот и просто дыши, — Юнги тяжело вздохнул и убрал руку. — Мы едем домой. Мы примем душ и ляжем спать. Это единственный план на ближайшие часы.       Машина плавно свернула к их особняку. Когда тяжелые створки ворот поползли в стороны, Юнги заговорил снова, не глядя на спутника. — Напоминаю: завтра ты будешь в зоне моей прямой видимости. Если решишь поиграть в самопожертвование или искупление ценой своей жизни — я сам тебя остановлю. Понял? — Понял. — Чимин посмотрел на него в полумраке. В глазах Юнги дрожали блики уличных фонарей. — Ты делаешь это, потому что я нужен тебе для дела? Или всё еще не решил, как поступить со мной после моих слов?       Воздух в машине стал невыносимо тяжелым. Мин медленно повернул голову. В этой долгой паузе блондин почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Я делаю это, потому что ты мой, — Юнги потянулся вперед и взял его за подбородок. Хватка была крепкой, властной, но лишенной утренней ярости. — Я не позволю Джеймсону забрать то, что считаю своим. Даже если ты вбил себе в голову, что я ничем не лучше него.       Он на мгновение задержал дыхание, вглядываясь в бледное лицо суккуба. Слова Чимина о сходстве с врагом всё еще жгли изнутри. Защищая суккуба сейчас, дон будто пытался доказать — Чимину или самому себе, — что это ложь. Но признаваться в этой слабости Юнги не собирался. — Мы не помирились, Чимин, — он отпустил его подбородок, но ладонь скользнула к затылку, притягивая суккуба ближе, почти лоб в лоб. — Мы просто отложили разговор. Завтра ты наденешь форму, возьмешь оружие и будешь стоять рядом со мной. Если выживем — тогда и решим, есть ли нам что сказать друг другу.       Когда внедорожник замер у высокого крыльца особняка, Мин первым вышел из салона. Его движения были резкими, почти механическими — так двигается человек, который боится остановиться и дать волю мыслям.       Внутри дома их встретила стерильная, холодная тишина. Юнги привычным жестом сбросил тяжелое пальто на комод в холле и, не оборачиваясь, направился к массивной лестнице. Чимин шел следом, чувствуя, как на него наваливается свинцовая, липкая усталость. Каждый шаг по мраморным ступеням давался с трудом, словно гравитация в этом доме стала в несколько раз сильнее.

***

      Они вошли в спальню, и суккуб замер у порога, не решаясь нарушить пространство. Юнги уже стягивал пиджак, бросая его на кресло. В тусклом свете ночников его силуэт казался изломанным, острым. Он обернулся лишь на секунду, скользнув взглядом по застывшему у двери блондину. — Раздевайся, — просто сказал он, подходя к шкафу. — И иди в душ. Тебе нужно согреться.       Дон встал за его спиной. От него пахло морозным воздухом, дорогим табаком и чем-то неуловимо металлическим. Чимин обернулся на миг, натыкаясь на непроницаемое лицо дона. В голове было пусто, лишь в висках глухо стучала кровь, мешая сосредоточиться на пуговицах рубашки. Пальцы, онемевшие от пережитого за ужином стресса, стали чужими — они лишь беспомощно скользили по гладкой ткани, не в силах справиться с мелким перламутром.       Внутри Юнги сейчас шла глухая война. Тот человек, который утром до белых костяшек сжимал пальцы на горле суккуба, всё еще требовал расплаты за предательство и ту ядовитую фразу про Джеймсона. Сравнение с насильником выжгло в Юнги что-то фундаментальное, обнулило его веру в собственное благородство. Если тот, кого он защищал, видит в нем монстра — к чему тогда всё это?       Но в густой тишине спальни побеждал другой инстинкт — инстинкт собственника.        Он мог злиться на Чимина, мог не прощать его, но одна лишь мысль о том, что завтра в храме кто-то другой посмеет прикоснуться к нему или причинить боль, вызывала в нем почти животное рычание. Он защищал не просто «любимого», он защищал свою территорию, свою жизнь, которую суккуб, как бы он ни старался, всё еще олицетворял.       Заметив, как тот безнадёжно замер, не в силах совладать с дрожью в руках, Мин подошёл вплотную. Его ладони властно перехватили руки Чимина, заставляя их опуститься. Он развернул суккуба к себе и сосредоточенно, не поднимая глаз, начал расстёгивать пуговицу за пуговицей.       В тяжелой тишине спальни Чимин отчетливо видел каждую деталь: как подрагивают ресницы Юнги, как напряжена его челюсть, как бережно, вопреки всей своей внутренней ярости, он касается ткани, стараясь не задеть кожу. Любой другой закон этого мира требовал бы уничтожить предателя, стереть его в пыль, но Юнги стоял здесь. Он был той самой скалой, о которую разбивались все штормы, и сейчас эта скала предлагала не кару, а своеобразное, суровое убежище.       Рубашка бесшумно соскользнула с плеч, опав к ногам белым шелковым кольцом. Суккуб рвано выдохнул — не от облегчения, а от глухой, удушливой ненависти к самому себе за то, что заставляет Мина раз за разом проходить через этот персональный ад. Он порывисто шагнул в сторону ванной, желая поскорее скрыться, но Юнги перехватил его. Пальцы сомкнулись на запястье — не грубо, но с той непоколебимой уверенностью, которая не терпит возражений.       Дон медленно потянул его на себя, разворачивая спиной, и прижал к своей груди.       Контраст был почти болезненным: лихорадочно подрагивающее тело Чимина и ледяная, неподвижная монументальность Юнги. Мин стоял за ним, как нерушимая стена, отсекая весь остальной мир с его предательствами и грядущей бойней. Когда он прижался щекой к его плечу, суккуб вздрогнул, но через секунду всё же сдался — обмяк, накрыв чужие ладони своими и тяжело привалившись к этой единственной опоре.       Чимин ясно понимал: Юнги другой. Бесконечно далёкий от того монстра, которым он назвал его сегодня утром. Джеймсон только уничтожал — Юнги же, даже будучи раненым в самое сердце, продолжал беречь. В этом молчаливом жесте суккуб читал всё его невысказанное. Хотя понимал: это не прощение — лишь анестезия, временное перемирие перед завтрашним хаосом. — Мы пройдем через это, — голос дона прозвучал у самого затылка, глубокий и вибрирующий, прошивающий блондина насквозь. — Слышишь? Завтра вечером мы будем сидеть здесь же. И всё это останется позади.             Чимин судорожно выдохнул, зажмуриваясь до цветных пятен перед глазами. Ему казалось, что он снова учится дышать — мелко, осторожно, через раз. Мин любил его вопреки всей той грязи, в которую Чимин его окунул. Это была любовь высшего порядка, доступная только человеку с его выдержкой. Его Мин Юнги.       В какой-то момент дон медленно разжал руки, позволяя суккубу отстраниться. Это движение было плавным, но в нем чувствовалась финальная точка — запас его душевных сил на сегодня был вычерпан до дна.       Чимин, не поднимая глаз, побрел в ванную. Его шаги были бесшумными, а плечи — опущенными под грузом невысказанных слов. За ним закрылась дверь, и только шум включающейся воды разрезал установившуюся в спальне пустоту.        Оставшись один, Юнги подошел к окну. Он прижался лбом к ледяному стеклу, за которым метель окончательно стерла границы мира. Внутри него самого оседала тяжелая пыль осознания: завтра он может потерять этого человека навсегда, так и не разобравшись, кто они друг другу — случайные попутчики в катастрофе или ее главные причины.       Шум воды за стеной напоминал о присутствии Чимина, делая эту ночь бесконечной. Мин начал раздеваться, бросая вещи на кресло. Усталость навалилась бетонной плитой, придавливая к полу. Когда он наконец лег, уставившись в темный, равнодушный потолок, во рту разлилась горечь.       С каких пор он, человек стального контроля и холодного расчета, стал заложником чувств к тому, кто методично его уничтожал? От этой мысли сводило челюсти. Юнги закрыл глаза, пытаясь вытравить образ суккуба, но вместо тишины чувствовал лишь фантомный запах ванили, который, казалось, въелся в саму кожу его ладоней.       Шум воды стих. В комнате воцарилась звенящая, давящая на уши тишина. Вскоре вернулся Чимин — окутанный паром и запахом мыла. Он лег на свою половину кровати осторожно, почти не дыша, боясь разрушить это хрупкое, вымученное перемирие.       Они лежали спина к спине. Чимин вглядывался в темноту, вслушиваясь в мерное дыхание дона. Горло перехватывало. Он плакал беззвучно, до боли кусая губы, чтобы не сорваться на всхлип. Каждая слеза обжигала — столько боли он причинил человеку, который сейчас дышит с ним одним воздухом.       Юнги молчал. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и его собственная грудная клетка ходила ходуном от подавленного, яростного дыхания. Пропасть между ними была уже не просто метафорой — она была осязаемой. Он глубоко, судорожно выдохнул, заставляя себя успокоить сердцебиение. Ему нужно было забыться, уйти в темноту сна, чтобы завтра быть тем самым стальным монстром, которого боится вся Корея.       Блондин уловил этот тяжелый, безнадежный вздох. Замерев на мгновение, он медленно, сантиметр за сантиметром, протянул руку через разделявшее их пространство. Его ладонь едва ощутимо, почти невесомо легла на широкую спину Юнги — единственное теплое место в его разрушенном мире.       Мин не отстранился. Его ладонь, лежавшая на простыне, медленно расслабилась, позволяя руке Чимина остаться на спине. Напряжение, державшее их весь вечер, наконец начало таять, уступая место тяжелой, тягучей усталости. Суккуб, перестав дрожать, уткнулся лицом в его плечо, впитывая тепло тела, которое стало для него единственным якорем в этой ночи.       За окном метель постепенно превращалась в монотонный шепот, убаюкивающий город. Юнги провалился в глубокий сон первым, его дыхание стало ровным и мерным, и вскоре, вслед за ним, в объятия Морфея начал погружаться и Чимин. В этом коротком забытье, укрытые тяжелыми одеялами, они оба обрели долгожданный покой, прежде чем рассвет заставит их вернуться в реальность.