Agape

«…ибо крепка, как смерть, любовь; люта, как преисподняя, ревность; стрелы ее — стрелы огненные.» (Песнь Песней 8:6)

      Сон пришёл к Юнги не так, как обычно.       Обычно Юнги не видел снов — по крайней мере, не таких, которые он помнил бы утром. Его сон был коротким и плотным, как пропасть без дна: он закрывал глаза и тут же открывал их снова, и между этими двумя моментами не было ничего, только прошедшие часы. Но в ту ночь что-то было иначе. Что-то в воздухе, в тишине дома, в самом ощущении наступающего утра — что-то готовило его, тянуло вниз, в то место, куда взрослые люди не умеют возвращаться добровольно, но куда иногда всё равно попадают против воли.       Ему снилось детство.

***

      Сон баюкает Юнги, пеленая в мягкий, уютный кокон воспоминаний. Он видит себя пятилетним мальчишкой, снующим по тесной, но до боли родной квартире. Повсюду разбросаны игрушки, а по стенам пестреют детские рисунки — крошечный мир, надежно запечатанный от внешней тьмы.       Из кухни тянуло чем-то сливочным и сладким — она всегда пекла по выходным. Запах растекался густым медом, просачивался в каждую щель, и маленький Юнги следовал за ним, как за путеводной нитью, ведшей прямо к ней.       Из кухни вышла она. Мин Хесон стояла у плиты — юная, почти такая молодая. Сейчас, во сне, взрослый Мин смотрел на неё с чувством, которому не существовало названия: горький сплав нежности и боли, восхищения и острого осознания невозможности этого мига. Карие глаза с озорными искрами. Мягкая полуулыбка на губах — казалось, она хранит в себе некую тайную шутку, недоступную более никому.       Мама.       Он физически ощущал её сердцебиение — частое, живое, тёплое, и это было лучшей колыбельной, лучшей опорой под ногами, лучшим доказательством того, что мир устроен правильно.       Потом они шли в парк.       Весеннее солнце щедро золотило асфальт под ногами. Печенье с шоколадной крошкой, хрустящая пудра на зубах и спасительное тепло маминой ладони. Она смеялась над какой-то его детской чепухой. Юнги не помнил слов, их не было во сне, но был сам смех, было солнце и незыблемое ощущение: так будет вечно.       Так, конечно, не было.       Парк истаивал.       Не постепенно, не плавно — он просто исчезал, как исчезают декорации, когда кончается одна пьеса и начинается другая. Солнце гасло. Аромат цветов и свежей выпечки сменялся чем-то тяжелым, застарелым — запахом алкоголя и сигарного дыма, будто въевшимся в штукатурку навечно. Деревянные полы оборачивались холодным мрамором. Вырастали потолки. Сгущалась гнетущая темень коридора.       Особняк.       Пятилетний Юнги застыл в проходе, ловя обрывки голосов за дверью — сначала вкрадчивых, затем всё более яростных. Один из них он узнавал безошибочно: этот тембр преследовал его десятилетиями, став фоновым шумом, который невозможно заглушить.       Дверь распахнулась — с таким грохотом, что Юнги вздрогнул и вжался в стену. Мать влетела в гостиную, и в следующую секунду её хрупкое тело буквально снесло чудовищным ударом. Юнги не смотрел ей в лицо — не мог. Во сне он всегда упирался взглядом в пол, видя лишь разбитую губу, темные потеки туши на щеках и ловя рваный, поверхностный ритм её дыхания.       В дверном проеме застыл отец. Титан в человечьем обличье, с бычьей шеей и кулаками-молотами. Глава синдиката, видевший в сыне лишь дефектный винтик в механизме своей империи.       Мальчик знал: нужно замереть. Эту науку он усвоил раньше, чем азбуку: не двигаться, не дышать, слиться со стеной, стать пустотой. Если ты ничто — тебя не за что бить.       Юнги видел, как тяжелые ботинки впиваются в ребра матери. Он до крови закусил ладонь, подавляя крик, но отец всё равно его почуял. Оставив окровавленную Хесон на полу, чудовище шагнуло к сыну. На его руке холодным огнем сверкнул перстень — символ власти, который Юнги запомнил навсегда. — Тряпка! Бесхребетный червяк! — рык отца ударил в уши. — Чтобы стать моим сыном, ты должен измениться!       Первый удар вышиб воздух, а истошный вопль матери стал последним рубежом перед падением в бездну боли.       Но потом что-то изменилось.       Во сне что-то изменилось — и Юнги это почувствовал ещё до того, как увидел.       Отец замер и медленно опустил кулак.       В темноте коридора возник кто-то ещё.       Юнги не узнал его сразу — во снах лица иногда приходят раньше имён. Высокий. Спокойный. Скрещенные на груди руки и тот особый прищур человека, знающего, что истинная власть здесь принадлежит ему, даже если он молчит. Отец что-то буркнул в его сторону и в этом тоне не было ни гнева, ни вызова.       Мама медленно поднялась с пола.       Маленький Юнги затаил дыхание. Он верил: сейчас она встанет, чтобы бежать. Схватит его за руку, и они наконец покинут этот проклятый дом. Он грезил об этом сотни ночей, молча, отчаянно: «ну пожалуйста, мама, давай уйдем». Он знал, что этого не случится, но продолжал ждать.       Но она не пошла к нему.       Хесон отряхнула платье — буднично, почти деловито — и направилась к тому, кто ждал в дверях.       И когда она встала рядом, когда он по-хозяйски положил ладонь ей на спину, а она не отстранилась, Юнги осознал нечто, чему у пятилетнего ребенка нет названия. Но взрослый Мин Юнги узнал это мгновенно.       Предательство.       Это был Джеймсон.       Маленький Юнги открыл рот, чтобы позвать её, закричать, потребовать объяснений, но вместо голоса из горла вырвалось лишь вязкое, парализующее молчание. Такое плотное и безнадежное, что само по себе было криком.       Мама…       Видение резко изменилось.       Юнги стоял в том же роскошном особняке, но уже взрослым. Гнетущая атмосфера давила на плечи, въедаясь под кожу тяжелым шлейфом власти и пороховой гари. Из соседней залы доносились звуки борьбы, и вот — порог переступил отец. Те же налитые кровью глаза, та же первобытная ярость. Он вцепился в грудки Юнги, впечатывая его в стену с такой силой, что мир перед глазами подернулся багровой дымкой. — Жалкий выродок! Ты опозорил клан! Я вышвырну тебя, как ничтожную блоху! — плевался он злобой.       Отец уже занес руку для сокрушительного удара, но вдруг чьи-то пальцы перехватили его запястье. Мужчина озадаченно обернулся и замер.       Это был Чимин. Но не тот напуганный суккуб, а могущественный, пугающе прекрасный демон, похожий на разгневанного ангела. Его глаза полыхали янтарным пламенем, а воздух вокруг него вибрировал от колоссальной силы. — Не смей прикасаться к нему, ничтожество, — голос Чимина был тихим, но от него по коже Юнги пробежал мороз.       Одним коротким движением суккуб отшвырнул главу клана, словно тот был тряпичной куклой. Отец врезался в стену с глухим стуком, но Чимин уже был рядом — взвихренный смерч праведного гнева. Удар. Еще один. И еще. Он бил методично и страшно, вкладывая в каждый удар свою ненависть. Тяжелые, дробящие удары втаптывали монстра из детства в пол. — Это за каждый шрам на его душе! — рычал Чимин.       Юнги смотрел, как его личный ад рассыпается карточным домиком под ударами суккуба. От всесильного старого дона не осталось ничего — лишь жалкая груда костей и мяса у стены.       Чимин обернулся. Его лицо, только что искаженное яростью, мгновенно смягчилось. Он подошел, осторожно взял лицо Юнги в ладони и прижался губами к его лбу, словно стирая этим касанием годы боли. — Он больше никогда не причинит тебе вреда, обещаю, — прошептал суккуб, обнимая Юнги так крепко, словно пытался закрыть собой от всего мира. — Ты наконец-то свободен, дорогой…

***

      Юнги очнулся резко. Без перехода, без того спасительного мерцания между сном и явью, когда тело ещё не решило, где оно находится. Он просто в одну секунду оказался в реальности: пентхаус, постель, ледяное утро. За панорамными окнами небо только начало наливаться тяжёлой, густой синевой. В груди ворочалось что-то тяжёлое и влажное — как будто туда перетащили что-то из сна и оно там осело.       Кулаки были сжаты до судороги. Мин разжимал их медленно, почти через силу, чувствуя, как немеют костяшки и пульсирует кровь в подушечках пальцев.       Рука потянулась к другой стороне кровати и наткнулась на смятую холодную простыню.       Пусто.       Ткань под ладонью была совершенно остывшей.       Дон лежал неподвижно еще несколько секунд. Он позволял этой тишине — вязкой и мертвой там, где должно было быть чьё-то дыхание, полностью заполнить комнату. А потом встал. Слишком резко, так, что в голове на мгновение помутилось.       В гостиной не было ни звука. На кухне горел тусклый ночник над плитой, бросая на стены уродливые, ломаные тени. На столе стояла кружка с чаем: на поверхности уже успела образоваться тонкая пленка, а сам напиток был ледяным. Стакан воды на подоконнике был недопит наполовину, и в тусклом свете казалось, что вода в нем застоялась. В ванной дверь была распахнута настежь; полотенце висело идеально сухим и ровным, словно к нему вообще не прикасались.       Юнги проверял комнаты одну за другой — методично и сухо, с той профессиональной холодностью, которая всегда служила ему единственным щитом. Пока ты считаешь шаги и фиксируешь детали, рассудок защищен от того, что может обнаружиться за следующей дверью. Или от пугающей пустоты за ней.       Потом он обернулся к панорамным окнам.       И увидел балкон.       Чимин замер там у самых перил, лицом к Сеулу и сотням метров пустоты под ногами. Ледяной ветер трепал волосы, но он стоял неестественно прямо — в его спине чувствовалось то звенящее, гибельное напряжение, которое бывает у людей, уже принявших решение и теперь лишь выжидающих секунду для последнего шага.       В правой руке он что-то держал. Юнги не сразу разглядел — что именно. А когда осознал, сердце пропустило удар, а в легких выжгло воздух.       Флакон.       И горсть таблеток в другой ладони, поднесенной почти к самому лицу.       Юнги пересёк гостиную быстрее, чем успел сообразить. Он рванул балконную дверь так, что стекло звякнуло, а створка ударилась о стену. Ледяной воздух полоснул по лицу, мгновенно выбивая остатки сна. В три шага он настиг Чимина, мертвой хваткой вцепился в его запястье и жестко дернул на себя, не давая малейшего шанса донести руку до рта.       Суккуб задохнулся от резкого рывка, его пальцы судорожно разжались, и белая россыпь со стуком ударила по бетонному полу балкона. Часть таблеток тут же слизнуло ветром в пропасть, остальные брызгами разлетелись по бетону. Пустой пузырек, вылетев из другой руки, со скрежетом покатился к краю и замер, забившись в угол у самой стойки ограждения.       Мин смотрел на этот чёртов кусок пластика на полу, чувствуя, как внутри медленно закипает бешеная, неконтролируемая ярость, вытесняя липкий, необъяснимый страх.       Одну секунду, две. Дон поднял взгляд.       Чимин не вырывался. Он так и замер в руках Мина — бледный до синевы в предрассветных сумерках. Влажные глаза не плакали; он просто смотрел на Юнги с невыносимой, пугающей осознанностью. Это не было срывом или минутным помутнением. На Юнги смотрел человек, который принял решение и считал его единственно верным.       И эта ясность была страшнее всего. — Что это такое? — голос Юнги сорвался на свистящий шепот. Тот самый голос, которым говорят, когда кричать уже бесполезно. — Что ты, блять, творишь?       Чимин отвёл глаза, уставившись на далёкие огни Сеула, которые казались отсюда крошечными искрами. — Смотри на меня. Тот не шелохнулся. — Чимин! — Пальцы на запястье сжались крепче. — Смотри на меня, я сказал.       Блондин медленно, преодолевая сопротивление невидимой преграды, повернул голову. В его глазах отражалась такая запредельная усталость, которая не копится за одну ночь — это были наслоения боли, которые месяцами давили на него, пока плотина наконец не рухнула. — Ты же не удивлен, — голос суккуба был едва слышным шелестом, который ветер тут же обрывал и уносил прочь. — Не можешь быть удивлен. После всего, что я сделал… ты сам знаешь, кто я. Лучше всех знаешь. — Заткнись. — Юнги… — Заткнись, я сказал! — Голос все-таки сорвался на хриплый крик. Блондин вздрогнул, вжимаясь в холодный воздух. — Думаешь, я не знаю? Думаешь, мне нужны твои гребаные объяснения?! — дон сжал его запястье так, что кости едва не хрустнули, пытаясь удержать, заземлить, не дать сорваться в эту пропасть признаний.       Чимин понурился. Вся его фигура вдруг стала безвольной, и Мин почувствовал, как рука парня повисла в его хватке мертвым грузом. — Я предавал тебя не один раз, — заговорил он ровно, пугающе безжизненно, глядя куда-то сквозь Юнги. — Сдавал маршруты, встречи, имена… Твои люди умирали. Они гибли просто потому, что я открывал рот. — На последнем слове голос дрогнул, но Чимин заставил себя продолжить. — Я спал с ним. Я позволял ему прикасаться ко мне. И всё же ты вытащил меня. Выгородил перед своими, поверил мне, хотя должен был пристрелить на месте. А я опять… Опять, Юнги. Прямо там, в постели, я вспомнил его. Словно эта грязь — единственное, что я ношу внутри и никогда не смогу вытравить.       Голос суккуба надломился, переходя в сиплый, колючий звук, от которого у Мина свело челюсти. — Ты прощаешь. Раз за разом склеиваешь то, что я бью. А я только причиняю тебе боль. Юнги, у меня не получается иначе. Сколько бы я ни пробовал, в итоге я всё равно тебя ломаю. Я просто бракованный. Тебе нужен человек рядом, а не этот мусор. Кто-то, кто не будет… — Стоп.       Одно слово, брошенное без крика — и именно поэтому Чимин осекся на полуслове.       Мин смотрел на него в упор, не выпуская запястья. Холод балкона пробирался под кожу, но внутри все клокотало: ярость, боль от очередного раскаяния и тошнотворное облегчение от того, что он успел. Этот балкон, ледяной ветер, рассыпанные таблетки под ногами… Все замки, которые он вешал на свои чувства, сорвало к чёрту этим порывом ветром. — Ты правильно всё сказал, — прошептал он. — Всё так. Ты предавал. Люди дохли. Ты спал с ним и вспоминаешь его в моей постели. Это правда. И она никуда не денется.       Хватка на запястье Чимина смягчилась, но пальцы всё еще кольцом сжимали руку, словно удерживая его на границе между мирами. — И я всё это помню. Ни одна твоя слеза, ни одна молитва этого не сотрёт. Ни моя, ни твоя.       Сеул внизу продолжал жить своей жизнью, равнодушный к их тихой катастрофе, и этот далёкий, утробный гул города делал тишину между ними почти осязаемой. — Но ты не умрёшь сегодня, — отрезал Юнги. — Не здесь. И не так.       Чимин смотрел на него, не мигая. В его взгляде застыло почти детское непонимание. — Почему? — выдохнул он одними губами. — После всего… зачем?       Мин выждал несколько секунд. Ответ вырвался коротко и зло, словно признание в постыдной слабости: — Потому что не могу иначе.       Он признал это как неизлечимую, смертельную болезнь. Произнёс это с той тяжёлой, почти раздражённой честностью человека, которого только что поймали на чём-то, что он предпочёл бы скрыть. Именно поэтому это признание весило больше любых красивых клятв. — Сегодня ты поедешь со мной, — прошептал Мин, наклоняясь почти к самым губам блондина. — И встанешь рядом. Джеймсон увидит тебя. Мои люди увидят. Все. Ты сделаешь то, что должен — не на коленях в пустой комнате, а там, где это имеет значение. Вот тогда и решим, чего ты заслуживаешь на самом деле.       В глазах суккуба что-то дрогнуло. Искра жизни снова вцепилась в зрачки, и Юнги, заметив это, нарочито отвел взгляд.       Он наконец разжал пальцы.       Наклонился, поднял флакон. Несколько секунд держал в руке, смотрел на него, на эту маленькую пластиковую вещь, которая почти — почти — изменила этим утром всё, а потом убрал в карман. Не проронив ни слова, он выпрямился. Бросил на Чимина последний взгляд, с тем выражением лица, которое суккуб мог читать как хотел, и пошёл обратно в комнату.       Если бы он остался там еще на минуту, глядя в это лицо и чувствуя вкус слов, которые Чимин только что произнес, он бы сорвался. Сказал бы то, чего сейчас говорить нельзя. Не перед тем, что их ждало.       Холод остался за стеклом. Рассвет вгрызался в тени пентхауса, обнажая его мертвую, безупречную роскошь. Через несколько секунд Мин услышал тихие, босые шаги. Суккуб шел следом — тень, от которой невозможно избавиться.       Следующие двадцать минут прошли в абсолютном безмолвии. Чимин застыл посреди гостиной, глядя в пустоту. В этой звенящей тишине он принимал решение, которое стало его единственной религией. Он выжжет этот чертов храм вместе со всеми, кто в нем окажется. Станет щитом Юнги, его персональной смертью для каждого врага. Он вырвет это прощение зубами, даже если придется сгореть заживо.       Затем он ушёл в ванную, а Мин слышал, как зашумела вода — монотонно и долго. Он не торопил. Сидел на краю дивана, не снимая пальто, упёршись локтями в колени и рассматривая ворс ковра. В голове было пусто и одновременно слишком тесно от всего, что случилось за последний час.       Флакон из-под таблеток в кармане казался раскаленным. Он физически давил на бедро — маленькое, пластиковое напоминание о том, как легко всё могло закончиться прямо сейчас.       Дон достал телефон и экран резанул по глазам. Сообщения сыпались лавиной: Намджун, Хосок, сухие отчеты Чонгука. Танака прислал короткое: «Готовы». Все на местах. Все ждут команды. Юнги не стал отвечать. Он убрал телефон и снова уставился на свои ботинки.       Шум воды за стеной оборвался. Стало слышно, как гудит вентиляция.       Ещё через несколько минут Чимин вышел — в тёмной рубашке и джинсах, с влажными волосами, без украшений, которые он обычно носил. Он замер в дверях гостиной, не зная, куда деть руки. Мин поднял на него тяжелый взгляд, а потом встал, чувствуя, как затекли мышцы. — Выдвигаемся через двадцать минут.       Блондин кивнул и молча пошёл за курткой.       В этот момент в дверь бахнули. Резко, серией коротких, тяжёлых ударов, с тем характерным напором, который Юнги узнал бы из тысячи других. Он пересек прихожую и рванул створку прежде, чем снаружи ударили снова.       Сокджин ввалился в прихожую, принося с собой запах холодного города и бензина. По его осунувшемуся лицу и серым теням под глазами было ясно: он не спал. — Почему на телефон не отвечаешь?! — Он даже не поздоровался. — Десять пропущенных, Юнги. Ночью. Перед самой операцией. Ты вообще соображаешь?.. — Было не до телефона, — Юнги постарался придать голосу твердость — Не до телефона, — Джин выплюнул эти слова, как что-то горькое. — Отлично. Просто блеск. Мы тут на пороге ада, а у дона личные дела. — Хватит, Джин. — Мин хотел развернуться и уйти в глубь квартиры, но тот шагнул следом, перехватывая его за локоть. В хватке Джина было столько злого напряжения, что Юнги невольно замер. — Не начинай… — Нет, ты подожди! Посмотри на себя. На кого ты сейчас похож?       Юнги промолчал, лишь тяжело, надломленно выдохнул. Сокджин секунду сверлил его взглядом, а потом схватил за оба плеча и встряхнул так, что дон едва не потерял равновесие. — Послушай меня внимательно. Внизу стоят люди. Твои люди. Танака со своими псами, Намджун, Тэ, Хосок с девчонками. Каждый из них сейчас будет ловить твой взгляд. Каким ты выйдешь из лифта — таким будет их настрой. Если они увидят, что ты подыхаешь внутри, они все лягут в том храме. Понимаешь это своим затуманенным мозгом? — Понимаю, — Мин на секунду прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Тогда зарой всё это дерьмо поглубже и соберись наконец. — Сокджин отпустил его, брезгливо поправляя воротник своей куртки. — У нас новости, и они паршивые.       Дон выпрямился, возвращая лицу привычную каменную маску. — Говори. — Ритуал сдвинулся. Начнется на час позже, чем мы думали. Вроде время есть, но радоваться нечему. — Пауза Джина была тяжелой, как могильная плита. — Жертв будет вдвое больше. Наш человек подтвердил: Джеймсон готовит шестнадцать подношений вместо восьми. Он хочет открыть проход настолько широко, чтобы Наамодей вошёл полностью, не частично. Это уже не ритуал приглашения. Это ритуал воплощения.       В гостиной стало так тихо, что было слышно дыхание Чимина за спиной. — Если мы не успеем до момента воплощения, — продолжил Сокджин ровно, — Лаура говорит, что уже не сможет держать купол. Никто не сможет. Это другой уровень.       Балкон, таблетки, ледяная постель — всё внезапно превратилось в далекий шум. Время для личной боли закончилось. Наступило время расправы. — Сколько у нас времени? — Около двух с половиной часов до первого удара. Пора ехать.       Юнги кивнул.       Из тени коридора бесшумно вышел Чимин. Он уже надел куртку, лицо было белым и неподвижным — он слышал каждое слово. Сокджин мазнул по нему коротким раздраженным взглядом. — Выдвигаемся через десять минут, — произнёс Мин. — Иди вниз.       Джин направился к выходу. Уже у самой двери он обернулся, впечатывая в Мина пронзительный взгляд. — И Юнги. Что бы там ночью ни случилось… — он снова глянул на суккуба с нескрываемым презрением. — Им нужен Дон. Не сломанный мальчик, а Дон. Соберись.       Дверь закрылась с глухим щелчком и тишина в квартире стала другой — она больше не звенела, она давила, как бетонная плита. Мин не шевелился. Он чувствовал, как остатки адреналина после сцены на балконе выветриваются, оставляя после себя только свинцовую усталость и понимание, что через пару часов мир может просто перестать существовать.       Он медленно, словно под тяжестью невидимого груза, опустился на корточки прямо посреди гостиной. Юнги зажмурился и низко уронил голову, с хрипом выталкивая из легких застоявшийся воздух. На мгновение он спрятал лицо в ладонях, с силой сдавливая виски кончиками пальцев. Ему отчаянно требовалась эта передышка — всего несколько секунд, чтобы побыть не доном и не мишенью, а просто человеком, у которого внутри всё выжжено дотла.       Секунда. Пять. Десять.       Он резко выпрямился. Встал на ноги и привычным, сухим жестом отряхнул ладони о брюки, будто физически смахивал с кожи остатки только что позволенной себе слабости. — Ты всё слышал, — произнес Юнги, глядя в окно на занимающийся рассвет. — Слышал, — голос Чимина был сухим и непривычно твердым. — Шестнадцать подношений. Воплощение.       Дон подошел вплотную, почти вторгаясь в пространство Чимина. Тот не шелохнулся. Взгляд, который на балконе был пустым и потерянным, теперь стал другим — в нем выгорело всё лишнее, осталось только принятое решение. — Если всё пойдет к чертям, — заговорил Юнги тихо, глядя суккубу в глаза, — Если купол не выдержит… Ты не полезешь в пекло, Чимин. Не вздумай искупать грехи, бросаясь в центр разлома. Ты просто уйдешь. Понял меня?       Суккуб криво, почти болезненно усмехнулся. — Ты сам сказал, Юнги: я должен встать рядом. Чтобы все увидели. Чтобы Джеймсон увидел. — Он сделал шаг вперед, почти касаясь грудью его куртки. — Я не уйду. Хочешь, чтобы я доказал, чего стою? Я докажу. Но не побегом.       Дон долго всматривался в него, пытаясь найти тень прежнего Чимина — капризного или испуганного. Но перед ним стоял кто-то другой. — Если решишь геройствовать и подохнешь — я тебя из-под земли достану и убью еще раз. — Юнги коротким, грубым движением сжал затылок суккуба, притягивая его лбом к своему лбу. — Только попробуй оставить меня одного.       Блондин рвано выдохнул ему в губы и Мин тут же отстранился, снова становясь холодным и собранным. — Идем. Нас ждут.       Они вышли к лифту. Впереди были двенадцать этажей вниз и прямая дорога к храму, из которого, скорее всего, вернется только тишина.

***

      Внизу было людно и тошнотворно тихо. В подземном гараже стояла та особенная тишина, которая бывает только там, где собралась сотня вооруженных людей, знающих, что часть из них не доживет до рассвета. Воздух пропитался запахом жженого дизеля, оружейного масла и холодного сырого бетона. Машины выстроились в колонну: тяжелые внедорожники клана, низкие седаны Танаки и бронированный фургон, забитый людьми в глухом черном кевларе.       Юнги знал здесь каждого. Те, кого он помнил по именам, стояли вперемешку с бойцами Танаки — профессионалами, которым он доверял ровно настолько, насколько доверял самому японцу.       Намджун замер у капота ведущей машины. Он не просто смотрел в схему, он вгрызался в нее взглядом, параллельно вполголоса раздавая указания двоим старшим группы. Хосок курил у бетонной колонны, стряхивая пепел прямо под ноги. Рядом с ним — Лаура и Софи. Их молчание давило: они уже были «там», за пределами реальности, считывая приближающийся ужас своими обостренными чувствами.       Тэхён стоял чуть в стороне от всех, смотрел в одну точку и так же был уже не совсем здесь — половину его существа занимало что-то тёмное и нечеловеческое, и воздух вокруг него чуть подрагивал, как бывает перед грозой.       Танака резко материализовался слева — неподвижный, как изваяние. Волосы стянуты в тугой узел, лицо — застывшая маска. — Мои в сборе. Тридцать два ствола. Снаряжение проверено.       Мин медленно обвел взглядом бетонный гараж, где каждый звук отдавался неприятным гулким эхом. — Напоминаю план, — его голос прозвучал тихо, но в этой тишине каждое слово резало, как лезвие. — У нас один заход. Проебем момент — второго не будет. Работаем на пределе.       Он начал чеканить задачи, обрубая каждое слово: — Танака — фронт, максимальный шум, весь огонь на себя. Намджун — западный вход, зачистка и координация. Сокджин — верхние ярусы, снайперские позиции. Хосок — идёшь с Лаурой и Софи, закрепляете позицию во внутреннем дворе, южный выход перекрыть намертво. Тэхён — в тенях, рядом, невидимым для всех, кроме меня. Чонгук ведёт нас сверху. Лаура, Софи — купол держите постоянно, любое демоническое присутствие выше класса Б — немедленно сигнал, без самодеятельности.       Юнги выдержал паузу, оглядывая каждого, прежде чем добавить: — Я иду в центр. Джеймсон и ритуал — на мне. Со мной Чимин. Вопросов нет? Тишина была ему ответом. — Выдвигаемся.       Колонна машин вырвалась из темноты парковки в туманную пустоту утренних улиц. Сеул казался вымершим — город делал вид, что спит, пока в его глубине назревала катастрофа. Юнги вел первую машину, почти не чувствуя дороги под колесами, его внимание было приковано к пассажирскому сиденью.       Чимин сидел неподвижно, уставившись в окно на серые фасады. Его пальцы, вцепившиеся в колени, побелели до такой степени, что казались чужими. В этом молчании скрывалось что-то опасное: решение, которое суккуб уже принял, но наглухо запер в себе. Расстояние между ними — всего полметра — ощущалось как непреодолимый ров, заваленный обломками того, что произошло несколько часов назад.       Они долго ехали в тишине, нарушаемой только гулом мотора. — Будешь рядом. Всё время, — произнес Мин, не отрывая взгляда от дороги. Его голос звучал ровно, скрывая то, что творилось внутри. — Повторяю: без самодеятельности, что бы ни случилось.       Он крепче сжал руль, на мгновение замолк и добавил гораздо тише: — Я не смогу сосредоточиться на деле, если буду переживать о тебе.       Чимин медленно повернул голову. Он смотрел на Юнги долго, с тем сложным выражением, которое невозможно было расшифровать в тусклом свете приборной панели. — Я буду рядом, — наконец ответил суккуб.       Юнги бросил на блондина короткий взгляд и отвёл обратно на дорогу.       «Что ты задумал, Чимин?»       Мин сидел в напряженной тишине салона, глядя, как за окном автомобиля проносится серый, безжизненный пейзаж. Дорога, узкой лентой уходящая вглубь заснеженного леса, казалась путем в один конец. Острые ветки деревьев, покрытые инеем, хлестали по стеклам, словно пытаясь задержать их, не пустить к тому безумию, что ждало впереди.       В какой-то момент огни Сеула остались где-то за спиной, а впереди выросла гора — огромная, чёрная масса, поглощающая свет фар. Чем выше они поднимались, тем сильнее запотевали стекла в машине. Печка работала на полную, в салоне было душно от горячего воздуха, но Юнги всё равно бил озноб. Он так сильно сжимал руль, что пальцы затекли, отказываясь слушаться. Храм они почувствовали раньше, чем увидели.       Потом пришёл звук.        Слишком низкий, слишком ровный звук — человеческая гортань не способна на такое. Это не было шумом, который слышишь ушами: вибрация ввинчивалась прямо в челюсть, заставляя внутренности тошнотворно сжиматься. Когда Мин всё же приоткрыл окно, в салон ворвался не ветер, а низкое, утробное пение. Монотонный, липкий хор голосов, слившихся в один бесконечный ритм. Слоги на незнакомом языке вбивались под череп, как гвозди. Животный ужас прошибал насквозь раньше, чем разум успевал осознать угрозу.       Юнги ударил по тормозам там, где разбитый асфальт обрывался, уступая место древней каменной тропе. Свет фар разрезал темноту, выхватив кусок поросшей мхом кладки. Следом, одна за другой, бесшумно замерли остальные машины. Когда двигатели заглохли, навалилась тишина — густая и мертвая, как в склепе. Бойцы выбирались из салонов без единого слова, каждый на ходу занимал свою позицию.       Мин вышел последним. Воздух мгновенно обжег легкие: хвоя, мокрый камень и тяжелый, тошнотворно-сладкий шлейф. Так пахнет кровь, когда она начинает впитываться в сырую землю.       Где-то рядом хлопнула дверь. Намджун подошел к дону, на ходу проверяя затвор пистолета. Металлический щелчок прозвучал почти успокаивающе на фоне того воя, что доносился от храма. — Начинается, — коротко бросил Намджун, глядя на темнеющий склон горы.       Танака вынырнул из темноты со стороны леса, поправляя перчатку. — Периметр чист. Часовых у ворот сняли, они даже не пытались сопротивляться, просто стояли и смотрели в пустоту. Внутри около пятидесяти человек, плюс то, что не поддается счету. — То есть? — Юнги посмотрел на японца. — Демоническое присутствие. Лаура подтвердила — несколько единиц выше класса Б. И что-то большее, что она не смогла определить. Говорит, это сильнее всего, что она чувствовала раньше.       Мин кивнул. Достал сигарету, прикурил и несколько секунд просто смотрел вверх. Храм проступал сквозь деревья синеватым мерцанием — неестественным, не похожим ни на электричество, ни на живой огонь. В такт пению вдоль стен ломались и двигались тени. Небо над горой запеклось: слишком темное для предрассветного часа, слишком плотное, словно тьма здесь обрела плоть и не собиралась уходить.       Он обернулся. Чимин уже стоял у пассажирской двери, вжав голову в плечи. В этом мареве его лицо казалось высеченным из холодного мрамора. — Чимин, иди ко мне, — приказал Юнги.       Суккуб подчинился. Дон дождался, пока тот подойдет вплотную, и негромко, только для него одного, произнес: — Что бы ты там ни увидел — не смей отходить от меня ни на шаг.       Чимин лишь кивнул. Его взгляд, пустой и застывший, был прикован к воротам. — Чонгук, — Юнги коснулся наушника, его тон стал снова деловой. — Здесь, хён. Вижу вас всех. — Лаура. — Уже чувствую, — её голос в наушнике был лишен обычной игривости. — Там что-то огромное. Оно еще не пришло полностью, но уже просовывает руку сквозь закрытую дверь. — Значит, мы захлопнем эту дверь раньше, чем он её откроет.       Они двинулись наверх. Запах крови густел с каждым метром, становясь слоистым и вязким. Пение не прекращалось — оно обвивало стволы деревьев и просачивалось под кожу, выбивая из-под ног точку опоры. Юнги стискивал зубы, не давая сознанию поплыть в этом ритме.       Ворота храма были распахнуты настежь. Каменные изваяния хэтэ по бокам смотрели в пустоту залитыми чем-то темным глазами. На плече одного из «стражей» Мин заметил знаки — острые, выверенные до миллиметра символы. Они казались инородными телами, вживленными в древний гранит.       Двор открылся перед ними внезапно. Широкое пространство, вымощенное темным камнем, заливал свет факелов. Этот огонь не грел — он лишь вытравливал из темноты резкие, изломанные тени, которые метались по стенам в собственном лихорадочном темпе. Под ногами захрустел снег. Безупречно белый, нетронутый — полная противоположность грязной серой каше, оставшейся внизу, в городе. И на этой идеальной белизне всё остальное выглядело еще отчетливее.       Тела.       Шестнадцать человек лежали строгим кругом. Это не было похоже на место бойни — скорее на расставленные детали какого-то механизма. Монахи, обычные люди в куртках и пальто. У всех глубокие вскрытые вены на запястьях и перерезанные глотки. Кровь под ними уже застыла, превратившись в черные пятна. Там, где ее вытекло слишком много, снег протаял и схватился льдом, который поблескивал в свете факелов, как осколки грязного стекла.       Мин заставил себя посмотреть им в лица. Никакого ужаса или следов борьбы. Только пустые глаза и спокойствие, застывшее на полувздохе. — Они ждали этого. Согласились… — Чимин произнёс это почти беззвучно, не отрывая взгляда от круга. — Для них это не конец.       Дон почувствовал, как в груди разрастается холодный, тяжелый ком. — Идем, — глухо приказал он, и его голос едва пробил вязкую стену пения.       Они двинулись вглубь двора, и с каждым шагом строй бойцов невольно сжимался. Даже прошедшие через пекло люди Танаки теперь озирались, крепче сжимая автоматы. Здесь, вдоль стен, их ждало нечто похуже мертвецов.       Длинными рядами на коленях сидели люди в темных мантиях. Глубокие капюшоны скрывали лица, оставляя вместо них лишь провалы теней, из которых доносился монотонный гул. Сектанты раскачивались в такт пению — медленно, с той механической равномерностью, которая бывает у маятников или существ, чья воля больше им не принадлежит. Они не подняли голов на лязг оружия пришедших; для них мир уже сузился до одной точки в центре зала.       Перед каждым на камнях стояли чаши из потемневшего металла. В них дрожало прозрачное пламя — без дыма, без копоти, но с едким запахом озона. Проходя мимо, Юнги почувствовал, как за глазами начинает нарастать давящая боль, а во рту разливается металлическая горечь. Кто-то из бойцов позади судорожно выдохнул, едва не сбившись с шага. Сектанты держали руки раскрытыми ладонями вверх, и в мертвом свете чаш были видны глубокие черные надрезы на коже. Кровь уже не текла, но ладони блестели, были липкие и грязные.       Пятьдесят человек в мантиях дышали в унисон. Один общий вдох, один судорожный выдох. Ритм был настолько мощным, что сам воздух во дворе казался плотным, пульсирующим, заставляя факелы подрагивать в такт чужим легким. Это была не молитва, а работа огромного живого насоса, выкачивающего саму жизнь из этого места.       Намджун резко остановился, и Мин проследил за его взглядом в дальний угол двора. Там, в тени колонн, двое перемазанных кровью тел сплелись в судорожном движении. Обнаженные, лишенные стыда и чувств, они отдавались сладострастию прямо на камнях, вбивая свои движения в тот же общий такт.       Хосок сзади едва слышно коснулся плеча дона, ствол автомата смотрел в землю. — Не стрелять, — одними губами произнес Мин. — Они в глубоком трансе. Убьем кого-то прямо сейчас, и вся эта орава бросится на нас. Идем в обход, к павильону.       Хоби кивнул.       Юнги продолжал вести отряд в липких, пепельных сумерках, где время будто остановилось. Солнце так и не пробилось сквозь стены комплекса, оставив их в холодном полумраке. Он ощутил, как пальцы Чимина на мгновение коснулись его локтя — рваный, испуганный жест, который Мин подавил коротким жёстким кивком. Не сейчас.       То тут, то там из теней по-прежнему проступали застывшие силуэты, провожая их невидимыми взглядами. — Почему нас никто не атакует? — прошептал кто-то из бойцов, судорожно сжимая рукоять ножа. — Мы же как на ладони.       Танака, шедший чуть левее, даже не повернул головы. — Мы им неинтересны, — едва слышно отозвался он. — Ритуал сожрёт больше, чем мы можем унести.       Никто не стал переспрашивать.       Мин резко остановился, вскинув руку, приказывая всем замолчать. Отряд за его спиной замер, растворяясь в тенях.       Прямо перед ними, в конце длинной каменной дорожки, возвышался Главный зал. До него — метров сто открытого пространства, которое сейчас казалось бесконечным. Двери павильона были распахнуты настежь, и оттуда выплёскивался сиреневый свет — густой, почти осязаемый, как будто воздух внутри стал жидким.       Там, у алтаря, в самом эпицентре этого свечения, Юнги увидел высокую фигуру.       Джеймсон.       Его цель.       Тень от него ломалась под диким углом, уходя куда-то вбок. Он что-то произносил, губы двигались мерно, почти лениво, и эта низкая вибрация, которую Юнги скорее чувствовал, чем слышал, заставляла кожу зудеть от отвращения. — Твою мать… — прохрипел Хосок, пригибаясь и вскидывая винтовку. — Вы видите этот свет? Он шевелится. — Оптика не берёт, — коротким, злым шёпотом отозвался один из наёмников Танаки, щурясь в прицел. — Всё плывёт. Не могу зафиксировать цель.       Мин уже не слушал. В тени колонны, чуть правее алтаря, он заметил вторую фигуру. Женщина. Она стояла неподвижно, сложив руки в молитве, и смотрела на алтарь с таким спокойствием, будто пришла на воскресную службу.       Мин Хесон. Его мать.       Что-то тяжёлое и тупое провернулось у него в груди. — Босс, — Джун шагнул вплотную к Юнги, не опуская автомата, — Это ловушка. Сто метров открытого пространства. Выйдем на свет — нас снимут раньше, чем мы добежим до колонн. Джеймсон ждёт нас.       Юнги молчал, вглядываясь в павильон. — И посмотри на них, — продолжил Намджун, и в его голосе впервые проскользнуло что-то похожее на растерянность. — Джеймсон нас видит. Она нас видит. И никто даже не дёрнулся. — Мы ему нужны внутри, — закончил за него Танака. Он смотрел на павильон прищурившись, как человек, который пытается прочитать мелкий шрифт в контракте. — Ритуал требует крови. Возможно, нашей. Возможно, ему всё равно чьей. Но он не станет тратить силы, чтобы убивать нас на подходе, если может сделать это у алтаря. — Утешил, — процедил Хосок. — Она тоже будто ждёт, — голос Чимина дрогнул. Он стоял чуть позади, и Юнги не видел его лица, но слышал, как тот с трудом втянул воздух. — Юнги… Хесон видит нас и даже не шевелится. Почему?       Он не ответил.       Она была там. Стояла рядом с тем, кто собирался скормить этот город демонам, и в её позе не было ни капли страха. Ни капли сомнения. Словно это было именно то место, где она всегда хотела оказаться.       Где-то глубоко, под броней Юнги и шрамами прошлых лет, зашевелилось то, что дон хранил вопреки всему. Детское воспоминание: запах её волос, тепло рук, когда он был совсем маленьким и мир еще не казался братской могилой. Он тащил эту память, как проклятый оберег, даже когда узнал, что она с Джеймсоном.       Он ведь знал. Он мысленно готовил себя к тому, что увидит её здесь. Он прокручивал этот сценарий сотни раз, пытаясь вытравить из себя остатки той сыновней любви, но надежда — эта живучая дрянь, шептала до последнего, что её здесь не будет. Что она не зайдет так далеко, что у неё хватит сил остаться в стороне, не переступать порог этого ада. — Может, она под контролем, — тихо предположил Намджун. — Как те, в тенях. — Нет, — сказал Мин. Слово вышло коротким и плоским, как щелчок затвора. — Она там по своей воле.       Повисла тишина. Даже ветер, казалось, перестал тянуть между стенами. — Тогда что мы делаем? — спросил Чимин ровным собранным голосом, от которого Юнги на секунду стало легче дышать. — Намджун, сколько людей ты можешь оставить на прикрытии? — дон повернулся к нему. — Тридцать может. Разведу по флангам. Но если внутри начнётся что-то, чего мы не понимаем, они не помогут. — Они помогут, если нам придётся уходить, — отрезал Юнги. — Танака, твои люди идут первыми. Рассредоточьтесь вдоль колоннады, не кучкуйтесь. Если по нам откроют огонь — отходим к восточной стене, там карниз даёт укрытие.       Он помолчал. Потом добавил тише, так чтобы слышали только те, кто стоял рядом: — Джеймсон хочет, чтобы мы вошли. Значит, у него есть план на этот случай. Но у него нет плана на случай, если мы войдём и сделаем не то, чего он ждёт. Это единственное, что у нас есть.       Намджун коротко кивнул. Этого было достаточно.       Они двинулись вперёд. С каждым шагом строй невольно сжимался — плечо к плечу, ствол к стволу. Группа шла вдоль края двора, но ощущение было такое, будто воздух вокруг них загустел и каждый метр давался с усилием.       Край двора закончился. Дальше — только открытое пространство, залитое мертвенным сиреневым светом. Юнги остановился у последней колонны. Отсюда до подножия павильона — метров восемьдесят голого камня. Ни укрытий, ни теней. Просто площадь. — Вдоль стены не обойти, — тихо сказал Хосок, проследив его взгляд. — Она заканчивается здесь. Дальше только напрямик.       Юнги кивнул. Посмотрел на Танаку. Тот молча пожал плечами — жест, который означал «твои похороны, но я иду». — Выходим, — сказал Мин. — Первая тройка — Хосок, со мной и Чимином. Намджун — вторая линия с бойцами. Танака, твои замыкают. Дистанция три метра.       Он шагнул на открытое пространство. Свет упал на него, как прожектор на сцене, и Юнги физически ощутил, как его спина стала мишенью. Один шаг. Два. Пять.       Ничего.       Тишина стояла такая, что он слышал дыхание суккуба за правым плечом и скрип подошв по промёрзшему камню. Они прошли десять метров. Двадцать. Фигуры у алтаря не двигались. — Ничего не происходит, — прошептал Хосок, и в его голосе удивление мешалось с нарастающим страхом. — Почему, блять, ничего не происходит? — Потому что мы видимо им не нужны снаружи, — прошептал Юнги, не оборачиваясь.       Они шли дальше — уже не крадучись, а мерным, тяжёлым шагом, потому что красться на голой площади было бессмысленно. Пятьдесят метров. Шестьдесят.       На семидесятом метре кто-то из наёмников Танаки тихо выругался сквозь зубы. Мин его понимал — каждый шаг по этой площади ощущался как вечность.       У подножия павильона отряд снова перестроился, прижимаясь к камню. В наушнике зашипела статика, и сквозь неё пробился голос Сокджина — он оставался с группой прикрытия на восточном фланге: — Слишком тихо, Юнги. Сектанты на лестнице даже не дышат. Это ненормально.       Следом шел прерывистый вдох Софи. Она держала магический купол где-то за периметром, и по её голосу дон понял, что её выжимает досуха: — Мин… купол ведёт, — голос девушки дрожал от физического напряжения. — Периметр трещит. То, что он делает у алтаря, оно тянет на себя всё. Я не знаю, сколько ещё мы продержимся. Лаура тоже на исходе. — Держите, сколько сможете, — коротко отозвался дон в канал.       Он считал секунды, вглядываясь в дым над ступенями.       Лестница. Она уходила вверх и терялась в мареве — широкая, монументальная, словно её строили не для людей. Юнги попытался сосчитать ступени и бросил после сотни — дальше всё тонуло в дыму, но конец было видно. Камень ступеней был чёрным, мокрым, и на каждой третьей или четвёртой стояли ритуальные чаши, из которых поднимался сизый дым. Между чашами — неподвижные фигуры сектантов, застывшие как часть архитектуры. — Хреново, — выдохнул Хосок, задрав голову. — Пока мы туда доберёмся, нас успеют перебить трижды. Мы будем у них на виду всю дорогу наверх.       Танака щурился, разглядывая верхние ярусы. — Сектанты стоят лицом к алтарю, не к нам, — тихо сказал он. — Но они могут развернуться за секунду. Если нас прижмут на середине подъёма — деваться будет некуда. Ни укрытий, ни стен. Только ступени.       Джеймсон стоял наверху у алтаря и видел их. Юнги в этом не сомневался. Видел с того момента, как они вышли на площадь. И не шевельнулся. Не послал сектантов, не закрыл двери.       Мин перебирал варианты. Разделить группу — часть поднимается по лестнице, часть обходит с флангов, если фланги вообще существуют в этом проклятом месте. Но он не знал, что ждёт наверху. Не знал, сколько их там, не знал, на что способен ритуал, когда они окажутся внутри. Единственное, что он знал наверняка: Джеймсон готов к их появлению. Какой бы план Мин ни выстроил за эти тридцать секунд у подножия — тот, наверху, уже просчитал его.       Значит, не планировать. Ударить быстро, всей группой, и надеяться, что хаос — единственное, к чему нельзя подготовиться.       Он повернулся к Намджуну. — Поднимаемся плотно. Танака — левый край, твои — правый. Первое, что делаем наверху — занимаем колонны и берём алтарь в полукольцо. Никто не стреляет, пока я не скажу.       Намджун кивнул. Танака, услышав свою часть, молча двинулся к своим.       Юнги сделал шаг к лестнице, впиваясь взглядом в серый саван дыма, сползающий со ступеней. Ещё шаг. Ещё один.       Но мир вдруг лопнул.       Чимин рухнул прямо под ноги Мина, выгнувшись так, будто его переламывали невидимые руки. Он вцепился ногтями в виски, раздирая кожу; из-под пальцев густо потекла чёрная кровь. Из его горла вырвался такой хрип, что у Юнги на мгновение потемнело в глазах, а в ушах возник невыносимый звон.       Взвинченные до предела наёмники Танаки среагировали на звук как на прямую угрозу. Стволы их автоматов синхронно переметнулись с алтаря вниз — на содрогающегося у ног Юнги парня. — Он обращается! — заорал кто-то из них, вскидывая автомат. — Вали его, пока он нас тут всех не перегрыз!       Дуло пистолета Мина в одно мгновение упёрлось ближайшему бойцу в подбородок, вминая кожу в кость. В ту же секунду за его спиной лязгнули затворы: Намджун, Хосок и остальные люди Юнги, как один механизм, взяли людей Танаки на мушку. — Глаза разуйте, — голос дона был тихим, и от этого страшнее крика. — На него так действует Наамодей и ритуал. Мы сейчас все здесь сдохнем, если вы начнете палить по своим.       Танака бросился к своим наемникам, побагровев: — Вы что творите?! Мозги растеряли? Кто позволил ствол поднимать без команды?! Только попробуйте еще раз…       Он не успел договорить.       Из открытых дверей павильона ударила волна запредельного холода. Но это не было обычным морозом. Плиты под ногами с сухим, пушечным треском покрылись коркой льда. Воздух загустел, стал обжигающе-плотным. Он рвал лёгкие, превращая каждый вдох в пытку.       Мин почувствовал, как его мышцы деревенеют. Руки стали тяжёлыми, суставы словно заклинило. Бойцы начали оседать, хватаясь за шеи — им просто нечем было дышать. Один из наёмников Танаки попытался сделать шаг назад, но его ботинок намертво прилип к обледеневшей плите. Раздался сухой, страшный хруст кости. Мужчина даже не закричал — звук просто застрял у него в горле. — Блять, — прошипел Юнги.       Мир содрогнулся от мощного подземного толчка. Факелы разом погасли, а когда вспыхнули снова — пламя стало ядовито-фиолетовым. Огонь в чашах рванул вверх на несколько метров. Сектанты на лестнице одновременно, с сухим хрустом шейных позвонков, вскинули головы. В их пустых, остекленевших глазах разлилось холодное марево. Без единого слова они сорвались с мест и потащили свои тела по льду прямо на оцепенелый отряд.       Мин понимал: если они сейчас не начнут двигаться, они замёрзнут заживо. Он через силу, ломая сопротивление собственного застывшего тела, вздёрнул Чимина на ноги и впечатал его в свой бок. Тот обмяк, повиснув на нём мёртвым грузом, но через секунду пальцы суккуба судорожно вцепились в его руку. Глаза были мутные, залитые чёрным — моргнули раз, другой. Он приходил в себя, быстрее, чем Юнги рассчитывал. — Стреляйте! — проорал дон, выплёвывая ледяную крошку. — Двигайтесь, или подохнете здесь! ОГОНЬ!       Грохот первого выстрела разорвал тишину и подействовал на остальных как удар по лицу. Наёмники, вырванные из оцепенения, начали лихорадочно палить во всё, что двигалось со стороны храма. Грохот превратил двор в пульсирующий ад, понемногу разбивая ледяной паралич.       Первые сектанты врезались в строй. Юнги почувствовал сильный удар в плечо — одна из этих тварей вцепилась в него, пытаясь повалить на лёд. Он трижды выстрелил в упор, чувствуя лицом жар пороховых газов и вонь жжёной ткани.       Всё вокруг утонуло в грохоте, крови и фиолетовом огне. Пули дырявили серые мантии, выбивая куски плоти и костяное крошево, но существа даже не замедлялись. Они перли напролом, игнорируя свинец. — Только в голову! — рявкнул Намджун. — Слышите?! Только в голову!       Двор наполнился запахом пороха и приторной, горькой гарью жженого мяса. И тут из теней, из-за углов пагод, из-под самих ступеней начали выбегать другие. Люди Джеймсона, их были десятки и они появлялись из ниоткуда, словно сама земля выплевывала их. Намного больше, чем они ожидали. Это была не битва — это была засада внутри бойни.       Люди Танаки шли в лоб. Тридцать два наёмника, чьи тела были картой из шрамов, работали с японской жёсткостью. Клинки мерцали, отсекая кисти и головы, но сектанты продолжали лезть. Один мужчина в разорванной мантии, с дырой в груди, пополз к Танаке по льду, скрежеща ногтями по камням. Даже когда пуля разнесла ему колено, он не закричал — продолжал тянуться к щиколотке японца белёсыми пальцами. — Чонгук, где резервы?! — Юнги перезарядил пистолет одним резким движением. — Хён, на подходе! Периметр сходит с ума! Электроника горит! — голос Чонгука в наушнике тонул в помехах. — Дроны слепые! Камеры показывают черную воронку!       Мин стрелял хладнокровно, целясь только в головы — единственный способ остановить эти пустые оболочки. Гильзы с тихим звоном падали на лёд, оставляя в нём маленькие оплавленные лунки.       И тут с неба упала тень. Тяжелая, как могильная плита.       Никто не успел среагировать. Двое бойцов у северной стены просто перестали существовать. Они не упали, не закричали — они исчезли под весом чего-то огромного. На граните остались лишь глубокие борозды от когтей и темные пятна, которые снег отказывался впитывать. — Контакт сверху! — в голосе Чонгука впервые прорезалась паника. — Пять единиц! Хён, они уже над вами!       Юнги вскинул голову.       Пятеро теней отделились от неба, приземляясь на карнизы пагод с такой силой, что вековой камень пошел трещинами. Мин похолодел: он вспомнил ту единственную папку в сейфе отца. Там, на зернистых снимках, были запечатлены такие же тени в окружении разорванных на куски элитных отрядов. Приписка гласила: «Контакт — смерть. Критический уровень».       Первородные. Юнги знал о демонах — сотни из них жили среди людей, спустившись в этот мир и приняв человеческий облик. Они научились прятать свою суть за мягкой кожей, за блеском глаз, за способностью чувствовать. Но те, что пришли сейчас на зов Наамодея, не нуждались в масках. Им не нужно было притворяться или сдерживаться. Это были демоны в чистом, первозданном виде — воплощенная энтропия, биологические машины для аннигиляции всего живого.       Их кожа напоминала старую, рубленную шкуру, влажно блестевшую в фиолетовом свете. Сквозь полупрозрачные мембраны крыльев пульсировали чёрные вены, по которым текла не кровь, а расплавленный мрак. Вместо лиц — хитиновые маски, сросшиеся с черепом, и пасти без губ, лишь ряды зубов, которые непрерывно вибрировали, издавая ультразвуковой скрежет. — Назад! — закричал Сокджин, его голос сорвался на хрип. — Все назад!       Но было поздно. Четверо тварей спикировали следом, накрывая двор густой тенью. Воздух заполнило хлопанье кожистых крыльев — резкий, хлесткий звук, как удары плетью по открытым ранам. Двор Храма превратился в мясорубку. Демоны не сражались — они методично собирали урожай.       Один из них навис над Танакой. Юнги видел, как тот вскинул клинки, но тварь ударила быстрее. Японец увернулся от первого взмаха, однако второй достал его.       Длинный, влажный коготь полоснул по лицу. Мягкий, тошнотворный звук — и глаз. Танаки сорвало вместе с частью щеки. Густая кровь фонтаном ударила в снег, окрашивая всё вокруг в тяжелый багряный цвет. Но в этом аду не было времени даже на крик. Захлебываясь собственной кровью, Танака отпрянул, прижал ладонь к зияющей дыре и, не сбавляя темпа, продолжил рубить тварей одной рукой. — Тэхён! Где ты?! — Юнги разрядил обойму в грудь ближайшей твари, но пули лишь вязли в плотной, кожистой плоти, не причиняя урона.       Тэхён сорвался из тени, падая сверху прямо на врага. На фоне этих существ из бездны он выглядел неестественно тонким, почти хрупким. Но в момент столкновения звук был такой, будто в воздухе сошлись два поезда. Тэ вцепился в шею Первородного, и они вместе рухнули на крышу, разнеся черепицу в облако пыли и острых щепок.       На западном фланге Намджуна вжали в скалу. Сектанты, охваченные безумным экстазом, перли напролом, перекрывая путь телами. Сокджин успел заметить лишь мелькнувшее движение: ржавый прут, вскинутый кем-то из нападавших, с глухим, тошнотворным звуком вошел Намджуну в левый бок. Удар был такой силы, что Джуна впечатало в обледенелую стену пагоды.       Тот поперхнулся воздухом, его глаза расширились от шока. Он не упал только потому, что спина упёрлась в холодный камень. Он судорожно прижал ладонь к боку, пытаясь заткнуть рваную рану, но темная кровь толчками пробивалась сквозь пальцы. Его лицо мгновенно стало серым, а над разорванной тканью куртки на морозе потянулся тонкий пар. — Бок… — прохрипел Намджун в рацию, и этот звук был больше похож на скрежет металла. — Задели… но позицию держу.       Он не выпустил пистолет. Оскалившись от невыносимой вспышки боли, которая пронзала его при каждом вдохе, он продолжал методично выцеливать головы сектантов. Джун стоял, буквально влипнув в стену, окрашивая серый камень своей кровью, но не сдвинулся ни на миллиметр.       Сокджин, увидев это, перестал быть человеком. Он пробивался к Намджуну, буквально разрывая сектантов голыми руками. Автомат в его руках выплёвывал свинец короткими, яростными очередями, пока ствол не перегрелся и не начал обжигать ладони сквозь перчатки. Джин отбросил бесполезное железо и выхватил мачете.       Добравшись до Джуна, он встал над ним, превращаясь в живой щит. Сокджин крутился волчком, выгрызая пространство вокруг раненого, Руки, головы, плечи — всё это летело на пол вперемешку с брызгами крови. Враги лезли на него, но тут же оседали вниз бесформенными дергающимся месивом, заваливая пространство вокруг Намджуна. Джин был по уши в крови — своей, чужой, — его одежда превратилась в лохмотья, а каждый выдох был похож на звериный рык. — Не смей! — орал Джин, снося голову очередному фанатику прикладом. — Намджун, смотри на меня!       Вокруг них не осталось чистого места — только пол, устланный изувеченными телами. Сокджин продолжал махать мачете, не давая никому приблизиться, превращая этот клочок земли в скотобойню, где каждое его движение было ответом на попытку забрать Намджуна.       Над площадкой у Храма Софи стояла на коленях, вцепившись пальцами в землю. Из носа и глаз медленно текла кровь — купол, который она держала, уже покрылся густой сетью трещин. Лаура, по локоть в черной демонической желчи, рвала тварей на части с таким остервенением, что её крики перекрывали весь шум боя. Двор окончательно превратился в бойню. Снег под ногами больше не таял, он пропитался кровью настолько, что стал вязким, багровым месивом.       Юнги в это время двигался не как человек, а как отточенный механизм. Его пальто тяжелело от крови, налипавшей на ткань липкими комьями. Он работал вместе с Чимином, и это было жуткое, противоестественное зрелище. Стоило кому-то из фанатиков прыгнуть на дона, как Чимин резко выбрасывал руку вперед. Воздух вокруг нападавшего словно густел, человек на долю секунды терял ориентацию, вцепляясь в собственное лицо ногтями в нелепом приступе паники. Этой заминки Мину хватало, чтобы всадить пулю точно в лоб.       ККогда патроны закончились, Юнги отбросил пустой «Глок» и выхватил охотничий нож. Один из фанатиков успел вцепиться ему в плечо, пытаясь дотянуться до горла, но Юнги ударил коротким, тяжелым движением с подбородок — сталь прошла сквозь язык и мягкое нёбо. Он рванул нож на себя, вскрывая глотку от уха до уха. Кровь брызнула Мину прямо в лицо, ослепляя на секунду, но он лишь дернул плечом, сбрасывая с себя обмякшее тело. Чимин, стоявший в паре шагов, резко выбросил руку вперед, и следующий враг, рванувшийся к ним, тут же повалился на снег, будто его ударили молотом по голове. — Чимин, держись рядом! — прорычал Юнги, вытирая глаза рукавом.       Тем временем, Хосок двигался через двор, не обращая внимания на летящие в него пули и удары. От его рубашки остались только кровавые лохмотья, прилипшие к телу, а лицо превратилось в застывшую маску, лишенную всяких эмоций. Он работал в узком секторе, шаг за шагом выдавливая сектантов назад. Хосок стал живым заслоном: он вклинился между наступающими фанатиками и отступающими ранеными, не пропуская ни одного удара к своим. Казалось, он перестал чувствовать холод и боль от собственных ран. Хоби не оглядывался, не проверял, кто за спиной — он просто стоял на своем рубеже, методично уничтожая каждого, кто пытался сократить дистанцию.       Юнги окинул двор быстрым взглядом, и горло сжало спазмом. Порядок рассыпался: то, что еще минуту назад было обороной, теперь превратилось в свалку тел. Он видел, как двоих его бойцов зажали у пагоды и буквально разрывали на куски — сектанты, не чувствуя боли, вгрызались в живую плоть, пока те еще хрипели. По всему двору, среди дыма и снега, его люди — те, кого он готовил годами, — падали один за другим. Его элиту методично выкашивали, а бесконечный поток последователей Джеймсона давил массой, не оставляя шанса даже на оборону.       Сквозь серую пелену он увидел Джеймсона. Тот стоял на высоком каменном выступе павильона, руки раскинуты, губы непрерывно шевелились в молитве. От него к сектантам тянулись едва видимые пульсирующие нити синего света, он подпитывал их, превращая в бессмертное, нечувствительное к боли стадо. — Если не заткнем его сейчас, они нас просто прикончат, — прохрипел Юнги, перехватывая пистолет.       Он схватил Чимина за предплечье. Суккуб был бледным до синевы, его била крупная дрожь, а взгляд метался по двору, цепляясь за кровавое месиво. Юнги резко развернул его к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. — Слушай меня. Ты — мой единственный путь к нему. Чимин сглотнул, его пальцы судорожно вцепились в рукав дона. — Делай то же, что и до этого, — Юнги говорил быстро, перекрывая шум боя. — Ослепляй, путай их, выворачивай им сознание — мне плевать, откуда в тебе эта сила. Либо ты используешь её сейчас по полной, либо мы сдохнем в этом снегу через пару минут. Понял?       Чимин судорожно вдохнул, и в его глазах, еще секунду назад полных ужаса, промелькнула решимость. — Я…я понял.       Они рванули вперёд. Это был самоубийственный рывок под перекрестный огонь. Чимин шёл первым, и каждый его шаг давался ему всё тяжелее. Стоило сектантам перегородить путь, он вскидывал ладони — воздух вокруг них словно вибрировал. Враги замирали, сгибаясь пополам, и в их лицах на долю секунды застывал такой запредельный ужас, что они начинали в исступлении раздирать собственные глаза и лица, лишь бы избавиться от видений.       Юнги шёл вплотную за ним, не отводя глаз от затылков врагов. Он стрелял в упор, методично добивая тех, кого суккуб выводил из строя. Когда пуля входила в голову, на снег брызгало густой багровой взвесью, перемешанной с мелкими осколками кости. Оставшиеся в живых бойцы клана на мгновение замерли в шоке, наблюдая, как этот хрупкий парень, едва державшийся на ногах, буквально выгрызает для дона проход через живую стену врагов.       Неожиданно тень накрыла их раньше, чем звук.       Мин даже не успел вскинуть голову, как Чимин с глухим криком впечатался в него всем телом, сбивая с ног. Его швырнуло в сторону в снежную крошку и пыль от рухнувших плит. В то же мгновение туда, где они стояли секунду назад, с неба рухнуло что-то тяжелое. Удар был такой силы, что гранит под ногами пошел трещинами.       Когда пыль и снег осели, Юнги вскочил на ноги, но тут же замер: в центре глубокой впадины, пошатываясь, выпрямлялась крылатая тварь. Чимин оказался прижат к камням — когти монстра пробили его плечо, вминая тело в холодный гранит. Вокруг суккуба мгновенно расползалось багровое пятно. Тот извивался под массивной лапой, пытаясь увернуться от щелкающих зубов, но магия была бессильна против этой грубой физической мощи. Тварь нависла над ним, готовя второй удар.       Дон бросился вперед, но дорогу преградили фанатики. Пятеро сбили его с ног, вцепившись в одежду. Мин вырывался, бил локтями, полоснул ножом по чужому горлу, но их было слишком много. Он видел, как когти монстра заносятся над Чимином. — НЕТ! — вырвался у него хриплый крик.       В этот миг с воздуха на Первородного обрушился Тэхён. Он упал сверху, врезавшись в монстра с такой яростью, что обоих вбило в разбитый гранит. Затем, не теряя времени, он вцепился в голову твари и начал с остервенением молотить ею по граниту. Раз за разом. Кости черепа трещали, черная жижа брызгала во все стороны, пока голова демона не превратилась в бесформенную массу.       Юнги, отшвырнув последнего из сектантов, буквально подлетел к ним. Он схватился за плечи суккуба, буквально вырывая его из кровавого месива. Руки дона, перепачканные в липкой черной крови, дрожали так сильно, что он едва мог удержать обмякшего парня. — Ты что, бессмертный?! — заорал Юнги, встряхивая его так, что голова Чимина безвольно мотнулась. — Зачем ты полез под него, идиот?! Ты хоть понимаешь, что от тебя бы мокрого места не осталось?!       Чимин тяжело хрипел, вжимаясь в грудь дона. Его пальцы, перепачканные в липкой черной жиже Первородного, судорожно сжимали куртку Юнги. С лица блондина стекала вперемешку кровь твари и его собственная, заливая воротник куртки дона темными пятнами. Мин замер, вглядываясь в глаза суккуба. В них, сквозь боль и шок, пробивался тот самый свет, который он, казалось, навсегда похоронил под грузом лжи и месяцев бесконечных ссор. — Ты… — Чимин качнулся, и капля черной крови с его подбородка упала на грудь Юнги. — Ты же… не верил мне. Он говорил с трудом, каждое слово давалось через силу. — Я обещал, Юнги-я, — прошептал он. — Обещал доказать. Я здесь не ради них или Джеймсона. Я здесь ради тебя.       Эти слова ударили сильнее, чем любая ударная волна. В этом аду, среди оторванных конечностей и запаха смерти, Чимин выбрал самый страшный способ сказать «прости». Подставил себя под удар, чтобы Юнги просто продолжал дышать.       Дон сжал зубы так, что челюсть свело судорогой. — Заткнись, — прохрипел дон, утыкаясь лбом в его лоб. — Просто молчи.       Мин резко отстранился, поддерживая Чимина за локоть, чтобы тот не рухнул. Он указал на выступ павильона, где в ореоле фиолетового света маячила фигура Джеймсона — дирижера этой бойни. — Тэ! — рявкнул Юнги, перекрывая гул битвы. — Мы берем Джеймсона на верху, а ты займись чашами у стен! Вся его сила идёт через них. Замкни их в цепь, выжигай всё, что не имеет человеческой души. Прикрой наших. Это единственный шанс.       Тэхён даже не обернулся. В его глазах не было ничего человеческого, только холодная решимость. — Иди, хён. Делай, что должен, — бросил он, кивнув на Чимина, и прежде чем дон успел что-то ответить, сорвался с места, мощным прыжком взмыв к куполу павильона.       И Юнги, не тратя времени, рванул суккуба к лестнице. Тот едва держался, вцепившись в куртку дона, его дыхание срывалось на хрип. Юнги работал «Глоком» на автомате: выстрел — сгусток серой массы оседает на гранит, еще выстрел — кровь брызжет веером, окрашивая сугроб в ржавый цвет.       У входа путь перерезал Танака. Он опирался на катану, словно на посох; левая сторона его лица была изуродована — там, где когда-то был глаз, теперь зияла пустая, залитая чернотой впадина. Мин даже не замедлился, всадив пулю в череп фанатика, который пытался зайти японцу в тыл. — Танака! Уходи к стене!       Японец медленно повернул голову. Его единственный глаз блеснул насмешкой. Он сплюнул густую кровь и криво усмехнулся: — Знаешь, Юнги… Я всю жизнь гадал, как выглядит Ад. Оказалось, это место чертовски напоминает Сеул в плохую погоду. Пожалуй, я останусь здесь.       Мин коротко кивнул, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Танака только что выбрал себе место, где умрёт. И выбрал его с улыбкой.       Они рванули дальше, но Чимин вдруг обмяк, замедлив шаг. Его взгляд застыл на дверях павильона. — Юнги… Хесон. Она входит внутрь.       Мин обернулся. В сизом, ядовитом мареве открытых дверей он увидел мать. Она медленно переступала порог, следуя за тенью Джеймсона. Она не бежала, не оглядывалась. Шла походкой человека, идущего к алтарю на собственном венчании — торжественно и пугающе спокойно. — Вперёд! — взревел дон, сбивая плечом нападающего, который пытался вцепиться ему в горло.       Он прорывался к ступеням, перешагивая через то, что ещё секунду назад было его людьми или врагами. За спиной не утихал бой — грохот, крики, мокрый хруст, но Юнги больше не оглядывался. Синий свет факелов становился невыносимо ярким, выжигая сетчатку, превращая всё вокруг в изломанные, дёргающиеся тени.       Мин взлетел на первые ступени павильона и тут же вдавил кнопку наушника. — Чонгук! Мы на лестнице! Прикрой чем можешь! — Хён, дроны почти слепые, но я попробую! — голос Чонгука трещал в помехах. — Дам всё, что осталось!       Через секунду где-то за стенами комплекса загудели моторы. Три уцелевших дрона вынырнули из-за карниза, поливая ступени ниже огнём. Этого было мало, но достаточно, чтобы сектанты, которые лезли следом, замешкались.       Лестница тянулась бесконечно. Ступень за ступенью — ноги горели, дыхание сбилось в хрип. Чимин карабкался рядом, прижимая здоровую руку к пробитому плечу, другой — вцепившись в одежду Юнги. На каждой третьей ступени курились чаши: дым бил прямо в лицо, едкий, липкий, он забивал легкие, заставляя слезиться глаза. На середине подъема суккуб споткнулся. Юнги рывком подхватил его, перекидывая его руку себе через плечо. — Только не здесь, — прохрипел он. — Вставай.       Чимин стиснул зубы и пошёл дальше.       Они преодолели последние пролеты. Воздух наверху был настолько густым, что каждый вдох давался с трудом, словно они пытались дышать чем-то плотным и ядовитым.       Они перешагнули порог, и звуки боя за спиной вмиг утихли. Шум, крики, лязг — всё это захлебнулось, превратившись в далекий, едва различимый гул. Внутри павильона пространство искривлялось: углы зала тонули в густом фиолетовом тумане, который вибрировал от низкого, давящего звука. В центре, на массивном возвышении из обсидиана, стоял алтарь. От камня тянуло холодом и чем-то гнилостным.       Мин согнулся пополам, упираясь рукой в колено, пытаясь выровнять дыхание. Блондин сполз по ближайшей колонне, дыша со свистом; черная кровь продолжала сочиться сквозь его пальцы, оставляя грязные следы на полу. Двести ступеней в этом яде выжали из них всё. — Юнги, — Чимин не поднимал головы, прислонившись спиной к камню. Его голос был еле слышным. — Он ждал. Лестница, двор, то, что нас пропустили… он хотел, чтобы мы были здесь.       Дон вытащил магазин, проверяя количество патронов. Четыре. — Мне плевать, — коротко бросил он. — Мои люди умирают там внизу. Остальное не имеет значения.       Чимин коротко кивнул и оттолкнулся от колонны, стискивая зубы.       Мин поднял взгляд — и увидел её.       Хесон держала в руках ритуальную чашу из тёмного серебра. Она смотрела на Юнги, но в её глазах не было ни узнавания, ни любви — только пустая, ледяная бездна.       На секунду Юнги забыл, где он. Забыл про бой, про Джеймсона, про рану Чимина. Он видел только мать. Её пальцы были испачканы в той самой чёрной, блестящей наледи — мертвенном инее, который покрывал кожу стражей. И чаша медленно, неумолимо поднималась к её губам.       Его будто ударили. — Остановись! — голос Мина сорвался на хрип. Он вскинул пистолет, но рука, обычно стальная, на секунду дрогнула. — Хесон, отойди от него! Уйди от алтаря!       Она не ответила. Но чаша на мгновение замерла — всего на долю секунды, словно что-то в ней дрогнуло. Потом она снова начала подносить её к губам. Медленно. Неумолимо. — То, что ты призываешь, Хесон… оно просто использует тебя, — голос Юнги дрогнул, и в нём проступило то, что он обычно давил на самом дне. — Твой мёртвый сын для них не более чем отмычка.       Край чаши был уже на уровне её подбородка. Пальцы матери побелели от напряжения, но Юнги показалось — или он просто хотел, чтобы ему показалось, — что руки её чуть подрагивают.       Он сделал тяжёлый шаг вперёд, преодолевая сопротивление воздуха, который стал густым, почти осязаемым. Вибрация проходила сквозь подошвы ботинок, поднимаясь к самому горлу. — Наамодею не нужна власть. Ему не нужен «лучший мир», о котором тебе пел этот ублюдок, — Мин кивнул в сторону теней, где видимо скрывался Джеймсон. — Ему нужен конец. Всему. Ты нужна ему ровно до того момента, пока замок не щёлкнет. А потом… ни тебя, ни этих фанатиков не останется.       Чаша коснулась нижней губы Хесон. Чёрная жидкость внутри качнулась, и Юнги увидел, как по серебряному краю скатилась тяжёлая капля, упав на подбородок матери.       Он смотрел на неё, и в его глазах, обычно холодных как тот обсидиан за её спиной, стояла мольба. Он хотел, чтобы она просто поставила чашу. Чтобы она ушла. Чтобы ему не пришлось делать то, ради чего он сюда пришёл. — Хесон, пожалуйста… — выдохнул он. — Уйди в сторону. Не заставляй меня.       На одно мгновение дону показалось, что она хочет что-то сказать. Но глаза остались пустыми и чаша снова поднялась выше.       Из тени за алтарём раздался сухой смех. Джеймсон вышел на свет — безупречный, уверенный, с лицом пророка, свято верящего в свой рай. Он даже не взглянул на Хесон, лишь мягко положил ладонь на край её чаши, останавливая движение — так одергивают послушное животное. — Какая трогательная сцена, — Джеймс развёл руки, приветствуя их, словно долгожданных гостей. — Добро пожаловать на финал, Юнги.       Его голос звучал гулко, с той наглой уверенностью, которая бывает только у безумцев, примеряющих на себя роль бога. — Ты опоздал, — он чеканил слова с интонацией жреца, ведущего свою главную мессу, и от этой ритуальной точности по спине шел холод. — Слышишь этот гул? Это кости твоего любимого мира трещат под весом Наамодея. Мои люди уже заканчивают работу снаружи. Ещё немного — и этот мир падёт к Его ногам. И мой мертвый брат наконец вернётся…       Он закончил фразу, но договорить не успел.       Воздух снаружи взорвался. Гул, похожий на удар колокола размером с небо, сотряс само основание павильона. Тэхён добрался до чаш.       По периметру двора одна за другой вспыхнули ритуальные емкости. Тэхён замкнул их энергию в единую цепь, превращая храм в гигантскую ловушку. Стены павильона завибрировали, когда черные молнии изнанки ударили во все стороны, выжигая всё, в чем не было человеческой души. Снаружи донеслись крики: многие фанатики вспыхивали, превращаясь в столбы сизого пепла, а часть первородных демонов, еще секунду назад правившие небом, с диким воем начали терять крылья, осыпаясь на землю обугленной шелухой.       Весь расчет Джеймсона рухнул за несколько ударов сердца. Его лицо, до этого спокойное и величественное, исказилось от внезапной, первобытной ярости. Он дернулся, чувствуя, как нити его власти обрываются одна за другой. — Ты глупец, Джеймсон, — Юнги воспользовался моментом, его голос стал жестче. — Ты думаешь, ты особенный? Думаешь, ты будешь сидеть по правую руку от Бога? Наамодей просто сожрет тебя первым. Наступит апокалипсис, и в нем не будет места для твоих амбиций! — Заткнись! — взревел жрец, теряя напускное спокойствие. Его глаза горели безумием. — Только я знаю истину! Правда ждет меня и моих последователей!       Он увидел сквозь открытые двери, как его последователей теперь буквально перемалывают люди Юнги. Страх просочился в его сознание. — Пей! — заорал он Хесон, указывая на чашу. — Пей сейчас же, или всё будет напрасно!       Хесон снова начала подносить чашу к губам. Её глаза были абсолютно пустыми.       Мин на секунду зажмурился. Одно короткое мгновение, за которое перед глазами пронеслась вся жизнь: редкие моменты заботы, её запах из детства и та бездна, в которую она превратилась теперь. Он открыл глаза. В них больше не было сына. Был только Дон.       Выстрел.       Пуля ударила Хесон в плечо, развернув её корпус. Чаша глухо звякнула о камень, но она не выронила её, продолжая с каким-то жутко механическим упорством тянуть ритуальную жидкость к губам.       Второй выстрел.       Пуля вошла точно в шею. Юнги видел, как из раны фонтаном плеснула густая, ярко-алая кровь, окропляя черный обсидиан алтаря. Хесон захлебнулась на полуслове, её ноги подкосились, и она тяжело осела на ступени, свалившись на бок, словно марионетка, у которой разом перерезали нити. Чаша откатилась в сторону, выплескивая жижу прямо на залитый кровью алтарь.       Джеймсон застыл, смотря на обмякшее тело женщины несколько долгих секунд. — Ты… ты всё-таки сделал это, — он прошептал это с ноткой искреннего восхищения, от которой тошнило сильнее, чем от крови Хесон на полу. — Свою собственную мать. Юнги, ты настоящий монстр.       Слово «монстр» отозвалось в голове глухим эхом. Юнги не ответил. Он смотрел на неподвижное тело, и в ушах всё еще стоял звон от последнего выстрела. Руки, опущенные вдоль тела, казались чужими и тяжелыми, как железо, а внутри образовалась пустота — холодная, свинцовая, словно выжженная дотла. Мин понимал, что Джеймс прав, но это понимание ничего не меняло. Он сделал бы то же самое снова. Без колебаний.       Джеймсон перевел взгляд на суккуба, и его голос вмиг стал мягким, почти вкрадчивым: — А ты, Чимин-и… посмотри на себя, малыш. Весь дрожишь. Ранен, почти не стоишь на ногах. И ради чего всё это? Ради человека, для которого даже собственная мать — просто помеха на пути?       Чимин вздрогнул. Его пальцы судорожно вцепились в края окровавленной рубашки. — Я столько для тебя сделал, — жрец покачал головой с той самой отеческой печалью, от которой веяло могильным холодом. — Я дал тебе цель. Дал место. Помнишь, каким ты пришёл ко мне? Нищим, пустым. Ты был никому не нужен, пока я не увидел в тебе силу.       В памяти суккуба вспыхнули те ночи: душный запах благовоний, ледяной шепот Джеймсона, его холодные руки, скользящие по коже, вбивающие в сознание одну мысль: «Ты принадлежишь только мне. Ты — воплощение моей воли».       Джеймс заметил его реакцию. Он видел, как трещит броня, и не мог удержаться — он ударил снова, с удовольствием смакуя каждое слово. — Он знает, что ты спал со мной, когда уже был в его постели? — голос стал липким, ледяным. — Юнги знает, что ты всего лишь дефектная игрушка? Грязная, сломленная вещь, которую невозможно починить. Это в твоей крови, Чимин. Ты предашь его. Ты всегда будешь предавать.       Он медленно обвел взглядом зал, призывая саму пустоту в свидетели. — Иди ко мне, — жрец говорил почти ласково, как с домашним зверем. — Я единственный, кто знает, как с тобой обращаться. Единственный, кто не тратит время на сказки о любви.       Юнги не шевельнулся. Каждое слово Джеймсона било в него не слабее, чем в Чимина, но он заставил себя стоять. Смотреть. Не вмешиваться. Это была не его битва — это был тот самый ад, в который Чимин пошел добровольно, чтобы сжечь свое прошлое.       Блондин медленно вышел из-за плеча дона. Он стер кровь с подбородка — резким, почти брезгливым движением, словно пытаясь соскрести с себя само воспоминание о чужих руках. — Возможно ты прав, — его голос был тихим, но лишенным дрожи. — Ты приучил меня к тьме. Ты сделал всё, чтобы я видел в зеркале только мерзость.       Джеймс хищно улыбнулся, жадно наблюдая за тем, как парень ломается или… подчиняется. — Вот видишь… ты сам это признаёшь. Вернись, Чимин-и. Пока я еще готов позволить тебе вернуться. Твой Великий дон только что хладнокровно вышиб мозги той, что его родила. Думаешь, для него есть что-то святое? Ты для него — всего лишь обуза, которую он побоялся оставить.       Он склонил голову набок, разглядывая суккуба с тем самым холодным любопытством, с каким смотрят на подопытное насекомое. — Ты это чувствуешь каждый раз, когда он смотрит на тебя. Ведь так? Ты всегда знал, что ты для него лишь напоминание о том, как низко он пал.       Суккуб замер. Его плечо горело, кровь пропитала рубашку, а в ушах всё еще звенел эхо выстрелов Юнги. Слова жреца падали в его душу, как капли кислоты. И на секунду — одну-единственную, страшную секунду — в его глазах мелькнуло сомнение. Он не двигался, не отвечал, только рвано хватал ртом воздух, глядя в пол.       Затем Чимин медленно поднял голову, Джеймсон увидел его глаза — и его уверенная улыбка наконец погасла. — Ты так ничего и не понял, — блондин коротко усмехнулся. — Ты годами просто методично ломал меня, чтобы я забыл как это — быть кем-то, кроме твоей игрушки. Ты думал, что сможешь так меня приручить. А Юнги… — он перевел взгляд на дона и обратно на Джеймсона, — Юнги единственный человек в этом мире, кто не требовал от меня ничего взамен. Не принуждал. Не пытался вытереть об меня ноги, чтобы почувствовать себя выше. Он просто… дал мне быть рядом. Так что, пошел ты, Джеймсон. Я выбираю его.       Лицо Джеймсона исказилось, маска пророка треснула, обнажая животную ненависть. — Ты?! Выбираешь?! — он взвизгнул, теряя самообладание. — Да ты же кусок дерьма, Чимин! Сломанная, никчемная шлюха! Ты думаешь, у тебя есть право выбирать?       Он перевел бешеный взгляд на Юнги, вены на его шее вздулись. — И ты, Мин! Ты — падальщик, который подобрал то, чем я брезговал! Ты же знаешь, сколько раз я брал его? Сколько раз он выл под моими руками, умоляя о большем?       Юнги, хранивший до этого ледяное молчание, шагнул вперед. Его ладонь легла на плечо Чимина — тяжелое, заземляющее касание, которое в этом хаосе значило больше любых слов. — Ты тянешь время, Джеймсон. И мое терпение на исходе, — голос Мина звучал как рокот надвигающейся бури, — Ты хотел представления? Ты его получил. Шоу окончено.       Жрец лишь нагло улыбнулся. — Ты всегда был догадливым… — Ты слишком много болтаешь, — холодно перебил его дон. Ствол пистолета поднялся, глядя точно в грудь Джеймса. — У тебя был шанс умереть быстро. Теперь забудь об этом…       Неожиданно воздух стал настолько густым, что казалось, будто в легкие заливают расплавленный свинец. Вибрация под ногами перешла в ритмичный, утробный стук — словно огромное, чёрное сердце начало биться в самом фундаменте храма. Кровь Хесон, впитавшаяся в трещины обсидиана, заставила алтарь сиять ядовитым багрянцем.       На секунду у Мина подкосились ноги. Он посмотрел на свои руки — те самые руки, которые нажали на курок, и его затопило ледяным, удушливым осознанием. Он убил мать. И этим запустил именно то, что пытался остановить. Джеймсон не защищался, не бежал, не прятался за сектантами. Он ждал этого выстрела. — Ты чувствуешь это, братишка? — Джеймс раскинул руки, его лицо в свете багровых трещин казалось маской безумного бога. — Ты думал, что спасаешь мир, нажимая на курок? Ты просто принес лучшую из возможных жертв.       Чимин, превозмогая боль в плече, вскинул дрожащую руку. Зрачки расширились, заливая всё глазное яблоко чернотой. Он ударил в разум жреца всей болью, что копил годами, но Джеймсон лишь брезгливо отмахнулся, словно от назойливой мухи. — Твои трюки здесь бесполезны.       Щелчок пальцами — и тени в углах зала ожили. Из темноты бесшумно вынырнула личная гвардия Джеймсона — ритуальные убийцы в костяных масках. Их было слишком много.       Мин панически нажимал на кнопку передатчика, посылая сигнал Чонгуку, но закончить движение не успел. Тяжелый удар кованым сапогом под дых согнул его пополам. Прежде чем он успел вдохнуть, двое стражей сбили его с ног, вжимая лицом в холодный, скользкий от крови гранит. Пистолет со звоном отлетел в темноту.       Суккуба схватили еще быстрее. Двое амбалов вывернули ему раненое плечо, заставив вскрикнуть от боли, и повалили на колени.       Их волокли в разные стороны, как скот на бойню. Юнги видел, как пальцы Чимина судорожно скребут по камню, оставляя багровые полосы, пока расстояние между ними росло. Мин дернулся, чтобы рвануться к нему — инстинктивно, бездумно — и в этот момент приклад обрушился точно в висок.       Мир схлопнулся. Он рухнул, чувствуя, как по лицу течет что-то горячее. Жрец наступил каблуком на его пальцы, вдавливая их в гранит, и Мин, хрипя от боли, поднял на него глаза. — Хватит, Юнги, — Джеймс склонился над ним, глядя сверху вниз как на сломанную вещь. — Нас здесь больше. Оружия у тебя нет. А за дверью твои люди рвут жилы, пытаясь войти. Еще раз дернешься и я заставлю тебя смотреть, как с них снимают кожу. Живьем.       Джеймсон подошел к Чимину и приставил лезвие ножа к его горлу. Тонкая струйка крови побежала по шее суккуба. — Или мне начать с него?       Юнги замер. За стеной громыхнуло так, что посыпалась крошка с потолка. Он чувствовал вибрацию пола — Тэхён и его люди буквально рвали зубами камень снаружи. Они были в десяти метрах. Но синее пламя на дверях превратило эти десять метров в пропасть, через которую они не могли перешагнуть. Все входы были заблокированы и дон не знал радоваться ему или выть от злости.       Он смотрел на нож у горла Чимина и впервые в жизни чувствовал себя абсолютно, бесповоротно мертвым.       Джеймс наконец отстранился от суккуба, брезгливо вытер лезвие ножа о мантию и медленно, с наслаждением, направился через зал к алтарю. Каждый его шаг по граниту отдавался эхом в звенящей тишине. Остановившись в изголовье, он накрыл Юнги своей тенью и с предвкушающей улыбкой посмотрел вниз. — Знаешь, почему ты должен умереть именно здесь? — голос падал сверху, как комья земли на гроб, он снова наступил на пальцы Мина, и хруст суставов потонул в его вкрадчивом шепоте. — Твоя душа только что совершила матереубийство. Ты — идеальный проводник. Самый сильный, самый оскверненный. Ты сам построил этот мост для Наамодея.       В голове Мина воцарилась звенящая, стерильная пустота.       «Я просчитался. Я убил их всех». — Тащите его на алтарь! — скомандовал Джеймсон.       Он не сопротивлялся, когда стражи вздернули его и бросили на холодный постамент. Камень обжег кожу холодом, а рубашка моментально пропиталась липкой, еще не остывшей кровью матери. Мин лежал, уткнувшись лицом в пыль и остатки ритуальной жижи, и именно здесь, в этой грязи, он окончательно сломался.       Потолок павильона, затянутый чернильной гарью, вдруг начал расплываться. Юнги перестал слышать взрывы. Он перестал быть тридцатилетним главой клана. Сознание, спасаясь от ужаса реальности, швырнуло его в самый темный угол памяти.       Тот же коридор, та же тесная хватка на горле, запах табака. Тот же самый парализующий холод в животе и понимание: удара не избежать. Его отец стоял перед ним, а значит помощи не будет. Он снова был маленьким, никчемным ребенком, который просто ждал конца. — Простите… — одними губами выдохнул он в пустоту.       Это было не мольбой к Джеймсону, а тихим покаянием перед теми, кто доверил ему свои жизни. Он подвел Хосока, Намджуна, подвел Чонгука и Сокджина. Его самоуверенность, которую он называл силой, сегодня обернулась их смертным приговором. — Твой труп останется здесь, — жрец вцепился в его волосы, с силой задирая его голову. Шею Юнги обдало холодом, когда черная сталь обсидиана вошла в кожу, пуская первую струю крови. — И как только твое сердце остановится, Наамодей придет в этот мир. Я лично прослежу, чтобы каждый из твоих псов в клане Мин прочувствовал, что такое истинная агония, прежде чем сгнить в этом храме.       Он на секунду отвел лезвие, бросив взгляд на Чимина, и его ухмылка стала почти ласковой. — А что до него… Чимин вернется туда, где ему место. В мои подвалы. Обещаю, он забудет твое имя раньше, чем твоя кровь успеет высохнуть на этом камне.       Мин сжал челюсти, прикрывая глаза. Он не боялся смерти. Он ненавидел себя за то, что оставляет Чимина в этой тьме. Что его «спасение» обернулось для суккуба еще более глубоким адом.       Джеймс, упиваясь их беспомощностью, он снова навис над Юнги, вцепился ему в волосы и с новой силой задрал голову, подставляя горло под лезвие. — Ну же, Юнги. Покажи мне, как умирают короли.       Мин открыл глаза в последний раз. Чимин стоял на коленях, его раненое плечо безвольно свисало, а во взгляде было столько кричащего, живого горя, что Юнги на секунду показалось, будто это суккуб сам умирает там на полу, глядя на него на алтаре.       — Прости. — беззвучно шепнули губы дона.       Больше он ничего не мог. Юнги закрыл глаза, ожидая, когда сталь войдет в горло.       Но удара не последовало.       Павильон разорвал звук, от которого заложило уши — нечеловеческий, утробный вой.       Мин вскинул голову и увидел, как Чимина выгибает в дуге. Джеймсон замер, его рука с ножом дрогнула.       Взгляд суккуба, метнувшийся к Юнги, уже не был прежним, он горел первозданной, голодной тьмой.       Чимин захрипел. Кожа начала меняться прямо на глазах — покрываясь чешуйками цвета алого, индиго, угольного мрака, смешивающимися в калейдоскопе теней на сгибах его тела. Стражи, державшие его, в ужасе вскрикнули: кожа под их пальцами раскалилась. Суккуб рванулся, и с сухим хрустом из его спины выплеснулись исполинские крылья — тяжёлые перепончатые полотна, словно сотканные из живой угольной тени, развернулись с шелестом, обдав зал волной удушливого жара.       Мин смотрел снизу, с алтаря, и понимал: это не морок. Перед ним стояла первобытная, истинная форма суккуба — та, которую Чимин, видимо, подавлял в себе годами, боясь самого себя. Черты лица заострились, став одновременно пленительными и пугающими. Из лба проступили два изогнутых рога, усыпанных мерцающими каплями. Он был одурманивающе притягателен в этом пугающем величии — само воплощение порока, обретшее плоть.       Те двое стражей, что держали его, даже не успели понять, что их убило. Одно движение тяжёлых крыльев, покрытых костяными шипами, и головы сектантов слетели с плеч прежде, чем их тела коснулись земли. Кровь фонтаном брызнула на золотистый туман, окутывающий суккуба, но не пачкала его — словно впитывалась в багровое сияние, исходящее от кожи.       Джеймсон, застывший у изголовья алтаря, лишь сильнее оскалился. Он не двинулся с места, продолжая возвышаться над поверженным Юнги, словно само присутствие дона рядом давало ему право диктовать условия.       Суккуб медленно повёл головой. Его взгляд, пропитанный древним хищным магнетизмом, лишил оставшихся стражников воли прежде, чем они успели вскрикнуть. Под этим взором их разум захлестнуло слепое, экстатическое подчинение — сопротивление стало невозможным. Словно марионетки в едином ритме, они вскинули кинжалы к собственным горлам. Один синхронный, выверенный жест, и сталь разомкнула плоть.       Тела оседали на пол в тяжёлой тишине, не издав ни звука. Они умирали с выражением жуткого, вывернутого наизнанку блаженства — словно смерть от рук этого существа была для них высшим даром, а его гипнотическая красота — последним, что они желали видеть.       Джеймсон стоял в полном оцепенении. Его хвалёная армия, его гвардия, которая должна была сдерживать любого врага, перестала существовать за три секунды. Теперь на его лице, перекошенном от фанатичного экстаза, страх боролся с яростью свергнутого бога. — Ты неблагодарный выродок! — он наставил свободную руку на Чимина. — Как ты смеешь?!       Кольца на пальцах Джеймса вспыхнули ядовитым светом, и из теней за его спиной вырвались жгуты пульсирующей черноты. Эти плети с яростным свистом ударили             Чимина в грудь, обвивая его шею и крылья. Жрец стоял, тяжело дыша, вливая все силы в магический захват — и всё ещё не выпуская окровавленные пряди волос Мина из кулака. Он упивался этим моментом: в одной руке у него была жизнь дона, в другой — судьба демона. — Склонись! — жрец торжествующе подался вперёд. — Ты принадлежишь Наамодею!       Юнги дёрнулся, видя, как Чимин оседает на колено под магическим гнётом. Но в следующую секунду суккуб вскинул голову. Его глаза полыхнули таким первозданным пламенем, что фиолетовый морок Джеймсона начал выгорать, осыпаясь пеплом. Чимин перехватил чёрные жгуты голыми руками и с гортанным рыком размозжил их, словно гнилую плоть. Обратная волна силы ударила жреца в грудь, вдребезги разбивая камни в его кольцах.       Только теперь, глядя на свои пустые дрожащие ладони, Джеймсон с ужасом осознал: его магия мертва. Величие осыпалось шелухой.       Ведомый животным инстинктом самосохранения, он резко дёрнул Юнги вверх за волосы, заставляя подняться на ноги, и в то же мгновение перехватил его шею локтем, прижимая нож к горлу. — Назад! — заверещал он, пятясь к краю алтаря. Его трясло так сильно, что лезвие пилило кожу дона, оставляя тонкую красную нить. — Один шаг — и я выпущу из него жизнь. Я клянусь! — Убери. От него. Руки. — отчеканил Чимин.       Его исполинские крылья дрогнули, накрывая зал тяжёлой удушливой тенью, а из груди вырвался низкий, вибрирующий рокот. Воздух вокруг него буквально потяжелел от ярости, готовой вырваться наружу.       Джеймсон видел этот оскал и понимал: пощады не будет. В приступе паники он снова занёс нож, решив добить Юнги прежде, чем тварь доберётся до него.       Но именно здесь, в шаге от пропасти, Мин пришёл в себя. На смену оцепенению пришел человек, который десятилетие строил империю на крови. Почувствовав, как Джеймсон дрожит за его спиной, Юнги ощутил то самое ледяное, отрезвляющее омерзение. — Довольно. Твой бог сегодня не придёт, — одним только выдохом произнёс дон.       Он резко перехватил запястье Джеймса и с оглушительным хрустом вывернул под неестественным углом. Жрец взвыл, роняя нож, а Юнги коротким тяжёлым ударом локтя в челюсть отбросил его от себя, как кусок мусора.       Мин выпрямился, небрежно вытер капли крови с шеи и посмотрел на Джеймса сверху вниз.       Без магии колец синее пламя на дверях павильона мигнуло и погасло. В ту же секунду массивное дерево наконец поддалось. С грохотом, похожим на раскат грома, створки разлетелись в щепки под натиском взрывчатки. В пролом, сквозь пыль и дым, ворвались люди Юнги во главе с Сокджином и Хосоком. Они замерли на мгновение, ослеплённые багровым сиянием крыльев Чимина и видом залитого кровью зала, но тут же, подчиняясь приказам Хосока, начали методично зачищать остатки выживших сектантов в тёмных углах.       Жрец озирался, видя, как тени в углах зала начинают отделяться от стен. Демоны Наамодея чувствовали: их пророк больше не защищён кругом. Теперь он был лишь куском беспомощной плоти, от которой несло страхом.       Суккуб шагнул вперёд, когтистые ладони сжались — но дон вскинул руку, останавливая его. — Оставь, — негромко, но твёрдо сказал он. — Он мой.       Мин спрыгнул с алтаря и направился к жрецу прихрамывая, но с такой ледяной уверенностью в каждом шаге, что Джеймсон начал пятиться, упираясь спиной в холодный гранит. — Ты называл себя пророком, — Юнги остановился в шаге от него. — Думал, что нашёл способ управлять смертью?       Он резко вцепился в ворот ритуального балахона и одним рывком впечатал жреца в стену. Джеймсон дёрнулся, попытался оттолкнуть его, но, встретившись с глазами Юнги, замер. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни ярости. Только холодная, абсолютная решимость человека, который уже принял решение.       Понимая, что это конец, жрец оскалился. Он вцепился в запястье Мина, пачкая рукав кровью, и зашептал быстро, почти захлёбываясь: — Ты думаешь, суккуб твой? — прохрипел он. — Великий Наамодей выбрал его, чтобы стереть неверных с лица земли. Ты не можешь обладать тем, что принадлежит богу, потому что ты ничто перед его истинным величием…       Юнги не дал ему закончить. Первый удар пришелся по челюсти, обрывая фанатичный бред. — Добро пожаловать в реальный мир, — прошипел он прямо в окровавленные губы жреца. — Бога нет. Есть только я.       Джеймсон рухнул бы, если бы Мин не держал его за шкирку, продолжая бить. Методично, страшно, вкладывая в каждый замах всю скопившуюся ярость. Бил за Чимина. За каждое унижение. За Хесон. За каждого своего бойца, оставшегося лежать в снегу.       Лицо Джеймсона превратилось в бесформенное месиво, но Мин не останавливался. Он рывком вздёрнул обмякшее тело вверх, впечатывая в стену. — Смотри на меня! — выдохнул он.       Но смотреть было уже нечем. Глаза жреца закатились.       В зале стояла жуткая тишина, нарушаемая лишь глухими ударами и тяжелым дыханием дона. Даже Джин и Хоби остановились, наблюдая за этой расправой. Чимин, сложив крылья, стоял за спиной Юнги, молчаливым стражем его ярости.             Последним ударом Мин впечатал затылок Джеймса в острый угол гранитного выступа. Раздался сухой хруст, и тело жреца окончательно обмякло. Он еще несколько раз конвульсивно дернулся, глядя в пустоту и затих.       Юнги разжал пальцы, позволяя трупу свалиться в кровавую грязь. Он тяжело дышал, его руки по локоть были в крови, а одежда пропиталась гарью и смертью. Ярость, державшая его на ногах всё это время, начала медленно отступать, оставляя после себя лишь свинцовую, бесконечную усталость. — Конец, — выдохнул Мин, не оборачиваясь.       Он чувствовал, как Чимин медленно подходит сзади, окутывая его своим жаром и ароматом, который теперь казался единственным реальным во всем этом безумии.       Он медленно, почти через силу, обернулся к суккубу.       Тот стоял посреди залитого кровью зала, и его облик менялся. Огромные крылья начали медленно растворяться, превращаясь в чёрную дымку, которая впитывалась обратно в его тело сквозь разорванную ткань рубашки. Чимин выглядел так, будто из него вынули душу. Его глаза были полны невыносимого шока, а тело мелко дрожало от пережитого выброса силы.       Юнги подошёл к нему. Не обращая внимания на собственные разбитые в кровь костяшки, на запах гари и пепла, он взял лицо Чимина в свои испачканные ладони. — Ты спас меня, — прошептал он, вглядываясь в глаза блондина. Голос был хриплым, сорванным, и слова давались ему так, будто каждое приходилось выдирать откуда-то из-под рёбер. — Ты спас нас всех.       Чимин разомкнул губы, пытаясь что-то сказать, но дон едва заметно качнул головой, придвигаясь ближе. Его пальцы на скулах суккуба мелко дрожали. — Прости, — выдохнул он, и в этом слове было всё: и за сомнения, и за этот ад, и за его собственную слепую самоуверенность. — Я затащил тебя в эту могилу, а вытащил нас ты. Спасибо.       Юнги с силой прижался лбом к его лбу и закрыл глаза. Он тяжело, хрипло дышал, оставляя тёмные мазки крови Джеймсона на бледной коже Чимина.       В этот момент тишину разорвал топот ботинок. К ним, спотыкаясь о тела сектантов, подбежали Хосок, Сокджин и Танака. Они напоминали призраков, восставших из пепла: лица в саже, бронежилеты иссечены осколками, одежда пропитана грязью и кровью. Они замерли рядом, глядя на Мина и на то, что осталось от облика Чимина. В этом взгляде не было ни тени страха или отвращения перед демонической силой — только немое, глубокое уважение и облегчение людей, которые уже не надеялись увидеть рассвет. Для них Чимин больше не был чужаком или угрозой; он был тем, кто вырвал их дона из лап смерти.       Хосок первым сделал шаг вперед. Не колеблясь ни секунды, он просто обхватил Юнги и Чимина за плечи, сжимая их в одно целое. К ним тут же присоединились Сокджин и Танака. Они стояли так, тесно прижавшись друг к другу — избитые, израненные остатки клана, которые только что выжгли этот ад до основания.       Мин наконец выдохнул и его ноги подкосились. Он сполз по гранитной стене и лег прямо на холодный пол павильона, раскинув руки в стороны, смотря в потолок и чувствуя, как по щеке ползет капля пота, смешанная с чужой кровью. — Черт… — прошептал Юнги, глядя в разрушенный потолок. — Я был уверен, что это конец. Что я всех вас угробил своим паршивым планом. Что мы тут и останемся гнить.       Сокджин тяжело опустился рядом, с шумом втягивая воздух. Он принялся методично вытирать лицо окровавленным платком, и его руки едва заметно дрожали — единственное, что выдавало его собственное состояние. — Не льсти себе, Юнги, — хрипло отозвался Джин, не глядя на босса. — Этот план мы собирали по кусочкам все вместе, включая то дерьмо, что на ходу добавлялось уже в храме. Мы все знали, на что шли.       Он сделал короткую паузу, бросил на Юнги ироничный взгляд и добавил с кривой усмешкой: — Ну, разве что у тебя был какой-то тайный план убить здесь весь собственный клан, а мы просто помешали? Если так — тогда да, план провалился по всем статьям.       Юнги резко приподнялся на локтях, игнорируя шутки, в глазах мелькнула паника. — Намджун! — выкрикнул он. — Что с ним? Он жив? — Жив твой Намджун, — подал голос Танака, потирая окровавленную повязку на месте выбитого глаза. — Парни уже грузят его в машину. Еле дышит, но материт медиков на чем свет стоит. Значит, выкарабкается.       Японец тяжело вздохнул и сплюнул кровь на пол. — Кстати, спасибо, Юнги, что поинтересовался моим самочувствием. Приятно знать, что тебе не плевать на мои запчасти.       Мин слабо усмехнулся и снова откинул голову на гранит. — Иди к черту, Танака. Я найду тебе лучшего хирурга в стране.       В этот момент в проеме разрушенных дверей появился Тэхён с Лаурой и Софи. Тэ выглядел как карающий ангел, спустившийся в преисподнюю: длинное пальто обгорело, лицо в пепле, но глаза сияли лихорадочным светом. Увидев Чимина, он в несколько прыжков преодолел расстояние между ними и сгреб парня в охапку, почти отрывая от земли. Суккуб, уже полностью вернувшийся в свой человеческий облик, уткнулся Тэхёну в плечо, и его наконец перестало бить крупной дрожью.       Спустя минуту Чимин мягко отстранился и подошёл к Юнги. Медленно опустился рядом на корточки и, не найдя слов, просто положил голову ему на плечо. Мин тут же обхватил его, чувствуя, как вместе с этим теплом уходит последнее, выжигающее нервы напряжение.       Наконец Юнги заставил себя подняться, он встал, превозмогая ломоту в теле. Перед ним выстроились выжившие бойцы — около сорока человек, всё, что осталось от его личной гвардии. Израненные, в дыму и копоти, они стояли среди трупов, но при виде Дона выпрямились, как один.       Внезапно для всех Мин Юнги — человек, который за десять лет ни перед кем не склонил головы, сделал шаг вперёд и глубоко, в пояс, поклонился своим людям. В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как густая кровь мерно капает с обсидианового алтаря на камни. — Простите меня, — голос дона прозвучал глухо, но отчетливо. — Мой план не был идеальным. Я переоценил себя и недооценил врага. Из-за моих просчетов сегодня многие не вернутся домой. Я виноват в том, что вы прошли через этот ад.       Чимин замер, не сводя с него пораженного взгляда. Бойцы переглянулись — в их мире доны редко признают ошибки. Тяжелую тишину прервал хриплый голос Танаки. Он стоял, навалившись на плечо Хосока, и вытирал кровь, текущую из-под повязки. — Брось, Юнги-я, — японец криво усмехнулся. — Никто не знал, с каким дерьмом мы тут столкнемся. Мы шли не на прогулку, а вырезать толпу безумцев и остановить апокалипсис. И знаешь что? Мы это сделали.       Танака обвел рукой павильон, заваленный телами врагов. — Мы живы, мы стоим на ногах, а этот ублюдок — нет. Наш завтра проснется таким же, как вчера. Так что не смей брать на себя лишнее, Мин.       Эти слова сработали как спусковой крючок. Сокджин первым выпрямился и низко поклонился — не формально, а с той глубокой преданностью, которая дороже любого приказа. Один за другим, выжившие склонили головы перед своим доном.       Юнги медленно выпрямился. Его шатало, но взгляд, которым он обвел выживших, был острым и ясным. — Вы доказали, что клан Мин не ломается, даже когда рушится само небо, — он говорил тихо, но каждое слово отчетливо разносилось под сводами храма. Его голос постепенно обретал ту стальную твердость, которой подчинялся весь криминальный мир. — Сегодня каждый из вас переписал историю. Вы прошли через ад и вернулись обратно. И теперь этот город будет помнить: пока мы стоим плечом к плечу, никакая тьма не посмеет встать у нас на пути.       Он сделал паузу, и каждое его слово теперь впечатывалось в сознание людей, как клеймо: — Всем выжившим — тройная премия. А семьи тех, кто сегодня остался в этих стенах… я беру на личный контроль. Ни один ребенок, ни одна вдова не будут знать нужды до конца своих дней. Клан своих не бросает. Ни живых, ни мертвых.       Бойцы ответили единым, яростным кличем, от которого завибрировал воздух. Юнги обвел взглядом своих людей — израненных, в крови, но стоящих до конца. Это был их общий триумф, и теперь оставалось лишь одно. — Уходим, — отрезал дон. — Но прежде — предайте это место огню. Сравняйте здесь всё с землей. Я не хочу, чтобы завтра от этого проклятого места осталось хоть что-то.       Мин посмотрел на Чимина, кивнул друзьям и первым направился к выходу. За спиной уже начинало разгораться очищающее пламя. Он шел по проклятым плитам, и каждый шаг словно отдавался победным маршем.       Суккуб всем телом прижимался к его боку, он всё еще не верил, что они выбрались. Их ладони были крепко переплетены, и дон чувствовал, как мелко дрожат пальцы Чимина. — Знаешь, — тихо проговорил он. — Я думал, это всё. Когда нож коснулся твоей шеи... я на секунду поверил, что ты уже мертв.       Юнги остановился, игнорируя грохот зачистки и крики за спиной. Он повернулся к нему и посмотрел прямо в глаза. — Я и сам думал, что мы не выберемся, — хрипло ответил дон. — Когда нас схватили, я почти поверил, что это конец для нас обоих. Если бы не ты… я бы сейчас не стоял здесь и не дышал.       Чимин смотрел на него, и его разбитые губы дрогнули в слабой, вымученной улыбке. — Я просто хочу уйти уже отсюда и забыть как страшный сон, — прошептал он, прислоняясь лбом к плечу Юнги. — Хочу увидеть нормальное небо. Настоящее. Без этого кровавого дыма.       Мин сжал его ладонь. — Увидишь.       Они дошли до высокого порога павильона. Впереди, за распахнутыми дверями, уже мигали огни заведенных внедорожников. Хосок шел чуть впереди, на ходу бросая Танаке какую-то едкую шутку и махая парням. Тэхён застыл у головной машины, прислонившись к капоту; его плечи наконец расслабились.       Морозный ночной воздух хлынул в павильон, выметая застоявшуюся гарь. Снаружи пахло снегом, хвоей и чистым, колким холодом. Юнги чувствовал, как Чимин снова прижался к его плечу, и тот почувствовал его живое тепло сквозь ткань пальто.. Свобода была уже на расстоянии одного вдоха.              Вспышка. Белая, ослепляющая стена боли.       Юнги даже не услышал звука — он почувствовал, как ударная волна, раскалённая и плотная, врезалась ему в грудь. Его подбросило в воздух и швырнуло назад, в самую глубь павильона.       Дальше всё было как в замедленной съёмке. Пыль, обломки гранита и звон разлетающегося стекла смешались в единый хаос. Он рухнул на спину, и на мгновение вокруг воцарилась вакуумная пустота. В ушах стоял невыносимый, тонкий свист, заглушающий всё остальное.       Он попытался приподняться, захлёбываясь едкой гарью. Сквозь плотную завесу серой пыли Мин увидел то, что заставило его похолодеть.       Хосока, который шёл рядом, отбросило в противоположную сторону — его тело безвольно влетело в колонну и сползло вниз. Соратников раскидало, как тряпичных кукол.       Но Чимин…       Его отшвырнуло дальше всех, прямо на груду искореженного металла. Юнги задохнулся от ужаса, видя, как тело парня лежало в торчащих из бетона ржавых прутья арматуры. Острое железо вошло в него с пугающей легкостью, прошивая бок и грудь, насквозь разрывая бледную, ставшую вмиг беззащитной кожу.       Он приполз к нему, разбитыми руками цепляясь за куски бетона, волоча собственное онемевшее тело через обломки. Юнги вцепился в него, рванул на себя, пытаясь снять с этого железа. Но металл лишь заскрежетал, а суккуб глухо застонал. — Смотри на меня, — Мин прижал Чимина к себе, не обращая внимания на то, как арматура впивается ему в ладони. — Чимин. Смотри на меня. Не закрывай глаза.       Суккуб захрипел, выплевывая сгустки крови. Он пытался что-то сказать, его губы мелко дрожали, а по щекам ручьями катились слезы. Его взгляд начал медленно стекленеть. — Нет, — прошептал Юнги, и этот шепот прозвучал страшнее любого крика. — Молю тебя...Живи...Не оставляй меня...       Он сидел в самом центре бойни, на обломках собственного триумфа, и баюкал того, ради кого сжег этот мир. Кровь Чимина — густая, горячая — пропитывала его рубашку, стекала по его рукам, смешиваясь с грязью и пылью.       Юнги в отчаянии запрокинул голову и исторг гортанный крик такой ярости, от которого, казалось, должны были рухнуть остатки этого проклятого храма.       Мир вокруг продолжал рушиться, павильон поглощало пламя, но ему было плевать. Он остался там, в этой вечной секунде после взрыва, где тишина была абсолютной, а небо — по-настоящему черным.       Он потерял его…?