Триединство

Жираф по пьяни чего только не делал за свою жизнь. Из этих историй, наверное, можно даже создать целый сборник поучительных историй о вреде алкоголя. Или примеров административных нарушений на каждый случай жизни. Жираф пьёт много и часто, заливает спиртом всё, о чём думать не хочет. Вино обволакивает мозг ласково и нежно, пряно-сладким послевкусием остаётся на губах, которые он часто кусает; ром с колой помогают веселиться, когда коктейли не дают ничего, кроме приторной химозы на языке; водка из горла обжигает перцем до влаги в уголках глаз, но согревает. И решимости дарит столько, что Жираф сам себе удивляется. Идеи, правда, в таком состоянии ему в голову приходят дурацкие. Он и в драки не раз попадал, и полуголый на танцполе позорился, и целоваться ко всем подряд лез. И из участка его часто приходилось забирать. Дебошир чертов. Было, проходили. Но в этот раз он превосходит сам себя по абсурдности и яркости произошедшего. — Ну как? По мне — так очень хорошо, даже жалею, что раньше не сделал, — у Жирафа на лице улыбка от уха до уха и огромное самодовольство. Он руками тунику задирает до самого подбородка, с большой охотой демонстрируя худую грудь с выпирающими рёбрами. Модди заинтересованно разглядывает и даже руку тянет — пальцами задевает золотой шарик циркуляра, украшающего проколотый сосок. — Неплохо. Очень даже неплохо, — пальцем в кожаной перчатке давит, потирая чувствительное после прокола место, и вызывает тихое шиканье с чужой стороны. Жираф лицо морщит. Фыркает пополам с хихиканьем от щекотки и разворачивается, желая покрасоваться перед Пугодом. Модди замолкает. Внимательно следит за каждым изменением в мимике, каждым полутоном звонкого голоса. И ловит тёмный, искрящийся двумя огоньками взгляд. Он у Пугода намертво к чужой груди прикован. А Жираф дурак. Не замечает. — Ну тако-о-ое, — деланно равнодушно тянет король Пепелэнда, и Модди этот завороженный взор исподлобья узнаёт. Такое ни с чем не спутать. От такого у него самого иногда под ложечкой посасывает от предвкушения. — Тебе бы пить поменьше, а то в следующий раз ещё что-нибудь проколешь. Или набьешь себе на лоб партак, — Пугод шляпу поправляет и тенью от её полей скрывает лицо. Даже отворачивается, изображая полную незаинтересованность в происходящем. — Вы бы оба лучше делом занялись. Ну что это такое, а-а? Один отлынивает, другой цирроз печени зарабатывает, а пирамиду строю я. Никакой помощи в этом доме, — отчитывает соклановцев торопливо, пока ресурсы в сундуках перебирает, перекладывая нужное в инвентарь. Причитает так наигранно и забавно, что Жираф подхватывает шутку, продолжая разгонять затёртую до дыр тему. А Модди стоит молча. Он каждый случайный жест у Пугода знает, всё, что Жираф пропускает мимо ушей и глаз — запоминает. Он определённо точно понимает, почему Пугод кратко языком по кромке зубов проводит, задумчиво прикусывая нижнюю губу: ему только что показали нечто крайне вкусное, с запахом, от которого во рту слюна становится густой и вязкой. Буквально разбудили аппетит. Осталось только подождать, пока желание трапезы разыграется посильнее.

***

У Жирафа черт неприглядных в характере много, одной надменности огромное количество. И ленивой вальяжности в словах, когда отвечает со снисхождением, тоже ой как немало. Гордый, как павлин, и упёртый, как осёл. И именно этот Жираф откидывает голову назад, Пугоду на плечо, загнанно дышит и толкается в заботливо подставленный кулак. Дрожит, прижимаясь голой спиной к дорогущей ткани пиджака и тихо мычит сквозь плотно сомкнутые губы. Жмурится под повязкой, закрывающей обзор. Напряжение, сладкое и такое приятно-тревожное сковывает движения, расползается нитями паутины по позвоночнику и спине. Лишает контроля. Прохлада воздуха липнет к разгоряченной коже тонкой плёнкой и едва ли остужает. И рука чужая скользит по стоящему до боли члену так хорошо, так правильно, что заскулить хочется. Дыхание горячее прямо в затылок, в сбившуюся и растрепанную гриву — от него мурашки по спине бегут и нервно поджимаются пальцы. Он кулаки так крепко сжимает, что ногти впиваются в ладонь. Руки в стороны не развести — за спиной связаны. Пересчитывая выделяющиеся на рваных вздохах ребра, Пугод вверх ведёт. Ласково задевает кольцо пирсинга, зажимая между большим и указательным пальцами. Чуть-чуть оттягивает, другой рукой сдавливая Жирафа у самого основания и не позволяя кончить. Из горла вырывается разочарованный стон. У Жирафа мелко дрожат бедра от рефлекторного желания двинуться вперёд, хвост беспокойно виляет из стороны в сторону. Он так хочет вернуть отчаянно необходимое трение. — Сука, ты такая сука, Пугод, — шипит, шумно восстанавливая дыхание. И издаёт звук, похожий на сиплый скулёж, когда потирают чувствительную головку. Знает, что так ему разговаривать нельзя. В принципе нельзя открывать рот без разрешения. Знает и специально делает. И от сладкого страха у него внизу живота узел стягивается, отключая инстинкт самосохранения, и в затылке приятно покалывает. Пугоду эти провокации знакомы. Он дрожь чужого тела безошибочно определяет, как сердце, стучащее сейчас у Жирафа где-то на уровне горла. Из них двоих именно Жираф загнан в угол. Именно он травоядное в стальной хватке острых зубов. Тонкие пальцы грубо стискивают лицо. Давят на щеки, принуждая открыть рот. Пугод носом к пятнистой шее притирается, жадно вдыхая чужой запах. Языком ведёт и пульс бешеный под ним чувствует. Пробует. Кожа у Жирафа бархатная, совсем немного влажная и солоноватая от пота. Рука на челюсти сжимается сильнее. До боли. До сдавленного тихого вздоха и тугого возбуждения, сбросить которое не позволят раньше положенного времени. — А теперь повтори. Жаркий шёпот опаляет, заставляет короткую шёрстку встать дыбом. Жираф непроизвольно ухом дёргает и тут же мычит, покорно замирая в чужих руках. Отпечаток острых зубов остаётся розовеющим пунктиром. Ему очень хочется повторить. А лучше — сказать что-то ещё более дерзкое и наглое, чтобы узкая ладонь в перчатке переместилась на горло. Чтобы услышать, как его называют распущенным щенком и блядью, потерявшей страх. Но говорить не получается — как только пропадает давление и ему позволяют сжать челюсти, зубы сталкиваются с металлическим холодом трензеля. Словно с животным обращаются. Унизительно. Жираф в восторге. Пугод все ещё сзади стоит, прижимается пахом к чужим ягодицам и в шею шумно дышит. Изучает. Руками скользит по трепещущему телу, каждый неровный вздох ощущая под пальцами. Играючи давит на тонкую золотую цепочку, соединяющую два кольца в проколотых сосках, и Жираф отзывается. Дышит быстро-быстро и сильнее кусает трензель. Плавно, по-кошачьи грациозно и тихо, Пугод обходит свою жертву. Свою добычу, которая попалась в капкан и добровольно подставила горло. Свой трофей. Цепочка в чужой руке натягивается, лишая возможности оставаться на месте. Жираф слушается. На ватных ногах делает несколько шагов вперёд, прежде чем его останавливают. Натяжение, что ослабло на мгновение, возвращается. Вот только тянут теперь не на себя, а наоборот, вниз, надавливая в центр цепочки двумя пальцами. — На колени. Пугод не просит — приказывает. Тоном таким, что внутри всё сковывает благоговейной оторопью и в ушах кровь шумит. Жираф хочет подчиниться сразу же, даже не вдумываясь в собственные действия. Упасть ниц и жаться к рукам чужим, вымаливая ласку. Но шкодливая натура перевешивает. Он головой встряхивает, отворачиваясь. У Пугода сейчас нервы ни к чёрту, и играть на них приятно до лёгкого головокружения. Дёргать тигра за усы всегда весело. Жираф скулежом собственным давится, когда чужая рука неласково сгребает волосы на затылке, сжимая в кулак. — На ко-ле-ни, — Пугод каждый слог чеканит отдельно, словно с недалеким разговаривает. Рычит на низких нотах, что привычный звонкий голос и не узнать. Вниз Жирафа не тянут — силой заставляют опуститься, волосы стискивают так, что от боли искры вот-вот из глаз посыпятся. Колени жжёт от резкого удара о пол, и синяки нальются синевой очень скоро. — Паскуда. Зачем руку кормящую кусаешь? — Жираф ответить не может. У него сердце бьётся о ребра так гулко и громко, что он мыслей своих не слышит. Слюну сглотнуть пытается, но не выходит — из уголков губ течёт по подбородку. Пугод за собой не ведёт — буквально тащит за волосы, заставляя жалобно хныкать и, боже, ползти. Несколько метров до кровати и сидящего на ней Модди, к которому можно прижаться, молчаливо жалуясь и ища «защиты». Плевать, что сам нарвался, причём специально. Главное — личико пообиженнее сделать. И всё равно, что короткий хвост с кисточкой от нетерпения мечется из стороны в сторону. Грубая хватка тонких пальцев сменяется успокаивающим поглаживанием широкой ладони. Жираф подставляется, прикосновений ищет и щекой трется о грубую ткань брюк. Шумно всхлипывает. Модди мягче. Снисходительнее. И он от такого поведения милейшего тает, награждая за внезапное послушание. У Модди руки грубее, в мозолях и следах тяжёлой работы. И чувствуется это безумно хорошо, когда он у основания рожек трет и за ухом чешет, вызывая у Жирафа мурашки по всему телу. Кажется, что всё, дорвался, можно. И Жираф придвигается ближе, раздвигая ноги и пытаясь потереться о чужой ботинок. Ему так нужно это сейчас, хотя бы чуть-чуть, самую малость. Потому, что унять зуд внизу необходимо уже любым способом. Потому, что его только дразнят, по краю водят, не давая притронуться к себе. Попытка самоволия пресекается тут же: Пугод за хвост тянет вверх, заставляя поднять бедра. И рыпаться не получается больше — больно будет; хвост у любого животного чувствителен до жуткого. Даже как-то несправедливо чувствителен, если честно. — Тебе разве разрешали? — за хвост сильнее тянут (почти дёргают), принуждая прогнуться в спине и грудью улечься к Модди на колени — только так выходит занять позу, в которой натяжение ослабевает. А Модди негромко приговаривает что-то нежное, поглаживая большим пальцем по щеке. Жираф жмурится нервно, ощущая, как Пугод прикасается к основанию хвоста. Уже без перчаток, почесывая ноготками у самого копчика и постепенно переходя дальше, прежде чем вернуться к нежному месту. Пугод его тело хорошо знает, все точки, все эрогенные зоны. Знает как прикоснуться и надавить, чтобы разряд тока вдоль позвоночника прошёлся волной острой боли. Знает, как заставить выть от нестерпимого желания получить больше, чем возможно. А потому от хвоста скользит пальцами вниз, проходится ребром ладони промеж ног и бедро с внутренней стороны легонько царапает. Щупает так, что к щекам краска приливает от осознания собственного положения. Жираф себя чувствует совершенно беззащитно и слабо в его руках. Мычит на высоких нотах, тычась лицом в огрубевшие ладони Модди, а тот и рад — когда ещё получит такого податливого Жирафа? А Жирафу так хорошо, что даже плохо немножко. Ласки много, в ней захлебнуться сейчас можно, а все равно недостаточно. О гордости — она была? — Жираф уже не помнит. Бессознательно разводит ноги, себя предлагая, словно товар с прилавка, и со стыда хочет сгореть. Слишком открытая поза, слишком грязный он сам в своих желаниях и мыслях, слишком тяжел голодный взгляд, которым его пожирают. Жираф это чувство пристыженного смущения смакует, силясь распробовать получше. Голос у Пугода обманчиво мягкий. Жираф уверен, он также добродушно мог бы и приговор смертный зачитать, не снимая с лица улыбку. И такого Пугода бояться следует больше, чем когда тот срывается на крик и редкую ругань. — Не строй из себя мученика. Ты сам виноват и должен понимать это, — Жираф с каждым из этих слов согласен. Со всем, что ему сейчас скажут, готов согласиться. Лишь бы уже потрогали, лишь бы подарили новых прикосновений. — Сейчас я сниму с тебя кляп и высеку — будешь считать удары. Сможешь дойти до двадцати — разрешу кончить, — Жираф шумно втягивает носом воздух. Подвох. Здесь определённо есть подвох, Пугод так легко навстречу не идёт. Рассерженный Пугод — тем более. — Запнешься, замолчишь или вскрикнешь, хотя бы раз — я начну заново. Я понятно объяснил? А вот и подвох. Укусить бы сейчас за пальцы, которые перед лицом маячат — как раз трензель изо рта забирают, возвращая мнимую частичку свободы. Да только Жираф не камикадзе. Цена за былые выходки немаленькая, косячить снова смелости не хватает. Может, это к лучшему. К разгоряченной коже прижимается наконечник стека, дразняще скользит по бедру. Не так страшна казнь, как её ожидание — Жираф громко сглатывает, пытаясь унять дрожь в теле. Пугод ведь специально медлит, давая чужому воображению вволю разыграться — с этой же целью кот оставляет мышь в живых, запуская когти в трясущееся тельце, и наслаждается паническим биением маленького сердечка. Стек с тихим свистом разрезает воздух, хлестким ударом впечатываясь в мягкую плоть. Жираф давит болезненный крик в горле. Задыхается им, упираясь лбом Модди в колено. Острая боль быстро притупляется, пульсирующим жжением расползаясь по нервным окончаниям. — Р-раз, — он звучит откровенно жалко, но хотя бы может говорить. Уже достижение. Наконечник стека мягко скользит по оставленному следу от удара, раздражая краснеющую кожу. Ненавязчиво опускается ниже, проходясь прямо под хвостом. Ещё ниже. Жираф задерживает дыхание, ожидая удара, готовит себя морально. Чувствуя разрыв прикосновения, закусывает губу и зажмуривается, прекрасно понимая, что Пугод сейчас берет замах. Гибкий прут основы бьёт так же больно, как если бы его пороли хворостиной или розгами. Ягодицы обжигает новым шлепком и Жираф тихо пищит, прокусывая губу до крови. Сдержать себя так и не вышло. Будто опомнившись, он торопливо продолжает считать. — Два! — дыхание перехватывает от того, что больше предупреждения не дают — бьют сразу, специально поверх саднящих следов. Жираф мог бы сказать, что это жестоко и унизительно до такой степени, что выть хочется. Сказал бы, если бы у него не стояло колом, а внизу живота не носились бабочки, раззадоривая сильнее. — Блять Господи! — счёт сбивается на ругань и нечленораздельное мычание в колено Модди, который утешающе гладит по голове. Осознание собственной ошибки приходит спустя мгновение, когда слова Пугода окатывают ведром ледяной воды с головы до ног. — Заново, — звучит непреклонно, без шанса на милость. И Жираф начинает заново. Задыхается, повизгивает, но продолжает, стараясь довести дело до конца. Сбивается с первого же нового удара, позорно громко скуля, и сводит ноги — бьют аккурат промеж ягодиц, по самым нежным местам. Под закрытыми веками белые пятна мелькают. — Не смей зажиматься, — Пугод рыкает, «награждая» звонким шлепком ладони. Жираф задушенно всхлипывает, выравнивая сбитое дыхание. И тихонечко угукает. Исполняет. Заставлять себя говорить всё труднее. Но он продолжает. Через «не могу», через бесконтрольное желание расплакаться Модди в колено, пока тот трогательно осторожно отвлекает поглаживаниями. Жираф стойко выдерживает целых шесть раз, прежде чем теряет контроль. Кричит так громко, что у самого в ушах звенит, и поджимает хвост. Вместо справедливого наказания за слабость — блаженные несколько минут отдыха. Голова кружится. И он заполошенно шепчет, чуть не плача: «Модди, Модди пожалуйста, Модди». На большее не хватает слов. Модди бросает краткий взгляд на Пугода. — Хватит. Он не выдержит, — глаза опускаются на Жирафа, обмякающего у него на коленях. Словно в награду за то, что держался так хорошо, Модди его по спине гладит. Вдоль позвоночника, задерживая руку между лопаток. Жираф правда неплохо справился для первого раза, у Пугода ведь удар неслабый. Модди знает, о чем говорит. — Хочешь поменяться с ним местами? — Пугод учтиво интересуется и, словно намекая, мягко похлопывает стеком по своей ладони. Модди этот выпад игнорирует. — Уймись. Он и так не сядет пару суток, — взгляд проходится по багровеющим полосам, украшающим поясницу, ягодицы и бедра. В лучшем случае пару суток. Пугод поджимает губы, почти обиженно и оскорблённо. — Его никто за язык не тянул. Модди вздыхает, с улыбкой зарываясь пятернёй в густую тёмную гриву. Подушечками пальцев массирует кожу головы и чувствует, как к его руке льнут. — Хорошо. Тогда компромисс. Завершаешь порку, пока он сосёт мне, — мозолистыми пальцами сжимает чужой подбородок, вынуждая поднять голову. Подушечкой большого пальца давит на прокушенную губу, проталкивая в рот. У Жирафа лицо такое хорошенькое сейчас, залюбоваться можно. И пока Пугод не успевает возмутиться, Модди равнодушно пожимает плечами. — Тебе ведь было нужно, чтобы он не кричал и не запинался? Не думаю, что это условие можно нарушить, когда рот занят, — предсказывая чужое «это нечестно», жнец отрывает взгляд от созерцания притихшего мужчины и переводит его на Пугода. У Модди взгляд серьёзный, тучами грозовыми затянутый, и столкнуться с ним — значит бросить вызов. Пугод этого столкновения избегает. Идёт на попятную. И в итоге сдаётся. — Только не думай, что я стану помогать, если он откусит тебе член, — Модди на чужое фырчание не реагирует. Он тоже ждал, причём долго. У Жирафа язык длинный, шероховатый чуть-чуть, и по члену он скользит очень хорошо. Принимает ровно до середины, ртом насаживаясь дальше, до упора в заднюю стенку горла. Осторожно соскальзывает обратно, мокрыми от слюны губами обхватывая немаленькую толщину, и почти выпускает изо рта полностью. В горячей и влажной тесноте оставляет лишь головку и загнанно дышит. Он каждый раз удивляется тому, что умудряется принять Модди целиком. Рвотного рефлекса мужчина лишился очень давно (он этим почти гордится). Он голову вперёд наклоняет и втягивает щеки, проталкивая крупный орган в горло. Сглатывает гулко, едва не давясь. У Жирафа глотка тугая и сосёт он не хуже профессиональной шлюхи. Модди вплетает пальцы в растрепанные волосы и на себя тянет, вынуждая взять полностью. А тот даже не сопротивляется — пропускает глубже, утыкаясь кончиком носа в пах. Всхлипывает тихонечко. Но не останавливается. Это так красиво. Почти как сцена из порно, снятого за огромный бюджет. Нет, лучше. В порно участвовать нельзя, а здесь такой простор для фантазии — загляденье просто. Пугод даже засматривается. На раскрасневшегося Модди, жмурящегося от удовольствия. На Жирафа, стонущего с ним почти в унисон (разве что приглушенно). И возвращается к незаконченному делу. Уже не нужно бить с силой, сейчас прикосновения к раздражённой коже и так отзываются жгучей болью. Да и не нужно, чтобы чужие челюсти вдруг непроизвольно сжались. Ударе на восьмом, Модди стонет особенно громко, вжимая Жирафа в себя лицом. А тот скулит, покорно глотая вязкое семя, и губы облизывает, когда позволяют отстраниться. Оставшиеся два удара выдерживает стойко, пока целует Модди в ладони. Так искренне и преданно, что у наёмника в груди расползается приятный жар. Жирафу с глаз повязку снимают (срывают почти) и привычным движением тянут за волосы назад, стаскивая с чужих коленей. Он хлопает потерянно глазами, пытаясь проморгаться и привыкнуть к свету. Сидеть больно. И коленям, уставшим от долгого стояния на них, тоже больно. Но Жираф снизу вверх смотрит взглядом мокрым, блестящим. У него тело немеет под взглядом карих — почти чёрных — омутов. Пугод на вкус чувствуется шоколадом горьким, неразбавленным кофе с имбирём или перцем. И в нем раствориться хочется. Забыться, отдаваясь всецело. И Пугод милостиво снисходит до уровня его, простого смертного, аккуратно выставляя ногу вперёд и позволяя прислониться к себе. Жираф своим голосом захлебывается, торопливо потираясь возбужденной плотью о чужую туфлю. У Пугода они идеально чёрные, лакированные и очень гладкие, с золотыми набойками. Эти туфли пачкать таким грязным и пошлым образом стыдно, но. Но если позволяют, то почему он должен отказываться? Жирафа бьёт крупной дрожью и он ещё около минуты приходит в себя, сидя в ногах у Пугода. А тот смотрит хищно, большим пальцем стирая влажные дорожки слез с пятнистых щёк. Обувь всё-таки замарали. — Поднимайся. Чужой голос как сквозь толщу воды. И Жираф повинуется, словно в трансе. За цепочку, соединяющую пирсинг, ведут за собой. Жираф на трясущихся ногах проходит те жалкие два шага, прежде чем «поводок» передаётся в руки Модди, сидящего на краю кровати. Время перейти в горизонтальную плоскость. Модди ласковый, терпеливый до последнего. Он позволяет глушить стоны и всхлипы в свое плечо, пока Жираф на его бёдрах елозит — сидеть-то больно. Рукой двигает не спеша и растягивает постепенно, медленно погружая пальцы глубже. Они у него толще, чем у самого Жирафа. И скользят так хорошо, что смазка влажно хлюпает — очень уж щедро её используют. После первого оргазма тело болезненно чувствительное, на оголенный провод похожее: от каждого чужого движения кистью Жираф вздрагивает мелко и почти пищит, непроизвольно зажимаясь. Его былые страдания компенсируют с лихвой, когда в такт ровным толчкам на его напряжённую плоть ложится ладонь, грубо доводя до конца. Жирафа крупно трясёт, и он упирается лбом в сильное плечо, задыхаясь. У него внутри всё ещё чужие пальцы. У него на члене всё ещё чужая ладонь, легко скользящая по естественной смазке. И Жирафа дугой выгибает от того, насколько ему много, насколько ярко чувствуется самое лёгкое прикосновение. Времени на отдых не предоставляется: широкие ладони почти сразу же стискивают бедра и тянут вверх, заставляя приподняться на коленях. И Жираф замирает, даже дыхание задерживает на пару секунд — чувствует, как в растраханное пальцами отверстие упираются влажной головкой, а после опускают — буквально натягивают на себя — вниз. Мышцы поддаются почти легко и первый же толчок выходит глубоким, до упора. До громкого «Модди!» и запрокинутой назад головы, до жадного хватания ртом воздуха и слёз, проступающих в уголках глаз. Наконец-то ему позволяют отдышаться, привыкнуть к ощущениям того, как крупный член растягивает внутренности. И Жираф потерянно опускает голову, гулко сглатывая слюну. Его бьёт крупной дрожью и кажется, что если так продолжится дальше, то он задохнется. Но нет. С трудом, но дышать получается. Осторожно, будто не веря, что такая возможность есть, он на пробу двигается сам. Слабо приподнимается, едва контролируя собственное тело. Медлит немного. И опускается. Модди не подгоняет: даёт освоиться, даже задать собственный темп. Одной рукой за талию придерживает — боится, что Жирафа силы подведут и он таки завалится вперёд грудью. Но Жираф справляется. Двигается неторопливо, кусает губы и смотрит осторожно из-под подрагивающих ресниц, будто спрашивает: «я всё делаю правильно?» Отвечать правда вызывается Пугод, до этого притихший где-то рядом. Уже без неуместного сейчас строгого костюма, о чистоте которого он печется так, будто от этого зависит падение фондового рынка (почему-то, этот самый костюм сейчас валяется на полу). Со звонким шлепком опускает руку на красное после прошлых ударов бедро. Специально грубо тискает, сминает. И наслаждается тем, как Жираф взвизгивает, пытаясь уйти от удара. — Двигайся быстрее, — Жираф давится рваным дыханием и своими тихими хрипами, быстро кивая. Да, хорошо. Всё, что угодно. Всё, что скажут. И Жираф двигается. Торопливо, сбиваясь с выверенного неспешного темпа и опускаясь до самого основания, прежде чем снова приподняться на трясущихся ногах. Так глубоко, что спирает дыхание. Так много, что снизу, под пупком, выпирает небольшой бугорок, особенно выделяясь при толчках навстречу. Так быстро, что Жираф отчётливо слышит тихие шлепки от соприкосновения их бёдер. Модди тянет его на себя за цепочку, свободной рукой продолжая придерживать. И целует. Со всей возможной страстью и вожделением, которые словами передать трудно. Целует горячо и сухо, обветренными губами сминая чужие — искусанные и удивительно мягкие. А ещё у Модди борода ужасно колючая, целоваться с ним щекотно из-за неё. Пугод оказывается сзади как-то внезапно. Так, что Жираф не успевает даже пискнуть — только громко простонать от того, что внутрь проталкивают ещё два пальца, сильнее растягивая податливые мышцы. Он жмурится, изламывая брови. Пытается дышать. — Тише, сейчас будет полегче, — Модди даже замедляется ради удобства каждого из них. Расцеловывает длинную шею, губами прижимаясь к кадыку, который под кожей дергается от нового вздоха. С Пугодом не так. Он метит от души: кусает кратко, но глубоко; позволяет алым следам расцвести на пятнистой коже шеи и плеч и зубами прихватывает за холку. Когда он прижимается вплотную, Жираф понимающе наклоняется вперёд — так будет удобнее. Холодный гель льют с избытком. Он прозрачными каплями стекает по коже, по оставленным стеком длинным полосам, всё ещё горящим притупленной болью. Жираф блаженно стонет. Он привстаёт немного, тяжело дыша. Модди его придерживает за талию, Пугод — направляет. Вдвоём входить трудно. Даже с таким количеством смазки и подготовки непросто. Но Жираф принимает, медленно опускаясь ниже. Часто-часто всхлипывает и звучит совсем разбито. Модди зарывается пальцами в гриву, прижимается губами к меткам, оставленным не им. Отрывается только тогда, когда Пугод слишком требовательно тянет его за волосы, требуя обратить на себя внимания. И Модди обращает. Кратко целует, будто играюче даже. Мало. Пугоду мало и он подаётся вперёд, впиваясь в чужие губы. Обиженно прикусывает, легонько оттягивая, и целует снова. До тех пор, пока не насытится. Пока не наестся окончательно, а поцелуй не наполнится металлическим привкусом — только тогда отстраняется. Он давит Жирафу на бедра, вынуждая насадиться до конца, а тот в плечо Модди лбом упирается, переводя дух. Жирафу жарко. Ему тяжело дышать от того, что он буквально зажат между двух тел. Ему так непривычно это чувство заполненности до самых краёв, такой сильной растянутости. Он не контролирует сейчас почти ничего и от того, насколько он всё же доверяет этим людям, Жирафу на мгновение становится жутко. Всего на жалкие несколько секунд в голову закрадывается настоящий страх. Иррациональный и липкий, каплями пота проступающий на висках. Вдруг это доверие всё-таки лишнее? Вдруг безопаснее было бы быть одному, никогда и никого не впуская к себе в душу? А потом Модди снова целует. Широкими и сильными руками оглаживает худые бока, собственнически сжимает, и в жестах этих столько искреннего желания не отдавать его никому, что не верить просто не получается. Как можно сомневаться, что этот человек его любит, когда он зацеловывает припухшие и истерзанные губы, когда биение его сердца ощущается так хорошо и так близко? Стук, запертый в чужой груди, Жираф ощущает и спиной: Пугод на него всё-таки наваливается и негромко стонет прямо над ухом. Острыми ноготками скребёт по бёдрам и оставляет отпечатки тепла, утыкаясь Жирафу носом между лопаток. От медлительной тягучести и осторожности к чему-то животному и страстному, оставляющему в памяти лишь спутанный клубок из ощущений, Жирафу хорошо. Безумно приятно от того, как правильно и умело его берут, вытрахивая последние силы. Он чувствует себя приятно уставшим, когда судорожно сжимается, теряясь в эйфории. Пачкает семенем их с Модди животы и обессиленно угождает в крепкие объятия. Что было дальше Жираф помнит нечётко, будто смотрел тогда через мутное стекло. Размыто в голове осталось ощущение тёплого душа и запах душистого мыла, прикосновения чужих рук, приводящих его в порядок. Застряло в памяти и множество ласковых слов, нежных прикосновений и то, с какой заботой ему обрабатывали «боевые раны», покрывая их толстым слоем заживляющей мази. Но лучше всего запомнилось тепло, окружающее его с двух сторон, когда сознание уже отчаливало в мир сновидений. И объятия, расслабиться и заснуть в которых было не страшно.

***

Строительство пирамиды шло своим чередом, а проще говоря — стараниями Пугода. Модди лениво таскался на склад и со склада за ресурсами, Жираф же просто отлынивал, создавая некую иллюзию деятельности. — Жираф. Вот ты, ты. Совесть у тебя есть, нет её? Я дождусь сегодня помощи? — Пугод снова возмущается. Активно жестикулирует, подталкивая нерадивого товарища к хоть какому-нибудь занятию. А тот лениво зевает, обмахиваясь хвостом. — Ну а что я, а? Я пострадавший. Мне, может быть, не понравилось даже, — Жираф улыбается нагло, вздернув нос. Пиздит как дышит. — А вот Модди правильно говорил, что меня к труду привлекать нельзя. Мне до сих пор сидеть больно. И стоять. И ещё много чего. — Я говорил, что ты ленивая задница, которая будет искать любую отговорку, — оба надзирателя щурятся, заслоняя ладонями глаза: Модди поднимает слишком много пыли, когда приземляется. Громко шелестят элитры, пока их хозяин бережно снимает с себя драгоценные «крылья» и прячет в инвентарь. Жираф хочет сказать что-то ещё. Не успевает. Возмущённо вскрикивает, когда пониже спины ему прилетает ощутимый шлепок ладонью. — Модди! — его хватает только на то, чтобы зашипеть сквозь зубы от пульсирующей притупленной боли. А потом говорить как-то не получается — Модди оказывается слишком близко. Складывает на груди руки, скептически оглядывая самого главного «страдальца». А после наклоняется и интересуется вкрадчиво, выдыхая слова Жирафу в висок. — Наверное, тебе так сильно не понравилось, что ты кончил трижды подряд? — Жираф не отвечает и шумно втягивает носом воздух. Неловко краснеет до корней волос, отводя взгляд. — Динахуй, — говорит, как отплевывается, и, натягивая капюшон плаща почти до носа, ретируется под заливистый смех Пугода. Модди улыбается, выпрямляясь. Пирамиду они, очевидно, закончат ещё не скоро.