Разными красками

Все-таки идея того, чтобы Андрей ехал в этот тур, напрягала Мишу до чертиков. Но когда Миша попытался его остановить, оставить дома, омега уперся, начал обижаться, дело даже чуть не дошло до сильной ссоры. А ссоры и обиды всё-таки были хуже и опаснее в его положении, чем ставшее за столько лет привычной обыденностью путешествие по городам с выступлением в каждом, поэтому Миша в кои-то веки сдержал свой характер и уступил. Но уступать во всем остальном он не собирался. Так в концертной программе в обязательном порядке оказались стульчики, на которых, предполагалось, они будут сидеть во время выступления. В райдере — за чем Миша строго следил — вдоволь воды и разные вкусняшки, которыми бы Андрей вдруг, если бы захотел, мог полакомиться. А гостиницы все как на подбор должны были быть, что называется, приличными. То есть такими, в которых с комфортом можно было бы отдохнуть, отоспаться, и в которых беременный омега чувствовал бы себя хорошо. Осложнялось все тем, что Андрей ни в какую не хотел признавать, что ему это все надо. Утверждал, что не сахарный и не растает, что не болеет и не умирает, поэтому не надо с ним так носиться. Что выносил и родил же Влада, когда вообще нихрена не было: ни условий, ни вкусняшек, ни денег. И отчего-то очень бесился, когда Миша его положение как-то выделял: дергался, отмахивался, превращал все в шутку. Пришлось очень постараться, чтобы убедить его, что необходимые стульчики — это часть программы, акустика, арт-панк же, понимаешь, да? И что появившийся в этом туре особенный комфорт нужен им всем — не молодые уже, отпанковались, могут себе позволить. Андрей хмурился и, видно было, не верил. Но парадоксально, если Миша вдруг отвлекался, забывал уделить тому внимание или не проделывал какие-то ставшие привычными опекающие ритуалы, Андрей обиженно надувался тоже. В целом эта беременность раскрыла его с какой-то новой стороны, вытащив наружу все самые тяжелые и неприятные черты, сделав его похожим на капризного избалованного ребёнка. Его все время что-то не устраивало, и угодить ему было очень сложно. Миша не помнил, чтобы так было в первый раз, в далеком уже девяносто седьмом, когда Андрей ходил с Владиком. Кажется, тогда они наоборот тонули в счастье, обоюдной любви, не обращая внимания на какие-то досадные мелочи жизни, которые могли бы в теории их как-то рассорить. А теперь Андрею все было не так. Но Миша не злился на него и не обижался в ответ, хотя иногда очень хотелось. Все-таки Андрей сейчас выполнял очень важную миссию, которая для Миши была чем-то непонятным и почти сакральным, вызывая в нем одновременно трепет и нежность. Он вот, Миша, не мог создать в себе человека с нуля, да еще такого, который бы был наполовину его, а наполовину Андреевым. А Андрей мог. И за одно это того бы на руках носить, да только не получится — больная Мишина спина и сильно отяжелевший в последнее время омега не позволили бы. Но Миша мог окружать того всем собой, подходить к тому и ластиться, как раньше. Мог оказываться ближе, тянуться к нему, мог в конце концов, когда они оставались одни, с мягкостью и нежностью целовать и гладить его покруглевшие щеки и живот, в котором к своему рождению готовилась их уже неугомонная дочка. Мог обнимать его и, уткнувшись носом в ямочку за ухом, дышать его изменившимся во время беременности запахом. Мог, несмотря на все показное недовольство, заботиться, следя, чтобы у омеги все было хорошо. И хоть до конца тура оставалось уже чуть меньше месяца, Миша впервые за столько лет не чаял дождаться возвращения домой. Ведь, несмотря на все, что для Андрея было устроено, куда спокойнее было бы ожидать появления дочки, находясь дома. Это должно было случиться уже скоро — всего через два с половиной месяца.