Разными красками

Они нашли его совсем недалеко от Гарната-кат и сначала решили, что он мертв. Вообще-то думать так было вполне логично и закономерно — весь караван, на который они наткнулись там, на дороге, был безжалостно убит: и купец, и надсмотрщики, и слуги, и рабы. Только с одной стороны цепи были сколоты, словно отсоединили кого-то одного. Наверное, какой-нибудь преступник, у которого на свободе оставались друзья, вернувшиеся за ним, когда он попал в беду — так объяснил это дело Балу. И с остальными тоже расправились они. Оставлять всех, кому не повезло, так, посреди степи было кощунством. Поэтому вчетвером они принялись искать выживших, перетаскивать тела, чтобы помочь им обрести последний покой. Вот тогда-то они его и нашли. Он был не в связке прочих рабов, и одежда на нем была добротная, хоть и заляпанная кровью. Он валялся за перевернутой тележкой, и правая рука у него была распорота. С такими ранами не живут вообще-то, но он еще дышал, а когда Горшок, пытаясь его сдвинуть, потревожил руку, еще и застонал от боли, поэтому парня они решили спасать. И хоть никто из них не был лекарем, кое-что они все-таки умели: самим в случае чего пригодится в дороге, чтобы не умереть. Поэтому и подлатали парня так, чтобы дотянул до ближайшего жилья, там уж помогут. Он был на удивление чист, словно на его мытье постоянно тратили драгоценную воду, поэтому было видно, что он хорош собой. Светлые — но не по-халисунски — слегка запыленные после долгого лежания на дороге волосы, ярко выраженные правильные черты лица, пухлые губы… но серьга, рабская серьга все портила. Горшок бы снял ее, но не разобрался, как работает ее механизм, а причинять новую боль, вырывая ее из уха — что он садист какой-то? Парню и так досталось. Балу, глянув на него, хмыкнул: «Не для тяжёлой работы держал его хозяин». Тон друга при этом был двусмысленен, и Горшок, хмурясь, пытался понять, что тот имел в виду. Спрашивать не хотелось — ответ, он знал, мог ему не понравиться. Он решил, что расспросит парня, когда тот очнется. Что захочет — расскажет, а не захочет — не надо. Да, их дороги случайно пересеклись, но это вовсе не означало, что им теперь друг с другом сближаться. Что ему в конце концов до халисунского раба? Для себя он решил: парень или художник, или музыкант. Если второе, можно было бы даже предложить ему походить с ними, если в себя придет. Они по миру путешествовали с песнями и даже маленькими представлениями. Сейчас вот перед ними лежала Гарната-кат и ждала, когда же они ее покорят. Далеко не всегда, правда, их ждал успех, и далеко не везде их принимали радушно, но не стоило из-за этого расстраиваться — Горшок считал, что те, кто не принял их сейчас, будут жалеть потом, когда они станут самыми известными певцами в мире. Ведь то, что еще вчера их не принял галирадский кнес, совсем не означало, что завтра они не будут выступать подле какого-нибудь саккаремского шада. Парня они везли на своей тележке с инструментами, в которую впрягались по очереди. Тележка и без того была тяжелая, а с ним так и вовсе. Приходилось чаще останавливаться. На остановках они проверяли, как он там, и совершенно не могли утешиться: у парня скоро начался жар, а рука, которую они подлатали кое-как, опухла и покраснела. Надежда, что он выживет таяла с каждым днем, и они уже не чаяли добраться хоть куда-нибудь, чтобы умирал он не у них на руках. Появившемуся на пути селению обрадовались как родному. А вот им там — не особо. И привезенному ими парню: никто не хотел возиться с рабом, мол, этот помрет, так нового купите, велика беда. Горшок за такие слова чуть не полез морды бить: раб-не раб, а все-таки человек, нуждающийся в помощи, и говорить о нем, как о сломанной вещи?.. Бессовестные эти халисунцы и заслуживают жить в своей маловодной пустыне. Лекаря в селении тоже не обнаружилось. Пришлось довольствоваться постелью, на которую едва согласились уложить раненого. Так что три дня они просто ждали, полегчает ли тому или скончается он. Отчего-то оставлять его жизнь на милость местных и двигаться дальше совсем не хотелось: бросят ведь без помощи или и вовсе зарежут из мнимой милости. А на третий день жар у парня, наконец, спал, и он даже открыл глаза. Глаза у него оказались тоже красивые, голубые, но мутные из-за настигшей болезни. Он обвел ими место, в котором оказался, наткнулся взглядом на оказавшегося рядом Горшка и, с трудом разомкнув сухие, обветренные губы, попросил: — Пить. Горшок сначала кинулся к стоявшему тут же кувшину с водой, а потом только сообразил: парень по-сольвеннски попросил, не по-халисунски. Неужто судьба в чужих краях столкнула их с соплеменником? Подумать об этом можно было и позже, можно было бы даже обсудить с самим найденышем, но до того времени он должен был поправиться. Теперь уже то, что он поправится, сделалось ясно — раз очнулся, значит, все будет хорошо. Он много пил, почти совсем не ел, отворачиваясь от предлагаемой еды, но скоро уже стал садиться и даже пытался сам ходить по нужде. Но говорил пока мало и в основном все только по делу. Горшок караулил его, находясь все время рядом, пытаясь разговорить, расшевелить, узнать, что вообще случилось. Кто знает, может, и им небезопасно ходить по местным дорогам? Эта мысль, конечно, была прикрытием собственного неуемного любопытства. Парень относился к нему настороженно. После того раза, когда он попросил пить, он больше не говорил по-сольвеннски. На вопросы, заданные на этом языке, никак не реагировал. Точнее, реагировал, как и на все остальное, что его касалось: взглядами, словно ожидал подвоха. Он даже находил в себе силы для вежливой улыбки, за которой прятал свою боль. Горшок, глядя на это, все думал о том, кто был тот человек, который его так выдрессировал, и все злился от того, что с людьми такое вообще бывает. Однажды у него получилось вызнать у идущего на поправку парня, как к тому можно обращаться. Тот отвечать не хотел, все отводил глаза, но в конце концов выдал что-то смутно похожее на «кнес» только на какой-то другой, более звонкий и мягкий манер, звучавший как «Князь». — Имя-то какое чудное, — пробормотал случившийся рядом Балу. — Я таких и не слышал никогда. — Это не имя, — тихо ответил ему услышавший его Князь. — Прозвище. Горшок ему улыбнулся и чуть, забывшись, не хлопнул по плечу, из которого начиналась больная рука. Прозвища вместо имени он мог понять — сам ходил Горшком. В один из дней он спросил у Князя, не хочет ли тот вытащить серьгу из уха. Тот ухватился за нее, потянул, и вид у него сделался испуганный. — А можно? — Нужно. Твой хозяин мертв, ты теперь свободный человек. — Мертв?.. Тут и выяснилось, что ничего из того, что случилось с ним на дороге, Князь не помнил. Помнил, как шел с караваном, а потом его, Горшка, рожу, вот и решил, что его или продали все-таки, или украли, потому как их было проще признать за разбойников, чем за музыкантов. Горшок ему, конечно, все в подробностях рассказал, что да как, и Князь повеселел. Исчезло из глаз то затравленное ожидание беды, что жило там раньше, и серьгу он сразу вытащил, но выбрасывать не стал — спрятал. А еще рассказал-таки, кто он такой и чем занимался: Горшок оказался прав, он в самом деле был художником. Только теперь не быть ему больше им — рука хоть и заживала, больше почти не слушалась его, он едва мог согнуть пальцы. Это его очень расстраивало, так что Горшок попытался его утешить, пообещав, что научит петь. А между тем они уже настолько надоели пустившим их селянам, что те, кажется, не чаяли от них избавиться. Поэтому, как только Князь чуть-чуть окреп, они пустились в дорогу. До Гарната-кат оставалось рукой подать, туда они и отправились. Только Князь отчего-то не больно этому радовался. — Ты же домой едешь, — удивлялся Горшок. — Не домой, — качал тот головой, — дома у меня нет. А в городе меня знают и знают, кто я. Его, похоже, это очень беспокоило. — Ты теперь свободный человек, — отмахивался от его беспокойства Горшок. Он не понимал, что заставляло Князя так переживать. Гарната-кат ему не понравилась. Она была каким-то неправильным городом. Не то чтобы он много городов видел, но, сравнивая с тем, что все-таки видел, кривился. И Галирад, в котором он вырос, и нарлакские Кондор и Фойрег, все казались гораздо лучше. Этот же город… удручал. В нем не жить, в нем будто сразу становится Посмертным Телом, одним из тех многих, что им, пришлым людям, не увидеть, наверное. Хотя Горшок, конечно, бы очень хотел. Старинность этого места и его история поражали. Горшок любил слушать про вражду Халисуна и Саккарема, любил рассуждать, почему у них так все сложилось, и как бы все было, не разделись они снова. Он полагал, что шады и шулхады просто не умеют быть правителями, им бы дружить, а они… Что еще ждать от стран, в которых есть и вовсю процветает рабство? Эта мысль пробудила в нем любопытство, и он постарался расспросить Князя, как так получилось, что и он был рабом. Он им родился? Или в плен угодил? Почему вообще именно здесь, в Халисуне? Не похож он был на халисунца, как ни крути. Князь сначала мялся, потом все-таки рассказал свою историю. Оказалось происхождения он был действительно не халисунского: когда был совсем ребёнком, жил с родителями в Галираде. И в какой-то момент они отправились через горы, через Засечный кряж в Нарлак, то ли торговать чем-то с кем-то, то ли счастья искать, Князь и сам не помнил — не интересовало это его мальчишкой. Им бы семьей по морю отправиться, да не доверяли воде, решили, что с другими путешественниками безопасно будет. А их там на горных перевалах беда и поджидала: напали, ограбили, кого-то в рабство продали. Князю вот не повезло. Он сначала сбегать пытался, но был тогда еще слишком ребенком, и, конечно, у него ничего не получалось. Возвращали, избивали, отбивая всякую охоту пробовать снова. А вскоре он и вовсе сообразил, что тот, кто ведет себя прилежно, может очень неплохо жить даже в рабстве. Так его и продали прошлому хозяину, у которого он жил безбедно много лет, до тех пор пока и тому в свою очередь не взбрело в голову от него избавиться. О причинах, побудивших его так поступить, Князь рассказывать не стал. — Хороший был человек? — спросил Горшок, уверенный впрочем, что человек, покупающий и продающий других людей как товар, не может быть хорошим. — Бывает и хуже, — тем не менее пожал плечом Князь. — Хочешь с ним повидаться? — отчего-то очень хотелось, чтобы тот сказал «нет». И он сказал, не подвел. И лицо у него такое было — ясно, что радости ему такая встреча, если случится, мало доставит. Горшок расслабился. Князя ему сделалось жаль. Про родителей тот своих ничего не слышал с тех пор, знать не знал, живы они хотя бы или уже нет. А многолетнее рабство превратило его из смелого и открытого ребенка в очень осторожного взрослого. И рана еще эта, из-за которой он теперь вынужден будет распрощаться со своим мастерством и учиться всему заново. Горшок попробовал представить, смог бы он так жить, и понял, что, случись с ним такое, стал бы искать смерти. Он попробовал поразмышлять об этом вслух рядом с Балу, но тот не был настроен, отбрил его весьма приземленным: «Человек ко всему привыкает. Даже к самому плохому. И жить может, даже самое последнее достоинство потеряв». Горшку это не понравилось. Он бы никогда так не смог. В Гарната-кат они стали выступать, как и во всех городах и городишках до этого. Далеко не везде их песни людям нравились, но на постоялых дворах, в харчевнях и во всех остальных подобных местах — там, где люди могли напиться, становясь не взыскательными слушателями — их всегда принимали хорошо. Песни у них, наверное, просто были такие — заводные. Князь во время их выступлений особо не показывался, тихонько наблюдал со стороны. Горшок все поглядывал на него и иногда ловил себя на том, что думает задать вопрос: «ну как?», словно перед судьей, от чьего приговора будет зависеть если не все, то многое. Почему-то Князя изо всех сил хотелось впечатлить своими песнями и музыкой. Горшок утешал себя тем, что хочет предложить ему остаться с ними, а для этого ему надо понравиться. И Князю понравилось, но он так же и сказал: — Странно вы поете. Обычно певец стремится слово сказать, музыкой себе помогая, а у вас словно наоборот: слово лишь украшение музыки. Никогда раньше такого не встречал. — Именно так! — тут же подхватил Горшок. Это была его любимая тема. — Не понимаю, почему так мало уделяют внимания музыке! Иногда она может сказать не меньше, чем слова. А иногда и больше, даже то, что ни на одном языке не скажешь! Музыка — это все, понимаешь, да? Князь кивнул и чуть погодя добавил: — Я бы все-таки это соединил. Певцы становятся великими, только когда они чем-то запомнятся. Ты можешь запомниться тем, что научился соединять слово и звук как никто до этого. Горшок расстроился. Слова ни он, ни ребята слагать не умели. Поэтому-то так много работали над музыкой, оттачивали свое мастерство в ней, сделав ее своим главным оружием. Тогда-то ему пришла в голову идея попросить Князя побыть его сказителем. Уж если тот критиковал, то должен был и предлагать. Да и вообще, понимает ли он что-нибудь в том, что такое настоящая музыка?! — Я пел своему хозяину, — робко сказал на это Князь и согласился попробовать, и весь вечер они провели Горшок играя, а Князь на слух подбирая подходящие слова и слагая их в рифму. К ночи новая песня была готова. А на следующий день Горшок собирался попробовать сыграть ее перед людьми. Но Князь попросил, чтобы его здесь пока не привлекали к представлению своей же песни. Я плохо себя чувствую, объяснил он свою просьбу, да и не хочу, чтобы меня узнали. Горшок подозревал, что вторая причина была настоящей, но настаивать не стал, несмотря на то, что придерживался мнения, что представлять свое творение должен автор. Новая песня понравилась всем. Ее по-настоящему хотели слушать, стали спрашивать, есть ли еще. И они с Князем стали придумывать еще. Пока он поправлялся и скромно отсиживался в стороне, они с ребятами пели и играли придуманное. Успех новых песен зажигал и не только Горшка — сам Князь тоже сделался веселее, и вечерами, когда они вместе слагали новые истории, так и лучился вдохновением. То поджигало их души, заставляя творить, творить, творить — Князь будто открыл окно в новый мир. И не только им: окружающим людям тоже нравилось! Настолько, что скоро их выдумки стали привлекать даже жителей других Сотен. Их приходили послушать издалека, они вызывали интерес. И если Горшку с парнями это нравилось, то Князя скоро стало это тревожить. — Нехорошо это, — хмурился он, пытаясь разработать кое-как залечившуюся руку. — Всех денег не заработаешь, ребят. Может, уже пора уходить? А то как бы беду не привлечь. Наверное, он был прав. С ними уже такое бывало: увлекались, а в итоге оказывались выдворенными из города с позором. И было то не в чужом краю, а в родном Галираде! Но как можно остановиться, когда все так хорошо идет? Ну и дошло. Слух о новых певцах, слагающих и поющих какие-то особо интересные песни, дошел и до местной знати. И однажды на пороге постоялого двора, в котором они остановились появился холеного вида слуга. — Господин, зовет вас к себе, — с надменным видом сказал он. — Мы что вам собачонки, по первому зову бежать? — тут же недовольно отозвался Горшок. Он не любил зазнайство богатеев ни сольвеннских, ни уж тем более местных, которые даже сами не могли за порог выйти, чтобы послушать их, если уж так интересно. Ко всему прочему он еще вчера хорошо выпил и теперь мучился головной болью. Настроение было препаршивое. Слуга презрительно поджал губы. — Да ты хоть знаешь, кто мой господин?.. — Да хоть сам шулхад! — рявкнул он, раздражаясь. — Мы за деньги не продаемся, мы для всех поем, не делая различий, понимаешь, да? Слуга все кривил лицо, видимо, думая развернуться ему и уйти или все-таки остаться и всеми правдами и неправдами исполнить-таки указ своего господина, и именно этот момент выбрал Князь, чтобы появиться в общем зале, в котором происходил разговор, с воодушевлением крикнув: — Горшок!.. Но что он там хотел сказать, они так и не узнали. На его крик обернулись оба: и Горшок, и слуга. И Князь осекся, спал с лица, сделался белее мела. — Ах вот оно что, — протянул слуга с какой-то гаденькой интонацией. — Теперь понятно, откуда такие песни. Плохой ты выбор сделал певец, когда купил его. Дурной нрав, стареющее тело и стишки его скоро тебе покажутся скучными. Хотя глядя на тебя, смею судить, что покупал ты его не за это, а потому лишь, что денег хватило. Князь из бледного сделался красным. Видно было, как он злился. Горшок его полностью понимал. Кулаки сжались сами собой. — Князь — человек теперь свободный, что хочет, то и делает, и никто ему не указ, в том числе и я, ведь я его не покупал, — процедил он еле сдерживаясь. — И не говори о нем, словно он товар на прилавке! И какое мне или тебе дело, какой там нрав у него и какое тело — не девка же он! Слуга неожиданно развеселился, хмыкнул на его слова. Князь сделался еще краснее, чем раньше, и тихо-тихо попросил: — Горшок, хватит, пес с ним. Горшок с непониманием уставился на него. — Как же не девка, — ехидно протянул тем временем слуга, — столько лет его знаю, краше девки у господина не бывало, пока заместо него другого вашего северного мальчишку не привезли! — Так, — чувствуя, как смерзается, сужается все до одной точки от вспыхнувших внутри эмоций, проговорил Горшок. Он заметил, как при звуках его голоса сжался и словно бы посерел Князь. — Пойди и передай своему хозяину, что он мудак, и петь для него мы бы и так не стали, а теперь и подавно не будем. Убирайся! И слуга ушел, оскорбленный, но Горшку было плевать на его чувства. В кои-то веки его совсем не заботило, что сделает со своим слугой хозяин за невыполненное задание. Он повернулся к Князю, посмотрел на него. Очень хотелось, чтобы тот разубедил его в том, что сказал ушедший слуга. Может быть, он все не так понял? — Ну да! — вскинул тот голову с вызовом вместо этого. Выражение лица у него сделалось упрямое, губы он поджал, и глаза странно заблестели. Но голос зазвенел решительно. — Был я ему заместо девки! И что? Я мальчишкой был, а ему такие и нравятся. Но теперь я снова свободный человек, ты сам говорил, и больше ему не принадлежу! И тебе не принадлежу! Так что, что ты мне сделаешь? Горшок встал и, ни слова не говоря, вышел на улицу, к своей повозке, в которой они с ребятами по очереди везли сначала инструменты, а потом найденного на дороге умирающего раба. Уселся на ее перекошенный бок и принялся зло рвать дорогой, тонко выделанный лист, весь исписанный его неумелой рукой словами, надиктованными Князем. — Ну и что такого? — не понимал Якоб, когда Горшок рассказал друзьям то, что узнал. — Тебе-то что, конечно, у вас, аррантов, это в порядке вещей, — Горшок уныло глотнул пива. Это была далеко не первая кружка. Пил он в комнате, которую хозяин таверны отвел им, когда они стали привлекать ему много гостей. Якоб был аррантом только по крови да по имени. На деле он всю жизнь прожил вместе с ними в Галираде и отличался от них всех только пышными светлыми кудрями. Ни одной традиции, ни одного порядка своего народа знать не знал, только то, что им, выросшим в портовом городе, всем было известно. — Вообще-то я тоже считаю, что ничего такого в этом нет, — вставил свое слово и Балу. Горшок кинул на него взгляд и снова уткнулся в кружку. — Или ты и мне скажешь, что для меня это в порядке вещей? Нет, Балу такое было сказать сложно даже при всем желании. Вообще умом Горшок и сам понимал, что, наверное, Князь не виноват в том, что с ним сделали и кого из него вырастили, да и нет действительно ничего такого в этом, уж кому как не им, уже всякого повидавшим, это знать. Но что-то все равно не давало ему покоя, ранило сильно открывшейся правдой. В это время за дверью раздался какой-то шум, и вскоре та распахнулась. Комната тут же наполнилась звуками, вырывая из тихих страданий. На пороге нарисовался мальчишка, помощник хозяина таверны. Вид у него был растрепанный и испуганный. — Там за вашим другом пришли! Все четверо друзей, которые когда-то вышли из Галирада и отправились покорять мир своими песнями, были в комнате. — За Князем? — вскинул Горшок голову, сообразив что к чему. — Кто пришёл? — Говорят, он беглый раб! Это были не шутки. Халисунцы, насколько Горшок успел понять, очень ревностно воспринимали свое право владеть другими людьми. И если кто-то убегал или пропадал, это расценивалось как пропажа какой-то дорогой вещи. Только попадало в итоге самому рабу. Князь, по счастью, все еще был здесь, никто его пока никуда не увел и ничего с ним не сделал. Но, когда Горшок, сам того не заметив, оказался внизу, дело, кажется, шло именно к этому. Тот самый слуга, с которым он поцапался днем, и еще какие-то люди были настроены решительно и недружелюбно. Князя пытались то ли скрутить, то ли повязать. — Что здесь происходит?! — рявкнул Горшок, только увидев их, и в мгновение ока оказался рядом с Князем. — Ты бы, парень, шел отсюда, — снисходительно отмахнулся от него слуга. Выглядел он так, будто чувствовал себя абсолютным хозяином положения. — Ну уж нет! Что вы творите? — Возвращаем господину его собственность. — Князь не его собственность! — Благородный купец, купивший его, как дошли до нас слухи, был вероломно убит. А значит, он должен быть возвращен тому, кто им владел, ведь новый господин так и не купил его. Совершенно бессовестные люди живут в этом Халисуне! Горшку выдался случай убедиться в этом еще раз. Человека, существо, созданное, чтобы быть свободным, пытаться сломить, лишить ее самым гадким образом!.. Но, наверное, надо играть по их правилам, чтобы уйти отсюда скорее? — Сколько? — процедил он сквозь зубы, старательно давя в себе желание громко ругаться и кинуться на паршивцев с кулаками. — Что? — не понял и оттого растерялся слуга. — Сколько ты за него хочешь? Первая растерянность быстро прошла. Переведя удивленный взгляд с него на Князя и обратно, слуга скоро сориентировался: лицо его из растерянного вскоре сделалось довольным. Очевидно, он полагал, что его ожидала какая-то выгода. Когда он назвал цену, запрашиваемую им за Князя, сделалось понятно его довольство: не продать, так поиздеваться над теми, кто хотел бы, да не сможет выкупить друга. Хотя, может, он просто хотел поторговаться. Но Горшок был настолько зол, что не подумал об этом совершенно. Так, не думая, он согласился сразу: — По рукам. Это были все их деньги. Все, что они заработали здесь, в Гарната-кат. Ну и плевать. Зачем им деньги людей, считающих, что другие такие же люди могут быть кому-то просто вещью? Хотя ребята, похоже, были с ним несогласны, но встревать в сделку все-таки не стали. Они убрались из города как можно скорее. Никому не хотелось задерживаться. Да в общем-то было и не на что. Город, показавшийся неприятным при первом знакомстве, оправдал впечатление, которое произвел. Иметь с ним дела после случившегося, казалось чем-то грязным. Князь отправился с ними. Он все время молчал и словно бы старался слиться с окружающим миром. Но лицо у него было такое недовольное и напряженное, что ничего у него не получалось. Надолго его молчаливого терпения не хватило — стоило им снова оказаться на дороге, он спросил: — И что теперь? Что мне делать… господин? — Засунь себе своего «господина» в жопу! — вспылил Горшок. Все, что он давил в себе, выплескивалось через край, находя выход в горькой злости. Князь на это вскинул бровь. Получилось очень выразительно, настолько, что Горшок вспомнил, что именно прошлый хозяин делал с ним. — Я хотел сказать… — попытался он исправить ситуацию, чуть успокоившись и смутившись, силясь звучать разумно, — ты свободен. Где там твоя серьга? Выкини ее там, утопи, носи, делай, что хочешь, ты сам за себя в ответе, понимаешь, да? — Тогда… я, наверное, должен вернуть долг. Чем он собирался возвращать? Ни у него ни у них ничего не было. Да Горшок бы и не взял. Он выкупил его не потому, что хотел купить раба, а потому, что считал, что все это неправильно. Хорошо, что он так и не добрался до невольничьего рынка — там бы ему точно захотелось помочь если не всем, то многим. Он уже собирался сказать, что ничего не надо возвращать, но встрял Балу: — А знаешь, что… У тебя получится. Ты можешь пойти с нами, сочинять свои песни. Они, кажется, нравятся людям. Ими у тебя быстро получится все вернуть. Да, Горшок? Балу смотрел на него как будто собирался что-то сказать. Горшок, к сожалению, не умел читать мысли. Но, что странно, с Князем, несмотря ни на что, очень не хотелось расставаться. Поэтому идея, высказанная Балу, отозвалась чем-то приятным в душе. Похоже, он бы и в самом деле хотел, чтобы Князь на это согласился. — Угу, — буркнул он, помедлив, поддерживая Балу. Князь посмотрел на него внимательно, раздумывая о чем-то, словно взвешивая за и против, но в конце концов согласился. В Мельсину они отправились уже впятером. Каждый надеялся, что там их ждет нечто лучшее, чем в оставленном засушливом Халисуне.