gaijin.

— Я никому не расскажу, обещаю. — Хан смотрит без укора, но со смехом, плещущемся в глазах. Он даже и не подозревает, насколько… неправильные мысли вызывает в голове новенького Босуэлла. — Не расскажешь… что? — негромко спрашивает Шон, но в пустой комнате ёжится на стуле. Отца в квартире нет, он приедет только через несколько дней — отправился в соседний город. — Что я у тебя был. — Конечно. Иначе отец узнает, и тогда я попаду по самое не хочу. Квартирка маленькая, и сидящему прямо на столе Шону не хочется поворачиваться. Хан стоит совсем близко, и он пришёл впервые — захотел повидаться и, может, почитать нотации. Он ведь всё ещё должен. — Шон? — Что? — выдохнул подросток. Теперь он всё-таки посмел посмотреть прямо на Хана, и затем пожалел. По ногам пробежалась дрожь, и он их свёл посильнее — с каждым днём находиться наедине с Ханом становилось сложнее — он буквально ощущал себя заточенным в ловушке, и это ему по какой-то неведомой причине нравилось. Какая-то отдаленная часть Босуэлла, самая рискованная, хотела, чтобы Хан остался ночевать. И чтобы он запомнил эту ночёвку надолго. — Что? — ещё раз спросил Шон, когда Лю промолчал на предыдущий вопрос. Он почувствовал, как по спине разливается горячее тепло предчувствия. — Смотрю на тебя. Интересно, перестанешь ли ты когда-нибудь отстаивать себя кулаками? Шон невольно поморщился. Свежий шрам на носу зажгло, а руки рефлекторно скрылись в рукавах толстовки. Ему, наверное, и не стоило бы соглашаться, чтобы Хан заходил сегодня, тем более перед сном. Даже после долгого горячего душа Босуэлл выглядел свежеизбитым, хотя получил лишь раз, ничем не пожертвовав, кроме футболки, которая из белой стала контрастной. Отец не видел — и отлично. — Я старался. — оправдался Босуэлл, в очередной раз поймав взгляд старшего. Он постоянно забывал, что Хану не шестнадцать. — Ну, да, да… — скептически хмыкнув, Лю протянул к подростку руку и тронул костяшкой разбитое местечко посреди носа, где треснула кожа и снова собиралась кровь, — Я, знаешь, прямо вижу, как ты, вместо драки, говоришь: «Давайте не будем, я ведь взрослый парень, с головой на плечах… А ещё Хану не понравится, что я порчу мордашку. Я пас…» Шон хотел так сказать. Не один в один, разумеется, но в тот момент его захлестнула настолько первобытная ярость, что… — Они снова называли меня… Ну, тем словом. — теперь он звучал как обиженный школьник, и в каком-то смысле так и было. Хан втянул воздух. — Ты серьёзно? Тебя оскорбляет то, что ты чужак? — Ну, да. — Или ты просто любишь соваться туда, где надо пройти мимо? — Хан стоял напротив стола, сложив руки на груди и отчитывал его, как родитель. — Это мои проблемы. — Ты мне должен. — напомнил тот, — И немало. Ты разнёс мою тачку и теперь принялся активно завоёвывать мои территории. — О чём ты? — Шон оторвался от созерцания собственных ладоней и посмотрел на парня. — О том, что ты мне нравишься. Не играй в идиота, Босуэлл. — Да-да-да… — Или ты хочешь, чтобы всё было по твоим правилам? Сыграть с тобой? — Я не буду с тобой драться. — уже шёпотом выдал Шон. Он не думал, что ему вообще когда-нибудь придётся обсуждать что-то подобное. Что заинтересованность в Ниле окажется такой быстротечной, а симпатия переметнётся к взрослому японцу. И теперь всё вертится настолько быстро, что он не успевает реагировать. Шон поднимается, соскакивая со стола и проходя в уборную. Берёт салфетки, вытирает выступившую кровь и смотрит в зеркало: легкая синева трогает переносицу, чуть ниже алеет трещинка. Он с досадой думает о том, что действительно накосячил. Уже в который раз. — Повернись. — говорит Хан, когда Босуэлл возвращается на кухню и кусает без конца губы. — Хан, извини, я… — Повернись, gaijin. Для Шона это слово — быть облитым ледяной водой ранним утром. Оно обжигает, но сейчас уже не так. От Хана слышать подобное — будто ловить подкол, но именно в этот момент, сказанное именно «так»… — Ну, что? — огорченно спрашивает парень, пожимая плечами, — Почитаешь ещё нотации? Скажешь, что я идиот? Что на этот раз? Лю хмурится, но подходит ближе и одним резким движением жмёт к носу Босуэлла тонкий медицинский пластырь. Он чем-то пропитан, поэтому тут же жжёт, и Шон громко выдыхает, трогая шершавую поверхность пластыря. — Когда вернётся твой отец? — Завтра, наверное. Я не знаю. — Я остаюсь у тебя. — У меня мало места. — Шон отвечает с неохотой, потому что очень хочет, чтобы Лю продолжил гнуть свою линию. Хан делает ещё один шаг, сгребая подростка в руки и толкая к себе. Тот готовно вскидывает голову, будто готовясь к перепалке, но всё оборачивается не так. Шона берут за подбородок, немного грубее, чем обычно, и целуют — настойчивее и глубже, чем ранее. Больше нет никаких «Можно?» или «Ты в настроении?». Вторая рука хватает кофту, задирает выше и ложится плашмя на дрогнувшую спину. Парень, шокированный, раскрывает рот и ждёт продолжения. Он продрагивает, потому что в квартире прохладно, а руки у Хана ледяные, но уже привычные. Каждое движение отзывается внутри колким предчувствием. — Сегодня. — решает Хан сквозь поцелуй, в котором Босуэлл уже начинает захлёбываться. Он не даёт ему ни секунды передышки, и неопытность сквозит в американце, как сияние. — У меня ни разу не было. — тут же отвечает Шон. — Я знаю. Шон закрывает глаза плотнее, чувствуя, как страх окутывает полотном из дрожи. Он весь трясётся, несмотря на то, что ещё недавно мог уложить хоть целую толпу зевак. Но сейчас… — Только слушайся меня, окей? — Ага. — почти хрипит школьник. — Скажи, что будешь слушаться. — просит Хан ещё раз, и Шон от смущения ноет. — Я буду слушаться. Он почти не верит в то, насколько сдавленно звучит, но Хан показывает, что всё будет хорошо. При одном условии — и теперь только Шон должен иметь терпение. И, конечно, быть послушным. — У тебя уже есть опыт…? — спрашивает Босуэлл, понимая, что с девчонками было проще. Но с ними и не было так хорошо. — А ты сомневаешься? — Нет. Хан толкает его медленно, провожая в крохотную гостиную, и Шон послушно отступает, спотыкаясь о разбросанную ранее одежду. — А как… — Что? — заинтересованно выдохнул Лю, на что школьник замялся. Он не умел разговаривать о таких вещах. О сексе, тем более о таком. — Я… я хочу, но… — Ты снизу. Ты же это понимаешь? Шон молчал. Он уткнулся носом в шею Хана, тяжело и загнанно дыша. Тот целует его в затылок, но спустя пару секунд отходит, присаживаясь на край дивана. Шон прошёл следом, садясь рядом и протягивая руки так, чтобы они оказались по обеим сторонам от Хана. Что-то он умел, но этого словно было недостаточно. От волнения голова кружилась, и школьник почти свалился, когда попытался залезть на бёдра Хана. Тот подхватил вовремя, сжимая до боли в рёбрах, но оставляя в состоянии сидя. — Я не такой опытный, как все твои… бывшие. — Замолчи. — Хан по-доброму усмехнулся, но улыбка быстро померкла, превращаясь в озадаченную, — Лучше займись делом. Шон застыл, но следом оттаял. Пустил ладонь по шее Хана, наклонился и выпрямился, схватываясь с приоткрытыми губами. Рот заполнил чужой язык, а волна возбуждения, такая долгожданная, накрыла с оглушительной силой. В квартире было тихо, но в ушах уже пульсировало. Хан целовал его медленно, проникая глубже, облизывая. Босуэлл на нём заёрзал, задевая бёдрами окрепший стояк, и тогда Лю замычал, надавливая на плечи парня так, чтобы тот оказался плотнее прижатым. Неоднозначная эмоция отразилась в Шоне сдавленным выдохом, но ему стало проще, когда Хан чуть двинулся, падая на диван. Теперь Босуэлл оказался полностью сверху, расставив ноги и нависая над японцем. — Избитый, покрасневший, смущенный… — пробормотал Лю, довольно улыбаясь, — На мне. Давай, Шон… Сними с меня футболку. Босуэлл кивнул, озадаченно пуская ладони по ткани и поддевая, чтобы следом стянуть. Хан приподнялся на локтях, рассматривая парня. — Аккуратнее… — наставлял он, пока руки Шона, дрожа, расстёгивали ремень, — С молнией… — Я сейчас упаду в обморок от волнения, хватит меня пугать… — пробормотал быстро, почти неразборчивым алабамским акцентом, школьник, — Лучше помоги… — Всему тебя учить, gaijin. Хан сбросил его на диван одним движением. Шон громко выдохнул от неожиданности, но было слишком поздно — на нём уже сидел японец; волосы растрепались, липли к губам, а руки с профессионализмом и настойчивостью стаскивали джинсы с парня. — Правило номер один — не спеши. Правило номер два — не кричи. Шон засомневался с первых же секунд, но Хан оказался подготовленным. Это смутило, сбило с толку и заставило раскраснеться. Теперь никуда не денешься. Хан замычал, обхватывая рот школьника своим, затем наваливаясь ещё сильнее. Пальцы, влажные от вязкой слюны, вошли медленно, но Босуэлл зарычал от непривычной боли. — Не кричать. — шикнул в поцелуе Лю, но Шон рыпнулся под ним так, будто его хотели сходу порвать, — И не дёргайся, если не хочешь последствий. Босуэлл откинул голову и терпел. В нём всё рушилось и собиралось воедино, пока Лю медленно и методично двигал в нём пальцами. Он нависал над ним, и Шон только спустя время понял, что его прижимают свободной рукой к дивану, обездвиживая. — Расслабься. — попросил Хан, но следом ввёл третий палец, заставив школьника дёрнуть ногой, — И не брыкайся, Шон! — Я стараюсь… — сипло выдохнул американец, но ощутил, как в уголках глаз собираются слёзы, — Но… Всё надломилось, когда в нём зажглась другая боль, она казалась приглушенной сначала, но теперь нарастала одновременно с движениями, неспешными, но глубокими. Шон задохнулся, неожиданно застонав и прикрывая ладонью глаза. — Стыдно…? — ошарашенно спросил Хан, испуская едва слышный смешок, — Хватит тебе, gaijin… — Не называй… так… — попросил Шон, вновь скуля от налетающих пульсаций в животе. Теперь у него тоже встал, и это произошло будто… Хан опустился ещё ниже. Он вытащил пальцы, помогая себе рукой, чтобы далее Босуэлла дёрнуло от крика. — Я просил тебя… что? — раздраженно шикнул Лю, и Шон ударил кулаком по дивану с такой силой, что ударился о внутренний каркас, усилив боль ещё на несколько процентов. Голова пошла кругом, в глазах заплясало окружение. Теперь в нём был уже член. — Быть тише. — выдавил Шон, — Но… — Но? — промычал Хан на ухо, беспорядочно целуя подбородок и часть шеи, куда только мог дотянуться, — Но? Шон не мог говорить. Он то и дело стонал, хныкал и дёргался, хотя Хан двигался медленно, размашисто — старался не травмировать. — Мне приятно. — вдруг шепнул Босуэлл, часто моргая и мыча, уже не стараясь задавить в себе эмоции, — Хан…? Тот толкнулся уже сильнее. Так, что Шона почти свалило с дивана. Хан перехватил его за туловище, целуя, заглушая стоны. Он хватал их ртом вместе с воздухом, и волосы уже залепляли их обоих. — Что? — спросил Лю почти неслышно, когда замер спустя несколько секунд, находясь так глубоко, как только мог. — Я всё… — проныл Шон в ответ, дрожащими губами трогая шею японца. Он зажмурился и заныл, как ребёнок. Хан злорадственно улыбнулся, проглаживая влажные волосы Босуэлла. Тот дышал прерывисто и часто, изредка тихо мычал. — Ты умница, gaijin. — он чмокнул раненный нос, отчего Шон устало улыбнулся. Только ему он позволит так себя называть. И никому больше.