сияние

Ирка не первая и не последняя в стройном ряду идущих на смерть; на полшага ближе к самой первой валькирии-одиночке, годы назад сгинувшей в небытие, и на три шага дальше от остальных двенадцати — вечный изгой. Гелата единственная упорно делает вид, будто этой пропасти нет, пока покорное копье сжимают чужие руки, всю жизнь видевшие оружие только на красочных картинках в детской энциклопедии. Валькирия должна любить всех, никого не выделяя (только лебяжий пух с крыльев застревает у Гелаты в пальцах; трехкопейная дева смеется). Она вся — прикосновения: жадные, страстные, любопытные, без страха и сомнений. Ирка просто не успевает заметить, когда между ними что-то едва уловимо меняется, и прежде радостная улыбка Гелаты тускнеет — уголки ее губ ползут вниз, а глаза глотают зрачками свет. О бывших валькириях просто не говорят, будто бы их и не было вовсе; девочки-идеалистки ломаются ровно вдоль хребта, никогда не возвращаясь — трехкопейную деву свет выгоняет за скобки, вытаскивает за шиворот недрогнувшей рукой (оперение лебедя черное-черное, а копье проржавело до уродливой рыжины). Древко полируется лаком слой за слоем, слой за слоем, капли смолой застывают у наконечника, и оружие разит — прямо в сердце, не зная пощады, не зная преград и более высший цели, ведь важнее света нет и не может быть ничего. Добро не дарит наград «за отвагу», не целует на ночь в лоб — только роет чужими руками тринадцать могил в ряд, неровно, без крестов и надгробий, и одна всегда за оградкой. Все валькирии заменимы, особенно — одиночки, и Гелата не знает, сможет ли скрестить с Иркой копья, если ей придется.