Три измерения: кровь, война, любовь

Страх. Животный страх охватывает Эву. «Напали, Амен! Напали.» — На него. На них. Почему она боится? Умерла бы и так. Верила. Она верила ему. Ей. Своей смерти. Глупая. Времени на раздумья нет. Он хватает её за руку, поднимает одним рывком, так, что темнеет в глазах. Вылетают в коридор, наспех пробегая лежащего Тизиана. Мёртвого Тизиана. Прибыли. Они уже прибыли. Не его враги — не шезму. То, чего он так боялся. Те, кому он так доверял. Наместники фараона. Наместники Менеса II. Свои.        «По указу фараона, Менеса II, шезму, их союзники и соучастники караются законом. Верховный эпистат Амен обвиняется в попытке переноса, отмены и укрытия черномага Эвтиды. Оба приговариваются к публичной смертной казни в Фивах лично от рук фараона. Поднимите руки и сложите оружие. Вы окружены». Девушка перевела взгляд на Амена. Ей хватило секунды, ровно секунды, чтобы увидеть испуг в его глазах. Увидеть, как прячет его под маской непоколебимости. Увидеть, как он достаёт хопеш. Назад пути уже нет. Только вперёд. Только на врага. Эвтиду резко схватили сзади за волосы, не давая возможности двинуться. Амен молниеносно рванул вперёд, ударил, но промахнулся. Затем ударил снова, и его оружие нашло цель. Противник согнулся пополам, оседая на землю. Минутная пауза — и бой возобновился с новой силой. Люди, клинки, крики — всё слилось воедино, превратилось в плёнку перед глазами. Плёнку, которую надо разорвать. Эва хватала всё, что попадётся под руку. Била наотмашь, не всматриваясь в лица, не пытаясь угадать, попала ли. Била, попадая. Вихрь мыслей крутился в голове, и, как бы Эва не старалась, заглушить его она не могла. Помнила только, как ударили по голове, как закричала дико, надрывно, не узнавая свой голос, как глотала кровь, проклинаю войну. Её войну. Для отряда это был обычный, повседневный бой. А в её маленьком мире случилась катастрофа. Помнила, как Амен добил последнего, как нёс её на руках — таких же, по локоть в крови. Но она его не боялась. Больше не боялась. И, только когда они достигли границы, когда оказались вдали, на окраине, боль обрушилась на неё с новой силой. Боль за него. За Амена. Она ненавидела его, потому что он был убийцей. Она возненавидела себя, потому что убийцей стала. Защищалась, она защищалась от них. Защитилась. А от себя защититься не смогла. Упрекала его. Она упрекала. За разруху. За смерть. За боль. За то, что нестерпимо любила врага. Упрекала теперь и себя. За разрушенный мир. За смерти Исмана, Дии, Тизиана. За их боль. За его боль. За то, что нестерпимо любит союзника. Помнила. Она всё помнила. Помнила, как перевязывал раны. Помнила, как гладил по голове, пытаясь хоть немного унять боль. Не ту, что от ран. Ту, что глубже. «Эпистат Амен обвиняется в попытке переноса и отмены смертной казни… Переноса и отмены… Отмены…» слова эхом отражались в голове у девушки. Знала, что не надо спрашивать. Знала, что не ответит. Понимала, что не любит. Понимала, что не может любить. Убеждала себя. Не смогла. Не убедила. — Почему ты меня спас?