O caecus, veni ad sensum tuum!

Январский день. Кудрявый парад пепельных облаков громоздко растянулся по небу, посыпая всех пеплом снега. Ветер рвет глотку в попытках усугубить гнетущую ситуацию. Очарованный заклянанием зимы лес стоит, наблюдая своими массивными глазами жуткую картину: самые важные фигуры в жизни каждого человека предают свое творение. Родители приносят свое чадо демонам. Маленькое несмышленое существо доверчиво смеется, думая, что это какая-то игра, пока отец поднимает кинжал. «Отец, мы сейчас будем охотиться? Для этого ты взял кинжал?» — спросило дитя. Отец не ответил. Лишь застывший ужас на лице его показывал, что лучше он был бы на месте того, кого убьют, но не палачом. Но самая страшная картина находится на лице матери: там застыл страх, похожий на пучину, затягивающую все глубже, и, казалось, что взглянув в эти глаза, ты никогда не сможешь поверить в счастье. Но в глубине этой бездны виднелся аквамарин надежды. Надежды, что злой владыка сжалится, что у нее получится умолить его, что властелин пожелает забрать ее никчемную, но жизнь. К превеликому сожалению, лорд желает лишь одного: принести как можно больше отчаяния. Поэтому заберет у них, крестьян, самое огромное сокровище — дитя. Нож вонзается в плоть ребенка. Он не кричит. Он все понял. Лишь сказал: «Почему? Я что-то не так сделал?» От этого скала, состоящая из ороговевшей души, треснула, и это бездонное море полилось в наш мир слезами. Мать ребенка упала на колени и зарыдала, тихо говоря: «Смилуйся, же Великий Голод. Не забирай наше дитя, я отдам всё: свою, чужую жизнь». Отец тоже не выдержал: он уронил орудие и упал на колени. Понимая, что он должен сделать еще удар, чтобы его сокровище не мучилось, он плакал сильнее. Там, куда падали слезы, таял снег, оголяя сухую мертвую землю. Там больше никогда не вырастет трава. Но самое ужасное, что в этом всем виноваты они, только. Точнее их бренные людские желания: Неурожай — страх для крестьян, ведь если не будет урожая, не будет еды, а если не будет еды, то придется продать что-то, чтобы купить ее. А что продать если урожая нет? Правильно — члена семьи. Вот по королевству прошел жуткий слух: «Голод спустился на землю». Весь крестьянский мир затрепетал, как знамя перед битвой. Все судорожно начали себя успокаивать: кто-то занимал деньги, дабы подготовиться к этой несправедливости мира, кто-то туго-натуго завязывал веревку около шеи, кто-то отмахивался, говоря, что это «просто слухи». Но эта семья имела неосторожность попросить Голод обойти их земли сторонной, взамен они бы дали все что владыка захотел бы… Ребенок медленно сел на снег. Ему уже не было ни холодно, ни жарко, ни больно. Он чувствовал, как душа уходит из тела, попутно забирая с собой силы. Алое вино стекало по старой, ободранной, кишащей заплатками, накидке, падая на белоснежный снег, где потом расцветут кровоцветы — цветы, растущие там, куда упали капли безгрешной крови человека. Родителям придется уйти, ведь по правилам ритуала они не имеют права видеть его величество. И вот ребенок остался совсем один. Один среди густых лесов, снежных полей, бескрайнего неба. Он понимает, что нет смысла бежать: на это нет сил, а если даже он побежит, то умрет. Поэтому он медленно лег на снег. Послышалось легкое жужжание, напоминающее какофонию, которое после переросло в гул. Мальчик очень не хотел открывать глаза. Но открыв бы их, он увидел бы нелицеприятную картину. Но даже если бы хотел, то не смог бы разомкнуть очи: они стали тяжелее брони святых рыцарей. Про этих рыцарей ему рассказывал отец: «Высокие сильные люди, в тяжелых, как горы, доспехах сражаются за нашу свободу». Вот бы сейчас один такой рыцарь спас бы его. Но суровая реальность оборвала нить грез: он почувствовал ужасное давление, будто на него упал валун. Всё его тело стало неимоверно тяжёлым. Всё-таки открыв свои глаза, мальчик увидел рой насекомых размером с ладонь. Они напоминали мух, но что-то их отличало от назойливых насекомых. Они мерзко роились вокруг, собираясь в подобие человека. Но самой странной частью было другое существо: высокий худощавый старик. На улице стоял сильнейший мороз, но старец был в одних лишь штанах из мешковины. Его тело покрывала черная, как душа грешника, кожа с морщинами, поэтому он был похож на манекен, окутанный дорогой тканью, какую ребенок видел на ярмарке. Лицо этого странного дедушки было перекошено в улыбке, состоящей из сильно контрастирующих со смоляной кожой белых зубов, но самое странное — отсутствие глаз. Будто их забыли пришить. Медленно прошагав, слепец остановился рядом с мальчиком. Он наклонился над страдальцем и задумался. После отвернулся к насекомым и заговорил на странном непонятным языке, который был одновременно певуч настолько, что хотелось его слушать вечно, а одновременно и пугал до самого глубокого закоулка души. Трепет мух сошел на нет, и тогда незнакомец повернулся к ребенку и взял его руку. Потом мальчик почувствовал сильнейшую боль и потерял сознание. И тогда ему стало страшно. Впервые за долгое время. Ему не было страшно, когда его сестра легла в гроб, когда бабушка перестала дышать, когда он ничего не ел две недели. Но сейчас ему хотелось окликнуть маму или папу, сказать, чтобы они не уходили. Но из груди вырвался лишь хриплый стон, после чего теплые, но склизкие семена сна стали прорастать в его голове. … Очнулся мальчик в теплом помещении. Осмотревшись, он увидел светлые доски, которые в тусклом освещении были похожи на чешую; зеркало, стульчик и картину: на ней был изображен веселый мужчина в вычурной позе, в ярком наряде и странной маске. Лежал мальчик на подстилке из сена, накрытой кожей. Попытавшись встать, ребенок понял, что чувствует жжение на правом предплечье. Сил так мало, что ему их хватило лишь чтобы перевернуться на другой бок. Разум велел встать и искать родителей, но тело лишь опускалось в глубины сна. Спустя некоторое время в комнату кто-то вошел. Пока мальчик пытался разглядеть гостя скозь пелену дремы, попутно пытаясь найти взгядом оружие, его уложили мягкие руки, а затем такой же мягкий голос сказал: «Ложись: тебе надо отдыхать». Голос был одновременно мягок и сладок как мед, но имел холод несравнимый даже с морозами в самую лютую метель; он манил, но чувствовалось, что это все было фальшью. Наконец разум пришел в норму, и перед ним предстала маленькая девочка — его ровесница. Белые волосы были похожи на кости, а лицо источало огромное количество негреющего света. Одета девочка в кожаное платьеце, а на лице был грим. — Ложись, кому сказала! — после этих слов парень лег, и девочка собиралась уходить, но мальчик остановил ее вопросом: — А где я? — В цирке. — Как в цирке… – мальчик слышал про цирк только из пьяных рассказов его отца — Ну так! Мне почем знать? Тебя приволокла тетя Пантолоне! Я здесь вообще об этом не ведаю. Директор сказал — я сделала, вот и все. — Л…ладно, — мальчик не ожидал такого красноречия, пропитанного кровью неприязни, поэтому прервал диалог как можно быстрее. Он сел на кровать вопреки наказу девушки и задумался: «Что же делать? Я не знаю где я, где родители, что произошло…». Он заплакал. Слезы медленно струились по щекам, капая на кожаные штаны… Как он понял, прошла целая ночь, ведь в комнате стало значительно светлее, и сейчас мальчик осознал, что он реально в цирке, а точнее, в гриммерке. На это указывало зеркало с рядом лежащей краской и пудрой, а также костюм клоуна, состоящий из разноцветных заплаток, и его кожаная маска. И, наконец, ребенок встал. Пройдя пару шагов, он подошел к деревянной двери. Он хотел было отворить ее, но его опередили. Низкий бородатый мужик немного вскрикнул от неожиданности, а потом заговорил: — Ой, с мелкими беспризорниками столько проблем! Тебе разве не говорила Коломбина, что нельзя вставать? Сколько лет тебе от роду, сорванец? — Я…м…мне двенадцать, — робко ответил мальчик. — А звать как? — Я…я…я не знаю… мама звала меня сыном… — А, ты похоже крестьянин. Ну да, вам имя с двух десятков от рождения дают. Так значит, ты будешь Арлекино! Слышишь? Ар-ле-ки-но, — по слогам произнес мужик. — Хорошо, я понял. — Пх, где же мои манеры. Я Бригелла, — с некой иронией произнес мужчина, — слушай, ты же понимаешь, что бесплатно ничего не бывает? Ты должен будешь отрабатывать свое проживание здесь или можешь уходить. Если бы ты был бабой — продали бы, а так, к превеликому сожалению, ты будешь работать клоуном при этом цирке. Ты из бедной семьи. А писать или читать умеешь? — Читать умею, а писать..., — смущенно ответил мальчик — Ладно. От тебя требуется только лишь выполнять сценарий: там падать или прыгать. Понял? — Д…да, немного. — Отлично, начнешь выступать, когда выздоровишь, даю тебе семь дней. А пока ты поживешь с Коломбиной: она будет смотреть за тобой. Ах, да. Ты голодный? — Угу, — немного сконфуженно ответил Арлекино. — Возьми. Тут немного хлеба. Ты проспал обед, да и повар на тебя не готовил, так что пока так. Ну ладно, я побежал: дел по горло. До встречи! Ошеломленный Арлекино стоял, как столетний дуб, и пытался осмыслить всё, что так непринужденно кинул в него Бригелла. Спустя пару минут, мальчик сел на кровать и стал ждать чего-то. Чего именно он не знал. Так бы он и просидел до конца дня, но ужасное явление, что называется "скука" доканало его, и он, встав с кровати и шатаясь от резких движений, подошел к висящему на ржавом крючке костюму и стал его осматривать. Это был пестрый, разноцветный костюм, который служил домом для множества заплаток. Смотря на него, Арлекино чувствовал некую радость, которая, казалось, тянулась из глубины его души. Костюм был картиной небрежного художника, где, конечно, не соблюдены пропорции, нет линии горизонта, краски смешались, но от того эта картина не была некрасивой, а наоборот — чудесной. Этот чудный костюм завлекал внимание, будто бы крича: «Посмотрите на меня!» Арлекино бы так и продолжил рассматривать это произведение искусство, но в комнату вошла девочка, которую, как понял мальчик, зовут Коломбина. Увидев стоящего с глупым лицо мальчика, девочка сначала хихихнула, а затем надела маску стального хладнокровья: — Ну, что встал, словно статуя? Отойди, там я кровать поставлю, Пьеро, заходи! — в комнату зашел бледный мальчишка примерно того же возраста, что и Арлекино, попутно волоча некрупную кровать. Одет он был в белоснежный кафтан и такие же белоснежные широкие штаны. Пуговицы его кафтана были похожи на глазки, нежно смотрящие на все вокруг, но неся в себе тоску, хоть и были по сути бездушным деревом, по-мастерски окрашенным черной краской. — А зачем тебе здесь кровать? — Ну а для чего нужна кровать? Спать конечно. Даже огр будет по-умнее тебя. А так, мне сказали за тобой присматривать. Не думай, что я по своей воле это делаю: меня Бригелла попросил, а его слово — закон, — в конце Коломбина неприветливо фыркнуло — Ну не надо так, Коломбина, он же только-только очнулся, пять дней проспал бедолага. — Чуть ли не плача, говорил Пьеро. Его голос походил на реквием, написанный к смерти самого доброго существа на всем белом свете. — Стоп, как пять дней? Я же только вчера… мама, папа! Нет, нет, нет… — глаза начали таять, из них трещинами посыпался бриллиант. Голос начал трястись подобно осеннему лесу во время шторма, а на предплечье разразилась пляска боли, от чего ноги согнулись. — Эй, ты чего? Тише, тише… — с лица девочки спали оковы бесчувствия и тонким светом просветилась нежность. — Бедолага… помню как тоже был таким. Но не переживай, время — лучшее лекарство. Скоро забудешь, — пытался подбодрить грустный Пьеро. — А я не хочу забывать! — с безумным отчаянием крикнул мальчик. В тот момент девочка упала на колени и обняла его, тихо сказав Пьеро: «Иди. Я знаю, ты слишком добр для таких страданий». Пьеро попытался возразить, но вздохнув, он сказал: «Хорошо». После, он вышел из комнаты, пока Коломбина аккуратно гладила по спине плачущего. Казалось, что это добрая пташка, горячо помагающая всем, кто в этом нуждается, но что-то несправедливое заморозило ее перья, очернило ее взор, и теперь она видит только жестокость и тлен, но иногда кому-то удается стереть деготь мрачности, и эта пташка вновь выражает нежность. Она легко проводит рукой по спине, и, казалось, на коже этого юного, но поведывавшего боль мальчика вырастят цветы. После она помогла ему встать и лечь на кровать. Села Коломбина рядом и, спустя как им обоим показалось час, заговорила: — Я понимаю — это тяжело, но Пантолоне нашла тебя в лесу. Она сказала, что на тебе не было ран, но ты был на грани смерти. Да и к тому же рядом были следы ритуала. И я знаю, что это режет твое сердце — давалось и Арлекино, и Коломбине так тяжело, что поднять гору было в разу легче, но девушка продолжала говорить, а парень – слушать, — Я надеюсь, что твои родители в добром здравии, и ты скоро с ними встретишься, но не обнадеживай себя. Ты понимаешь, что, скорее всего, этого не произойдет, но мы постараемся стать для тебя второй семьей. Повисло свинцовое молчание. Через пару минут Коломбина спросила: — Ах, да ты же голоден? — в ее голосе не читалось даже намека на столь сложный диалог. — Угу. — Тогда жди. Принесу тебе похлебку и хлеб. Девочка вышла из комнаты, оставив бедолагу один на один с бездной его мыслей. Вот девушка распахивает дверь с тарелкой супа и булкой хлеба. — Ну, кушать подано! Только ешь покультурнее, а то насмотрелась свиных трапез! — с иронией сказала девочка Но парень не ответил. Он не понимал, как она так переключилась. Поев, парень завалился на бок и попытался заснуть, в то время как Коломбина ушла по делам. Он хотел дождаться ее, хотя сам не понимал зачем, но он не смог: уснул. Лишь ночью он услышал молитву, произносимую ею сквозь слезы: «О великий Бог! Почему ты так мучаешь своих рабов? Чем же он виноват…» Так прошла неделя лечения, а затем – полмесяца: утром Коломбина приносила ему завтрак, а после уходила до самого вечера. Обед ему приносил Пьеро. За это время он очень с ним сдружился. Он узнал, что Пьеро — грустный клоун этого цирка и выступает в трио с ним и Коломбиной. Арлекино — веселый клоун, а Коломбина — объект шуток со стороны Арлекино и – ухаживаний со стороны Пьеро. Еще что есть Бригелла, Пантолоне, Скарамучча и Тарталья — они представители взрослого квартета, но сам Пьеро мало знает про это. А вечером к нему заходит изрядно выпивший Брегелла и рассказывает что-то интересное: разные легенды, истории, шутки, сказки; но в особые грустные дни Бригелла аккуратно садился рядом с Арлекином и певуче повторял молитву: «Небеса, вы, небеса Воля ваша, я пойму Пусть найдутся чудеса А иначе я помру» И сердце мальчика отзывалось и извергало струю грустного пения. В таком состаянии оба чувствовали себя утренним туманом, поднимающемся утром после грозы: им хотелось лишь растечься по комнате, просочиться сквозь тонкие щели досок и забыться в тревожном сне навсегда. И в таком полуобморочном состоянии Арлекино засыпал. Лишь поздним вечером возращалась Коломбина, и от этого на сердце мальчика появлялась тоска: она так трудится, чтобы возвращаться заполночь. В промежутке, когда нет никого из его друзей, мальчик читал книгу, которую подарил ему дядя Констант. Книга была очень дорогой и старой, даже старше самого мальчика, а повествовала она о рыцарях-героях, дамах-волшебницах и о драконах-злодеях. Хотя Арлекино не считал, что драконы — плохие. Это же обычные существа, нуждающиеся в пище. Люди ничем не лучше. Арлекино был рад, что взял книгу с собой: обычно отец разрешал читать книгу только на праздники, но в роковой вечер отец позволил мальчику взять её с собой на "охоту". Тогда Арлекино не придал этому значение, но сейчас он это понял.... Когда читать становится скучно (что бывало довольно редко), он надевает костюм и маску и практикует разные шутки: притворяется слепым, смешно шлепаясь, наливает мед на стул Коломбины – и тому подобные шалости. Но вот один вечер сильно выбился из привычного цикла жизни: Арлекино увлекся книгой настолько, что часы уже давно отбили двенадцать. Тут раздался тоненький скрип — в еле освещенную слабой свечой комнату заходить Коломбина. На ее теле мятый кафкан, растрепанные волосы, размазанный грим. Для нее это несвойственно, поэтому Арлекино спросил: «Коломбина, что стряслось? Выгдядешь хуже перебравшего Бригеллы». Но девушка не ответила. Лишь упала ему на шею и заплакала. Арлекино обнял, и через пару мгновений она затихла, и ее рыданья перешли в тихие всхлипы, а затем вовсе сошёл на нет: девочка уснула. Мальчик так аккуратно понес ее на кровать, будто это не его подруга, а самый дорогой хрусталь. Положив ее на постель, он нежно укрыл ее и сел на свою кровать. На его лице читалась негодование со злобой: он понимал, что произошло что-то ужасное, но не понимал что именно; и не понятно, злится ли он от непонимания или от страданий подруги. На утро девочка ушла раньше, поэтому расспросить ее не удалось. Завтрак принес ему Пьеро, обед — Бригелла, а ужин ему не принесли. Но это Арлекино не волнавало: ему было важно одно. Но вечером, когда девочка вернулась, состоялся такой диалог: — Что вчера произошло? — Ничего, — уже с привычной прохладой ответила она — А почему ты… плакала? — Я просто переработала, вот и сорвалась. — Но… — Слушай, это ты тут лежишь бока греешь, а, между прочем, другие работают! Если ты не понял, я переработала! — разбушевалась девочка — Ну все! У меня нет времени на пустой треп. Я ложусь спать. Спокойной ночи, приятных снов, — последную фразу она сказала без злобы и с нотками стыда. Но ее слова его обидели, поэтому завтра он будет работать вместе со всеми! С этой мыслью он погрузился в пучину сна.