Улица, фонарь, аптека

Настоящая, искренняя и тёплая любовь — это дар с выше. То, что можно получить лишь однажды, раз и навсегда. Возможность, второй шанс на никчёмную жизнь с каплей света и мнимой надежды. Благодаря любви люди открываю для себя второе дыхание, отрекаются от петли и идут дальше, сцепив пальцы в крепкий замок вместе с любимым. Тем, кто не оставил, даровал надежду, точно сошедший со страниц удивительной сказки целитель, добавил в океан ненависти и вечного зла мелкую каплю радости и повёл за собой, разрушая на пути вставшие из ниоткуда преграды и укутывая в мягкий плед безопасности и покоя. Вечный сон, который не хочется терять на просторах жизни. Роман, что скрашивает скудные будни, добавляет живых красок на чёрно-белый фон из однотипных дел…  Солнечный ослепляюще-яркий и тёплый свет разливался по безграничному полю, обнимая мягкими лучами, что касались золотистых колосьев пшеницы, колыхающихся на лёгком ветру и создающие волны, игриво перекатывающиеся от горизонта до горизонта. Каждое мгновение наполняло воздух сладковатым ароматом расцвета, а птицы, свободные в своем полёте, кричали под небесами. Необъятное голубое небо, без единого облачка, казалось огромным полотном, в котором природа раскрашивала яркие краски. Редкие и столь очаровательные цветы, раскрывшись навстречу солнцу, добавляли недостающих красок и приятной атмосферы на фоне мрачного леса, что нависал грозовой тучей. — Ром, закрой, пожалуйста, глаза и нагнись чутка, а! — Попросила девушка, спрятав руки за спиной и с выжиданием прожигая дыру в чужой макушке сверкающими, неестественными глазами орехового цвета. Парень, хихикнув и тепло улыбнувшись, послушно нагибается, закрывает глаза и ждёт, невольно отдаваясь тёплому ветру. На каштановые мягкие волосы, что отливались на солнце сусальным золотом, падает лёгкий и пушистый, подобно белому облаку, венок.  — Открывай! — Командует Молли и заливисто смеётся, стоит увидеть наигранно-удивлённый взгляд лазурных глаз.  — Там ядовитые цветы, я надеюсь? — Спрашивает Рома, дотрагивается кончиком пальца до лепестка, чересчур резко одёргивает его, тяжело вздыхает и замертво, точно падший рыцарь на кровавом поле боя, падает на чужие колени.  — Рома, блин, совсем головой тронулся?! Вставай давай, дурак!  Заливистый смех сопровождается бесконечной игрой с тёмно-каштановыми, немного крашенные на кончиках волосами.  Приоткрыв глаза, парень, с минуту разглядывая, запечатлевая в глубине сердца столь яркую и беззаботную улыбку, вскоре заражается смехом и под беспорядочное пение птиц в глубине леса сцепляет их пальцы в крепкий замок, поглаживая мягкую ладонь большим пальцем и уплывая в удивительный мир фантазий вместе с любимой, что смогла заменить целую, бесконечно-пугающую Вселенную, вытащила из непроглядной тьмы и приняла, не взирая на явные недостатки со жгучими, точно неугасаемый огонь, проблемами.  Слепая радость, мнимое чувство любви, простое и слишком опьяняющее желание быть любимым, держась за руки с той, которая заменила солнце и вытащила из пучины небытия, — сказка, написанная от набитой руки писателя. То, во что легко поверить, но сложно найти и поверить. 

***

— Как же ты достал! — Кричит с оглушительным визгом Молли, роняя на пол очередную посуду. Острые осколки, подобно маленьким зайчикам, разлетелись в разные стороны, мешая сделать хоть шаг за небольшой островок на кухне.  — Молли, успокойся, про…  — Я уже устала! Хватит! — Перебивает девушка, поправляет слегка помятую футболку и смахивает с вспотевшего лба надоедливую чёлку. — Твоё спокойствие, постоянные ухаживания, уси-пуси будто бы я маленький ребёнок, слащавые комплименты и прочая ересь уже вот здесь сидят и не дают нормально дышать! — Она судорожно, словно слетевший с катушек псих , указала на шею. — Когда ты повзрослеешь, скажи?! Когда ты станешь тем, кто начнёт возить меня по ресторанам, дарить огромные букеты цветов, как все нормальные парни в нашем возрасте?!  — Молли…  — Заткнись. Ради Бога, завались! Я устала слушать твои вечные оправдания, пустые и… какие-то туманные обещания, что всё будет хорошо и мы заживём счастливой жизнью, как мечтали когда-то давно… два года назад…  Голос предательски дрогнул. По разгорячённым щекам еле заметными дорожками потекли солёные слёзы. Ненавистные и ледяные. Облегчающие и одновременно заволакивающие в липкий кокон ненависти.  — Молли, — тихо, боясь спугнуть или сказать не то слово, разорвал напряжённую, пожирающую изнутри, точно ненасытный вирус, тишину Рома, протягивая дрожащую ладонь вперёд, — давай просто сядем и поговорим. Я… я сейчас заварю нам чай с мятой, ты успокоишься и…  — Заткнись! — Девушка прикусывает нижнюю губу, переступает через множество осколков, останавливается напротив парня и с острыми намерениями отвешивает пощёчину. Звон отдался в уши, заглушая последующие крики и мир в целом, заставляя медленно тонуть во мраке и непонимании. Боль сошла на нет, быстро юркнув в сердце и пройдясь по нему заострённым кинжалом со смертельным ядом, и оставила яркий след ладони на бледной щеке. В горлу подступили слёзы, не дающие ответить на продолжающийся вопль и прекратить ссору. К чему вообще весь внезапно начавшийся цирк? Из-за чего он начался в принципе? Не вымытая вовремя посуда? Предложение пойти прогуляться ближе к вечеру в ближайшем парке?  — …блять, да иди ты к чёрту, придурок! — Вырывает из транса последний крик Молли, после которого входная дверь с пронзительным грохотом захлопывается.  Тишина… приятная и одновременно пугающая до чёртиков. Мотнув головой, Рома, оглядевшись по сторонам, судорожно выдохнул, вытер краем футболки мокрые глаза и на ватных ногах поплёлся в кладовку, искать совок со шваброй. Подметая и собирая острые осколки в мусорку, парень окинул в очередной раз невидящим взглядом кухню, оставил всё рядом с раковиной, медленно зашаркал к дивану в гостиной и, тяжело вздохнув, упал на него, слегка ударившись о твёрдый корпус. «Я устал…» Ссоры высасывают последние силы, точно вампир. Тяжёлый груз собственной никчёмности вперемежку с другими, будто бы чужими чувствами свалились на плечи каменной плитой, вжимая в пол. Окутывающая пустота, сродни смерти, душила, прокрадываясь под одежду и оставляя болезненные ожоги. В голове, будто бы назло, начали медленно, но верно всплывать воспоминания: перекошенное от злости лицо, взъерошенные волосы, слёзы, разбитая посуда… След от пощёчины мерзко заныл. Жалкое чувство вины глушило здравый смысл, что старался пробраться сквозь полчищу мыслей к пульту. «Господи, ну за что мне это…» Прикусив губу, Рома смахнул подступившие слёзы и с трудом поднял голову, осматривая квартиру. Прозрачный тюль развевался на лёгком ветру из приоткрытого окна, приторный аромат марципана вперемежку с ядрёным апельсином давно выветрился. Поднявшись с дивана, парень прошёлся по всем комнатам, пальцами поглаживая недавно переклеенные обои и невольно вспоминая эхо прошедших дней — шепот случайных разговоров, смех, который остыл вместе с распахнутыми окнами. В гостиной, пустые кресла напоминают о тех, кто когда-то находил утешение в тепле домашнего очага. В кухне, где когда-то витал аромат свежезаваренного кофе, серый свет от почти померкнувшей лампочки обрисовывал контуры пустых чашек. Пыльные жалюзи на небольшом окне над плитой, опущенные до предела, не позволяли вышедшим ненадолго солнечным лучам проникнуть слишком глубоко, оставляя лишь легкое свечение на островке, окруженном двумя стульями, каждый из которых молчит о тех невыносимых разговорах. Развешенные в хаотичном порядке зеркала, отражая одиночество, создают иллюзию присутствия — их призрачные силуэты, поглощённые слепым счастьем и любовью, находятся здесь, тихо шепча о том, что осталось позади. О минувших днях, которые больше не вернуть. Тяжело вздохнув, Фильченков останавливается в прихожей, накидывает на плечи кофту, подбирает ключи и выходит из квартиры, оставляя внутри миллион недосказанных слов и забытых воспоминаний. «Надо бы исправиться… снова.» Пышный, с переливающимися яркими красками букет из нежных лилий со скромными ромашками и ландышами пестрел в руках. Подгоняемый ветром, Рома выбежал на улицу, улыбнулся уголком губ и направился быстрым шагом, почти вприпрыжку, в сторону дома. Миллион звонков и сообщений сошли на нет, стоило получить ожидаемый игнор со стороны. В глубине потрёпанной души затаилась крохотная, подобно песчинке в необъятной пустыне, надежда. Тусклый луч солнца, пробивающийся сквозь облака и вселяющий малую долю радости в серые будни. «Всё будет хорошо!» Впереди виднеется стройная фигура с развивающимися пушистыми волосами. Заметно повеселев, Фильченков готов был окликнуть девушку, но тут же одёрнул себя, стоило незнакомцу в выглаженном костюме тройке и прилизанными локонами обвить тонкую талию. Остановившись напротив закрытой аптеки, Рома сильнее, до мелкой боли сжал букет в руках, не веря собственным глазам. Молли непринуждённо хихикает, кладёт ухоженные ладони на широкие плечи и, приподнявшись на носках, целует мужчину в щёку с заметной щетиной. Цветы замертво падают на ледяной асфальт, теряя несколько лепестков. Бешеный стук сердце отдавался в уши, заглушая вдруг затмившийся вокруг мир. Словно в замедленной съёмке, держа в руках невидимый нож, девушка, не боясь, начинает бить всё сильнее и сильнее, разрезая едва успевшие покрыться коркой раны и засаживая его глубже. Теперь, с заботой поправив чужой галстук, она обвивает, точно змея, покрытую сплошными мускулами руку, кладёт голову на широкое плечо и скрывается вдали, оставляя некогда родной дом вместе с парнем позади. Далеко в прошлом, которое не больше, чем опыт в настоящем. И всё заканчивается также быстро, как и началось. Сменяется на ледяную бездну. Пустую и всепоглощающую. Солёные слёзы смешались с внезапным и с каждой минутой нарастающем ливнем, беспощадно бьющим по голове, точно кувалда. Сжав губы в тонкую линию, Рома на ватных ногах, стараясь замертво не упасть на ледяной асфальт, поплёлся назад. Шаг, другой, третий… Тело будто бы парализовало. Шквал эмоций, напоминающий свирепую бурю, что сносит на пути всё и вся, обрушилась на голову медным тазом, заглушая здравый смысл и доводя медленно рассудок до нуля. А пригревшуюся в сердце надежду размазали по стене, точно назойливую муху. Полчища вопросов скакали перед глазами, ответы затерялись в каплях дождя, что разбивались об асфальт, а сердце истошно заныло, стоило только вспомнить её, ухоженную, молодую и чересчур взрослую для своих лет, с другим, таким же красивым и статным. В груди заклокотало новое, отвратительное чувство. Давящее и пленяющее, липкое и противное. Оно медленно душило, подкидывало масло в огонь и лишь сильнее разгоралось, стоило слезами усилиться, а губу прокусить до крови. Обняв себя руками и вцепившись пальцами в содрогающиеся плечи, парень бездумно шёл вперёд, изредка поднимая глаза и с немой мольбой ища отрытый подъезд, в котором хотелось согреться и вылезти из поглощающей дыры из успевшей стать родной тоски, что завлекла в свою клетку и осторожно кормила жгучим и сжирающим изнутри ядом.

*** 

Запах бензина и смазочных материалов заполнил воздух, создавая удушливую атмосферу. В углу обширной комнаты тихо жужжит, нарушая покой и приятную тишину, старая лампа, тускло освещая покрытые маслом полы. Громоздкие верстаки уставлены инструментами, которые, словно отголоски давно прошедших ремонтов, смиренно лежат, подобно покойникам в могилах, а рядом — железные ящики, заполненные запасными частями. На стенах висит затертая карта города, отмеченная извилистыми красными линиями, крестиками и кругами. Джонни, погруженный в работу с головы до нос, напрочь позабыл о медленно ползущем времени. Противный тик настенных часов отошёл на второй план вместе с детальным изучением машины. Отрекнувшись от серой, чересчур опрометчивой и примитивной реальности, он шагнув в прошлое. Трепетное и беззаботное, душевное и всеми забытое. Где каждый день имел свою значимость, солнце светило, ослепляя, и грело игривыми лучами, что нежно гладили щёки. А рядом она… Вечно молодая и весёлая, с веснушками на пухлых щеках и неярким блеском на постоянно обветренных губах. Её звонкий, подобно колокольчику, смех пронизывал насквозь, вызывал бурю в душе. Тонкие бледные пальцы, ничтожно маленькие по сравнению с его, большими и смуглыми, хватались за футболку, пока тело со страхом или страстью прижималось к нему. А сверкающие глаза с игривой искоркой детства… загоняли каждый раз в плен, связывая громоздкими оковами, опьяняли не хуже любого крепкого алкоголя.  «Я скучаю, родная…» Вдруг в углу глухо заскрежетал мотор, как сердце, пытающееся пробудиться. Шум ржавых инструментов, ударяющихся о металл, создаёт своеобразный ритм, который пронизывает насквозь, будто бы ток. На окнах, покрытых пылью и копотью, трудно разглядеть улицу — единственное напоминание о внешнем мире. Здесь, среди дыма и масла, жизнь продолжает биться, словно мотор, готовый к новому старту. Каждая машина — вызов, каждая новая починка — второй шанс для в старого механизма.  — Джонни-Джонни, наш ты работяга без тормозов, — подходит сзади Алекс, вытаскивает парня одним движением ноги из-под автомобиля и с невозможно ясными глазами смотрит в упор, изучая снова с ног до головы, будто бы мелкую игрушку в школьном музее, — не пора ли домой, приятель?  — В смысле? — Механик откладывает гаечный ключ в сторону, вытирает со лба пот и с выжидаем глядит в ответ холодным, пугающе-пустым взглядом.  — В прямом, Колбая, домой пора. Ты и так заработался сегодня, пора бы и отдых взять, о себе подумать, — блондин скрещивает руки на груди, с минуту молчит и, задорно улыбнувшись, продолжает: — Можешь развеяться, сходить выпить в клуб, а там… девчонку подцепишь на ночь. Озорство сменилось извращённым желанием.  — Хватит всякую херь нести, — огрызается в ответ Джонни, поднимается с плоской доски на колёсиках, потягивается, слыша неприятный хруст костей, и под пристальным взглядом бросает в сумку недоеденный обед, блокнот, забирает телефон, проверяет ключи от дома и, идя к выходу, на автомате выкрикивает:  — Я ушёл, всем до понедельника!  Морозный воздух встретил с лихвой: недавно постриженные волосы встали дыбом, делая из хмурого, до невозможного серьёзного и спокойного парня сумасшедшего учёного-пушистика с отбитыми идеями и звёздным небом на лице, которое появлялось сразу при плохой погоде или упавшем давлении.  Беспорядок в голове медленно сходил на нет, а прошлое, что вцепилось когтями в спину, отошло на второй план. Пустынная улица с десятком натыканных в хаотичном порядке фонарей пропиталась ледяной свежестью, пока вой ветра гулял средь одиноких крыш, заглядывал в закрытые шторами окна, пугал голубей и продолжал свой путь в неизвестность. Убрав телефон в карман кофты, Джонни бездумно уставился на новый, недавно сделанный асфальт, снова утонув в мыслях и болезненных воспоминаниях, что не отпускали на протяжении десяти лет и из раза в раз всплывали в самые трудные времена, добавляя соль на и без того кровоточащие раны. Если бы она выжила, что изменилось бы в жизни? Стала бы она яркой, пёстрой и лишённой жгучей несправедливости и ненависти? А что стало бы с ним? Заместо вечно угрюмого, чересчур вспыльчивого, обозлённого на весь мир, словно маленький мальчик, и сосредоточенного исключительно на себе он стал бы другим, своей противоположностью? Тем, кого обычно видела она в своей будничной жизни, пока не… — Не знаю, — выдыхает еле заметный клуб дыма парень, отрезая в момент мрачные мысли, и минует очередной переулок. Подняв голову, он заметил сгущающиеся чёрные тучи, что закрыли тусклые звёзды. «Да твою же мать…» Чувствуя первые капли на плечах и макушке, Джонни ускорил шаг, а со временем и вовсе сорвался на бег, когда дождь дошёл до больно бьющего ливня. Впереди, спустя всего две улицы, виднелась отрешённая от внешнего мира девятиэтажка. В паре-тройке окон не шибко ярко горел свет, борющийся с плотными шторами, ветки почти голых деревьев лениво гладили покалеченные временем и людьми кирпичи, пока кусты закрывали позорно выглядывавший из-под листьев низ. Некогда насыщенная светлая краска давно иссякла и стала отваливаться, замертво падая на холодную землю и превращаясь в жалкие крошки. Добежав до крыши, парень тряхнул головой, взъерошив волосы, отжал мокрую футболку с кофтой и поднялся по лестнице к входной, на удивление, открытой нараспашку двери с хилой ручкой и еле заметными дырами, которые тяп-ляп заделали местные. «Неужто баба Вера с дачи вернулась и вместе с внуком забыла дверь закрыть?» Мысль теряется средь грязи в подъезде, а воспоминания и планы на вечер растворяются, подобно пене в море, в мгновение, стоит опустить взгляд и увидеть его. — Рома?! Встав в ступор, Колбая не сразу узнал друга. Мокрые от нарастающего ливня волосы прилипли к щекам, лбу и затылку, некогда выглаженная одежда сейчас выглядела хуже мешка с картошкой, болезненная бледность выделялась ярче, чем обычно. Руки, инстинктивно сжатые в кулаки, подрагивали вместе с коленями, прижатыми к судорожно вздымающейся груди. Голубые глаза, напрочь лишённые той самой весёлой искорки и света, опухли от слёз, которые безостановочно текли по разгорячённым щекам, — единственное доказательство, что внутри продолжает циркулировать кровь… — Боже, ты… — Д-джонни, привет, — дрожащий и до невозможного тихий голос, хуже удушливого молчания, ударил в самое сердце раскатом молнии, заставив Колбая пошатнуться и облокотится о стену, — а я тут, к-как бы сказать… Пон-нимаешь, в гости решил зайти… — Бегом в дом, — рявкнул наконец механик, не в силах выдерживать убитый вид близкого друга, — блять, поднимайся и мигом ко мне! Пересилив собственный страх, он подбежал к Фильченкову, помог встать на недвигающиеся ноги и, перекинув хилую руку через плечо, повёл на третий этаж, не желая ждать лифт и морально готовясь к очередной бессонной ночи, тяжёлому, подобно морскому булыжнику на дне океана, разговору и принятию разбитого вдребезги сердца. Не шибко просторная и обставленная редкой мебелью квартира пропахла горьким запахом табака и еле ощутимого дешёвого ароматизатора. По углам разбросаны пара-тройка пустых банок энергетиков, кухня выделялась удивительной чистотой и приятным тусклым светом, что отскакивал от стен, подобно зайчику, и попадал слегка на лицо. Гостиную украшали лишь небольшой плазменный телевизор, низкий кофейный столик да мягкий диван тёмно-синего цвета. Со стороны балкона из чуть приоткрытого окна дул ноябрьский ветер, распеваясь для незримых песен и отпугивая голубей и воробьёв-зевак, которые старались найти спасение от бушующего ливня. — Как-то т-так… Рома, обвив задубевшими пальцами горячую кружку с чаем, закончил сбивчивый и под конец превратившийся в кашу рассказ, который оставил мрачный осадок на чужом, каменном и непоколебимом сердце. И снова тишина. Приятная и спокойна, что окутала лёгкой вуалью и позволяла расставить всё по полкам и немного успокоить взбудораженный рой мыслей в загруженной голове. — Ситуация, конечно, полный пиздец. Слов других не подобрать, — тихо начал Колбая, скрестив руки на груди и отведя взгляд в сторону. Рома слабо кивает и мелкими глотками отхлёбывает чай, что потерял сладкий привкус манго с мятой. — Прости меня, — шепчет наконец Фильченков и кладёт чашку обратно на стол, — я… я не хотел впутывать тебя в свою историю, не хотел, чтобы ты видел меня таким, не хотел… н-ничего. К горлу подступили слёзы, а глаза застелила мутная пелена. — Не извиняйся, — со вздохом отвечает Джонни, садиться рядом и аккуратно кладёт дрожащую от переполняющих его чувств ладонь на тонкое плечо. — И не вздумай никогда извиняться за такую ерунду. Я твой друг как-никак и стану ещё одним конченным мудаком в твоём окружении, если не помогу. Ты и без того попал под дождь, потерпел блядски отвратительный и просто омерзительный поступок от своей… девушки, так сказать, а теперь сидишь у меня в квартире, на грани чуть ли не истерики, и извиняешься за не пойми что? — Джонни… — Помолчи минуту, — набрав в грудь побольше воздуха, механик продолжает, понизив голос: — Измену даже врагу не пожелаешь, чувак. Тем более учитывая то, как ты её любил. Но она решила уйти к другому, из-за того, что её эгоистичное и чересчур раздутое эго желало богатства. Деньги — это хорошо, но когда их в ограниченном количестве. Столь простую истину, по всей видимости, твоя подруга понять не смогла, а ты сейчас убиваешься по той, которая просто-напросто тебя разлюбила. — Я… понимаю, да. — Прошептал Рома, отлипнув от чашки и смахивает подступившие слёзы. — Сам догадывался, но не ожидал, что будет так больно… — Понимаю, очень даже… Не легко порой отпускать тех, кого любишь. С силой заглушив внутреннюю скорбь и заткнув ноющее и обливающееся кровью сердце, Колбая обнимает парня за плечи. — Всё будет хорошо, чувак, — бездумно говорит он, пока чужие ладони, до сих пор дрожащие и ледяные, впиваются в спину, а с уст срывается тяжёлый вздох. Минутная тишина и тепло со стороны позволили дать слабину и забыть обо всём. Вновь отстраниться от внешнего мира и почувствовать себя нужным в крепких объятиях того, кто стал по-настоящему родным человеком. Трепетное чувство дежавю расплылось по телу приятной волной, заставив уголки губ дрогнуть в лёгкой улыбке. — Ладно, сегодня у меня переночуешь, потому что, во-первых, возвращаться в вашу квартиру нет смысла, а во-вторых, я бы тебя не пустил в таком… убойном состоянии, — Джонни отстраняется первым, окидывает друга сочувственным взглядом, пока собственная буря из слепой ярости и тупого непонимания не унималась. — Я пойду поищу одеяло с подушками, а ты пока… хотя бы чай допей. Не дождавшись ответа, парень уходит прочь, оставив Фильченкова наедине с душащем одиночеством и слабой тоской. Дождь продолжал монотонно барабанить по крыше. Толстые коричневые шторы отгораживали от реальности, заставляя погрузиться в желанный покой. — Спокойной ночи, — говорит шёпотом Джонни, отдёрнув себя от мысли пройтись ладонью по вьющимся волосам, встаёт с дивана, выключает свет и, тяжело вздохнув, плетётся на балкон, прихватив с кухни пачку сигарет. Прикрыв за собой дверь, парень облокачивается о косяк, поджигает кончик табака и делает первую тягу, чувствуя горький привкус на кончике языка и медленно уплывая на корабле в океан тягостных раздумий и приевшегося одиночества. Сумерки сменились безлунной ночью, что окутывала ледяным холодом. Обычно темнота и тишина, спускающиеся на некогда шумные улицы вместе с манящим полумраком, привлекали. Скрывали, превращали в тень, надевали на шкаф со скелетами ещё один прочный замок. В них постоянно хотелось раствориться: развеять мысли по ветру, оставить пустую оболочку где-нибудь у обочины, слиться с гробовым спокойствием, стать его частью и отречься от душевных мучений, по пятам преследовавших последнее время. Но разве это возможно? Наиболее подходящий для всего ночного бреда термин — смерть. Никто не знает, что ждёт в конце пути, и всё же иногда это окончание манит с невероятной силой. Когда усталость давит на плечи слишком сильно, и за мимолётное чувство свободы каждый готов отдать всё. Лишь бы хор из голосов в голове утих, эмоции улеглись, а тело перестало ломить. Столь знакомое и сжирающее изнутри чувство преследовало ничего не значимой тенью. Не отпускало ни на секунду уже давно: утихало временами, да, но непременно приходило снова. Обычно фоновое, в моменты пробития очередного дна, оно затмевало всё: здравый смысл, искрящуюся надежду, неисполненные мечты. Даже грех не посмеяться над столь простой истины и шутки Вселенной: люди отчаянно цепляются за жизнь, натыкаются на одни и те же грабли, ломают кости о скалы, падая с высоты. И продолжают. Встают, отряхивая одежду, вытирают кровь с колен, подгоняемые придуманным для своего же спокойствия «смыслом». Однако если заглянуть глубже, будет ли какой-то прок от целей и планов? Бездыханному телу плевать на амбиции. Ему вообще на все плевать… Джонни судорожно выдыхает дым и слегка вздрагивает, стоит ощутить смертельный холод чужой ладони на открытом плече. Рома через силу улыбается, облокачивается о подоконник, всматривается в безгранично-пустое небо, застеленное густыми облаками, и, помолчав с минуту, протягивает слегка подрагивающую ладонь к другу, немо выпрашивая сигарету. Колбая, потупив немного взгляд, проглатывает с трудом вставшее удивление, отбрасывает подальше свои философские рассуждения о жизни и отдаёт вместе с зажигалкой последний косяк, после чего смяв и отбросив пустую пачку в угол балкона. Фильченков поджигает кончик табака, подносит к губам и делает первый вдох, на большое удивление друга, даже не кашлянув. «Значит, уже пробовал… Оно и не удивительно, с такой-то сумасшедшей даже на наркоту можно подсесть.» Усмехнувшись собственным доводам, Джонни тоже затягивается, ощущая на кончике языка горький привкус, убирает свободную руку в карман штанов и уходит мыслями обратно в прошлое, пока Рома наслаждался желанной тишиной и покоем, выбросив вечный хаос из головы. Жизнь стала в разы проще, стоило только прийти к нужному человеку, что поймёт без слов или чересчур детальных объяснений. «Тишина всегда была в разы лучше несносного урагана…» Кончики губ дрогнули в лёгкой улыбке, и парень снова затянулся, пропуская в лёгкие убивающий дым и пустыми, до ужаса стеклянными глазами смотря вдаль, желая найти ответы на сокровенные вопросы. И лишь первый, слишком рано сошедший на землю, подобно ангелу, чисто-белый снег, кружась и падая, ярко выделялся среди грязи и скуки, плотно въевшейся в сознание. Но даже он, касаясь дорог, обращался беспорядочной и мерзкой массой.