Не хочу уходить с сожалениями

Жжется. Огонь зажигалки опаляет лишь кончики пальцев, уже давно не принося ни боли, ни облегчения. Мягкие, пушистые, кристалльно чистые и белоснежные крылья же — напротив. Перья раскалённым клеймом вплавляются в его ладони, оставляя метки грешника, видимые только Галлахеру. Шипы на них вонзаются в пальцы, ещё чуть-чуть — и с них потечет кровь, уничтожая возвышенный вид главы клана Дубов перед ним. Но даже и без крови сейчас его идеальный образ полон изъянов. Края расстегнутого, накрахмаленного воротника царапают запястья, дыхание сбилось, а раскрытые крылья, обрамляющие шею узором доверия, покорно расположились в руках повидавшего жизнь бармена. Он как старый пёс, что гнался за своей добычей так долго, что уже и забыл, для чего. Осталось лишь желание обладать, захватить, поймать и прижать к земле, не давая пошевелиться. Но что делать потом? Птичка в его руках такая хрупкая, такая доверяющая, ластится к ладоням, греющим щеки и крылья, и заглядывает золотым взглядом в глаза так пристально, что Галлахер задыхается. Ему ничего не стоит вернуть ладонь к павшей защите воротника и сжать покрепче обжигающую своим светом белоснежную шею, наблюдая, как вслед за хрустом позвонков угасает взгляд и затихает сердце. Или вызвать из глубин Грёз зверюгу, чтобы толкнуть свою добычу в объятия острых глаз, не в первый раз обращающих сознания в голубые лужицы мемории. Ему давно пора было бы это закончить, но… Черт, как его угораздило так влипнуть. Ему было бы гораздо проще, не видь он такого доверия. Он должен был давно претворить план в жизнь и продолжить вести его дальше. Вместо этого Галлахер придвигается ближе, позволяя многоокому солнцу Гармонии опалить себя, и прижимается к чужим губам, вплетая пальцы в пряди седых волос. Одичавший пёс не умеет целовать, лишь коротко и остро кусает, пробуя свою добычу на вкус. Горько. Отравляюще. Жжётся. На белоснежном, идеально вычищенном костюме наверняка останутся невидимые следы от его грязных лап, насквозь пропитанных духом смерти. Как после грешника, прокравшегося на святую землю под покровом ночи лишь для того, чтобы выкрасть образа. Как после грешника, в исступлении вцепившегося в икону и замершего подле лика неизвестного святого, смотрящего на него с любовью и прощением. У него всё ещё остались нож в кармане и острые зубы. И сильные руки, способные угомонить любого монстра, сбежавшего из-за границы Грёз. Ситуация — и план — всё ещё под его контролем. Надо лишь решиться, и… Белоснежная, такая же ослепительно обжигающая, как и весь Сандей, перчатка расстегивает брошь в виде глаза. Края рубашки опадают, не удерживаемые больше тяжёлым украшением, и лишь плотный корсет тёмных перьев не дает ей скатиться с плеч вместе с плащом. Бархат перчатки замирает горячим всполохом на предплечье Галлахера, почти касаясь шрамов. Ему не нужно даже смотреть на них, чтобы чувствовать, как уверенно опирается на него запястье, защищенное перчаткой, и как робко тянутся к шрамам кончики пальцев. Ведь в мире Грёз невозможно получить раны? Все в полном молчании и тишине. Словно сами Шиипе коснулись его разума, прочитав отравляющие мысли и рассказав их своему последователю. Ладонь ложится на оголённые ключицы, почти целиком скрывая их под подрагивающими пальцами, но Сандей лишь приподнимает голову, открывая шею ещё больше. Одно движение, одно сокращение мышц, и трепещущая под его касаниями птичка упадёт сломавшимся золотым соловьём, разбитым жестоким мальчишкой-прислугой. Страшно? Знает ли Сандей, что творится в мыслях Иуды напротив? — Боишься меня? Одними губами, словно даже шепот может спугнуть шуганную птичку, заставить выпорхнуть из рук обратно в небеса, спрятанные за плотным стеклом грёз. Пальцы вонзаются в шею, выискивая пульс. Жилка под ними бьётся быстро-быстро, а сам Сандей коротко сглатывает, облизывая пересохшие губы. Он молчит, не меняя выражения лица, не отстраняясь и не пытаясь освободиться из-под крепкого захвата. Секунды тянутся бесконечно долго, и Галлахер уже готов повторить вопрос, когда Сандей коротко качает головой. — Нет. Бархат перчаток цепляется за щетину Галлахера. Мягко, почти невесомо скользит ниже и касается узла галстука, притягивая. Бесстрашная птичка возвращает острый укус множеством мелких, с каждым новым кусая все дольше и мягче, все наглее отбирая воздух и углубляя поцелуй, все также не обращая внимание на ладонь на своей шее. Одичавший пёс не может придумать ничего страшнее ошейника. Птичка в золотой клетке знает, как сделать так, чтобы мир за её прутьями казался невыносимым.