Не хочу уходить с сожалениями

В Мире грёз мало где можно найти свет настоящего солнца. Многочисленные фонари Золотого мига блестят в фонтанах и реках услады, а Риф потока сновидений освещен меморией, собравшейся в небесах. Галлахер уже давно отвык и от мягких, теплых лучей, и от жесткого, обжигающего пекла, став частью грёз — а вместе с ними и ночи. Его солнце — в золоте глаз напротив, его лучи — расходятся от узорчатого гало, мягким светом забираются под кожу и скрывают шрамы. С каждым разом птичка сияет всё ярче и клюёт всё больнее. С каждым своим появлением в резиденции Дубов Галлахер всё меньше уверен в том, что контролирует всё именно он. Сегодня — последняя их встреча. Сандей уже побывал на другой стороне, и зверюга ему больше не страшна. Как не страшны и месть, и острые зубы, и новые потери. Вытянутые прутья того, что было когда-то золотой клеткой, теперь крепко вплетены в Мир грёз, тонкими нитями готовые вот-вот захватить оставшихся жителей. Клетка разрушена, а вместе с ней и надежда на присоединение Сандея к ним. «Когда сходил Моисей с горы Синая, и две скрижали откровения были в руке у Моисея при сошествии его с горы, то Моисей не знал, что лице его стало сиять лучами от того, что Бог говорил с ним» (Исх 34:29) Сандей знал. Пустые, безжизненные глаза на гало смотрят насквозь, раскалёнными гвоздями прибивая к полу. От былой нежности — ни следа. От его тревожной, но воркующей птички остались только всё такие же мягкие крылья. Острые шипы больше не защищают их, но это лишь ещё один шаг преданности своему Эону. И на ещё один шаг дальше от Галлахера. Всё, что ему остаётся — смотреть на ровную спину, укрытую кристально белым, выглаженным плащом, и заведённую за неё руку. Даже не сжатую в кулак, а ровной ладонью возводящую неприступную стену. Галлахер замирает, не в силах пошевелиться, ослепленный этим холодным, бездушным светом солнца порядка. Долгая погоня сменилась путем в терновую западню, и он сам не заметил, как запутался в ветках от головы до хвоста, а острые шипы вонзились слишком крепко в кожу. Крепче, чем так и не вцепившиеся в добычу клыки. На нотном стане не должно быть лишних знаков, а в идеальном, вышколенном мире, куда стремится ангел, нет места привязанностям и кому-либо ещё, кроме самого Сандея. Особенно тем, кто связан с беспорядком и чужими Эонами. «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего <…>, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас» (Мф 7:6) Наверное, именно это называется отчаянием? Он был неосторожен, брал всё, что давали, шёл напролом к своей цели и в итоге поплатился. Задел гнездо и крыло, укусил сильнее, чем должен. И остался на земле, бессильно наблюдая за упорхнувшей пташкой, щурясь и подслеповато озираясь под полуденным солнцем в поисках её следов. — Даже не повернёшься? Собственный голос звучит чуждо, хрипло. Во всей Пенаконии нет места ближе к раю, чем возле почти вознесшегося ангела. Вот только в раю нет места для таких, как Галлахер. Сандей оборачивается. Молча. Смотрит поверх, на ощупь расстегивая брошь на груди. Секунда — и украшение остаётся на тумбе вместе с плащом, забирая за собой и один из безжизненных, осуждающих взглядов металлических глаз. Но легче не становится. Мягкие крылья скрывают края гало, и Галлахеру, наконец, удается поднять голову и рассмотреть лицо. Золотое солнце блестит в радужке, но ни сочувствия, ни сострадания не осталось за этим блеском. Сандей смотрит прямо, с вызовом, с ненавистью человека, повидавшего и потерявшего слишком многое, уверенного в своем пути. Пусть потерянное и возвращено, но причина всех его бед одна. Галлахер. Причина всех его потерь одна. Галлахер. Причина всех его сомнений одна. — Ты ведь пришел за этим, да? Все та же бархатная перчатка привычным движением отодвигает край воротника, оголяя искусанную шею. Галлахер не сдерживался ранее, вцепляясь почти до крови, хватаясь до синяков, но ни разу не преступая черту дальше расстёгнутой рубашки и края иссиня-черных крыльев, сложенных вокруг пояса. Взгляд скользит по отметинам, рассыпанным алыми подтеками по белоснежной коже. — А ты нет? У нас всё ещё осталось время. У него всё еще остался нож в кармане. Сандей подходит ближе, становясь почти вплотную. Глаза в глаза, вся радужка — как на ладони за широко раскрытыми веками. Пристально, слишком пристально, даже глаза зверюги не так пугающи. Он не может пошевелиться под этим взглядом, не может отодвинуться или спрятаться. Не может дотянуться и коснуться крыльев, вплести пальцы в волосы, сделать что угодно, чтобы повлиять на этот взгляд. И острые зубы. Сандей тянется к галстуку, резким движением притягивая к себе за затягивающийся узел. Удивление сменяется хрипом, и Галлахер вынужден жаться к ладони, с трудом втягивая воздух. Два пальца в белой перчатке поддевают край галстука, ослабляя хватку — но лишь на пару коротких вздохов, и снова затягивают еще крепче, заставляя дышать через раз, сжавшись и одним взглядом умоляя отпустить. И сильные руки, способные угомонить любого монстра, сбежавшего из-за границы Грёз. Ему ничего не стоит вырваться. Ничего не стоит перехватить чужую руку и зажать в кулаке, наблюдая за бессильными попытками вытянуть её обратно. Но он только чуть слышно скулит, напоминая поломанной птичке о том человеческом, что осталось внутри. Сандей склоняет голову набок, с нажимом проводя большим пальцем по белоснежной шее и улыбается насмешливо, не сменяя пустого взгляда. Рубиновые всполохи разбегаются вслед за прикосновением. Где-то там, за горем, уверенностью и страхом, всё ещё остались тихие нотки его птички, но где?.. Галлахер смотрит в холодные, почти мертвые глаза преданно и мягко касается крыльев, крепкой защитой обернувшихся вокруг тела. Сандей коротко вздрагивает, почти отдергивается, перья встают дыбом и край галстука выпадает из пальцев. Но Галлахер не заходит дальше, держа старое обещание. Пальцы, пропахшие алкоголем и смертью, осторожно проводят по крыльям около лица, отодвигая их от шеи. — Можно? Он ждёт ответа как команды, замерев совсем рядом, чуть-чуть не касаясь собственных оставленных следов. Вместо ответа — короткий, потерянный кивок и легкие, почти невесомые ладони на плечах. Старый пес не умеет целовать. Не умеет прощаться и выражать привязанность и доверие. Но хорошо умеет зализывать раны. Он проходится языком раз за разом вдоль нежной шеи, осторожно, насколько может, позволяя себе касаться только губами и пряча зубы. Ненадолго отрывается, больно кусая себя за внутреннюю сторону щек, заставляя остановиться, не заходить дальше, не ранить ещё больше. Прижимается покрепче и продолжает виновато вылизывать пораненную шею, пока птичка в его руках не начинает мелко дрожать. Под языком коротко и часто бьется жилка, чужие пальцы судорожно хватаются за ткань жилета, а сам Сандей почти висит на нём, не в силах больше держаться на ногах. — Ты взял на себя слишком большую ношу, птенчик. Сбитое дыхание на мгновение прерывается, и Сандей издает тихий смешок. — Знаю. Он даже не собирается спорить — какой смысл держать фасад перед тем, кто уже залез так глубоко под кожу. Перед тем, кто знает его так хорошо? — Однажды она тебя убьёт. И будет не так милосердна, как я или зверюга. Никаких грёз. Тебя будет ждать смерть в пустоте и она будет гораздо болезненней, чем тот острый хвост. — Знаю. На мгновение, всего на мгновение его голос ломается, и он позволяет себе секунду слабости, пряча лицо в изгибе шеи Галлахера. Тот лишь вздыхает, задумчиво проводя пальцами меж лопаток, там, где до сих пор осталось напоминание о прикосновении Смерти. Пусть и не по-настоящему. Шрам чуть заметно светится, видимый сквозь всё ещё накинутую темную рубашку, переливаясь схожим блеском с шрамами Галлахера. Он молчит, давая Сандею чуть больше времени, делая вид, что не ощущает двух влажных пятнышек на своей шее. Кто бы мог подумать, что золотая клетка вместе с диковинным соловьем будет разрушена стремлением к лучшему миру, а не адской гончей с другой стороны грёз? — Мы с тобой встретимся ещё раз. Ты увидишь меня во сне и всё снова будет… хорошо. Ложь сладкая, как фонтаны услады в золотом миге. И такая же эфемерная. — К тому моменту я буду уже мертв. А если даже Мир грёз будет милостив к выдуманным сознаниям, то это будем не мы. Я встречу тебя. В прекрасном, волшебном сне, о котором даже не буду догадываться. А ты… — Останусь вне этого сна. — Именно. Они молчат долго. Очень долго. Светлые крылья неспокойно подрагивают, щекоча пушистыми перьями лицо Галлахера, но тот спокойно стоит, поддерживая своего ангела за спину, не давая упасть или пошатнуться. Наконец, Сандей поднимает голову, быстрым движением перчатки вытирая чуть заметные полосы на щеках. — И ты меня отпустишь? — Да. Если ты не сомневаешься и уже решился, то… это твой путь. Я не в праве останавливать тебя, если ты сам этого не хочешь. Его глаза снова тёплые, как закатное солнце, и Галлахер не может сдержать улыбки, ловя маленькие крылья в свои ладони и распушивая белые перья. Его птичка снова здесь. Хоть им и предстоит скоро расстаться. У них всё ещё осталось немного времени. Сандей не любит беспорядок и грязь. Любой недочёт в одежде — и для неё остаётся лишь одно место: в мусорном баке. Перчатки, пропитанные слезами и кровью, всё равно пойдут на выброс, и он уже пытается незаметно стянуть их за спиной. Но Галлахер знает. Все слабости и особенности птички записаны в памяти единственным сокровенным воспоминанием, скрытым от Энигматы, греющим сильнее любых зажигалок. Если нет будущего, а прошлое скоро станет иллюзией, то что остаётся в настоящем? Короткое объятие — и рука поймана в цепкий хват. Галлахер держит крепко, но одно движение — и он готов разжать пальцы, отпуская и освобождая. Недоуменный взгляд пересекается с пристальным, и он самым кончиком языка касается запястья, вылизывая пространство вдоль бьющихся венок. Проводит сильнее, забираясь под край перчатки, зубами медленно стаскивая ту с руки. Он прерывается лишь на то, чтобы мягко прикусить открывшуюся кожу и полюбоваться эмоциями на лице Сандея. Ужас и удивление сменяются смущением, и Галлахер хищно скалится, ластясь к тёплой руке. Окончательно стянув перчатку, вбирает пальцы в рот, почти дотягиваясь ими до горла, и, не обращая внимания на выступившие слёзы, языком проходится по всей ладони. Лицо Сандея расцветает пунцовым, а крылышки у шеи неловко подрагивают, тщетно стараясь скрыть румянец. Галлахер выпускает пальцы, напоследок прикусив подушечки и лишь довольно улыбается, наблюдая за сотворённой реакцией. — Не хочу уходить с сожалениями, знаешь ли. Розовый румянец смущения сменяется бледностью — и снова румянцем, но Сандей молчит, так и стоя с вытянутой ладонью, переводя взгляд то на Галлахера, то обратно на собственную руку. Сердце пропускает пару ударов, пока он выискивает в глазах напротив следы холода. Неужели перестарался? Осторожно, словно боясь обжечься, Сандей проводит языком по запястью и пальцам, там же, где чуть ранее был Галлахер. Тихо и долго выдыхает, на мгновение прикрыв глаза, и, оставив ладонь у рта, смотрит смягчившимся, почти жалобным, взглядом. Этот жест вгоняет Галлахера в ещё большую краску, чем всё то, что он делал сейчас сам. Он готов вот-вот коснуться подрагивающих светлых крыльев, нерешительно пытающихся спрятать лицо, когда птичка сама касается его рук, крепко сжимая их и кладёт на тёмные, жёсткие перья, сложенные вокруг пояса идеальным корсетом. — Я… тоже. Пауза — и крыло медленно сдвигается, открывая нижний край рубашки и подрагивающие от напряжения мышцы живота. Сандей тянет его за ладони, чуть заметно, больше направляя, чем действительно перемещая, и кладёт их себе на бедра, нервно кусая губы. — Не хочу уходить с сожалениями.