Не хочу уходить с сожалениями

Светлые, почти седые волосы разметались по шелковым простыням, гало аккуратно сложено на тумбу около, и там же оставлены вещи. Свет луны очерчивает силуэт Галлахера, нависшего сверху, мягкие блики лежат на краях рубашки, отражаются на бляшках бесконечных ремней на теле, отвлекая от лица в тени. Слишком близко, слишком непривычно. Чужие руки, полные шрамов, так бесстыдно изучают его тело, медленно, постепенно, забираясь всё дальше, заставляя жмуриться и кусать губы от удовольствия. Замирают и задерживаются там, где сбивается дыхание, где сердце стучит так громко, что короткие, отрывистые вздохи почти не слышны. Единственный его шрам — место, где Смерть насквозь пронзила грудь своим острым хвостом. В темноте комнаты он мерцает чуть заметным голубым, перекликаясь с мягким розовым свечением на предплечьях Галлахера. Свет расходится от ладоней, такой слабый, но видимый даже через светлые перья, скрывшие лицо. Ему неловко, хочется спрятаться, хочется взять эти руки в свои и направить их самостоятельно — но вместе с тем так будет ещё хуже, ещё неправильней. Перед выходом из дома приличный человек должен убедиться, что у него подобающий вид вплоть до последней детали. Галстук расположен строго по центру, рубашка аккуратно заправлена и не видна из-под жилета, а стрелки на брюках выровнены с носами туфель. Каждый шаг должен быть рассчитан, чтобы не оступиться, не наступить в лужу, не споткнуться об камень. Любое взаимодействие — идеально и продуманно заранее, любая фраза — отрепетирована в голове, от слов до интонаций. Ни единого изъяна в строгой, возвышенной картине главы клана Дубов. Здесь же… Если убеждаться в подобающем виде на людях неприлично, то как можно назвать то, когда подобающего вида даже и нет? Нет ни привычной одежды, скрывающей тело плотными слоями, ни светской беседы, лишь шершавые ладони, то мягко оглаживающие бедра через ткань, то осторожно сжимающие шею, заставляя хрипло постанывать. Мягкое мерцание в темноте лишь сильнее подчеркивает собственную наготу и беззащитность, невозможность держать всё под полным контролем и точно знать, как действовать и как реагировать. Сандей поворачивает голову, в очередной раз пытаясь спрятать лицо под светлыми крыльями, и жмурится, не зная, что ему делать. В голове — сотни и тысячи мыслей: как ему вести себя сейчас? Что он должен сделать в ответ? Достоин ли будет он вести людей завтра, если сегодня, если сейчас он сам — в чьих-то руках? Тёмные перья подрагивают, вторя беспокойству, медленно возвращаясь на столь привычное для них место, корсетом складываясь вокруг пояса. Как он появится в таком виде перед своим Эоном? Правильный ли он сделал выбор, ответив, доверившись? О скольких решениях ему суждено сожалеть? Между ним и настойчивыми ладонями — осторожная стена крыльев, сложенных вокруг владельца так крепко, что ещё чуть-чуть, и он начнёт задыхаться. Что, если Галлахер увидит край левого крыла, осторожно скрытого под другим, или… — Хей… всё в порядке? Голос тихий, но тут же выдергивает Сандея из мыслей. Он кивает. Этого должно быть достаточно. — Не видел такой нерешительности, когда хвост твоего питомца проткнул мой костюм и пару рёбер. Сандей отодвигает руками крылья, с трудом отцепляя их от себя, и резко прижимает к кровати, почти заталкивая под спину, чтобы те больше не мешали. Перехватывает ладонь, было потянувшуюся к щеке, и возвращает её на живот, резко выдыхая от случайного касания собственных, почти ледяных пальцев. Прикрывает глаза, стараясь сосредоточиться на ощущениях, но… Галлахер ничего не делает. Вместо этого Сандей слышит вздох. Чуть заметный шорох простыней — и тёплые ладони касаются лопаток, подтягивая к себе, помогая сесть и уткнуться лбом в плечо. — Злая птичка, клюётся и жжётся сильнее любого огня, да? Сандей молчит. Ему нечего на это ответить, слишком сложно переплелись чувства и эмоции, застарелые обиды и новые тревоги вместе с ответственностью за будущее. Стоит ли ему отступить сейчас? Сказать, что всё это было плохой идеей, уйти и умыться, позволив Галлахеру самому решать, оставаться или нет? Или, наоборот, сосредоточиться, продумать все варианты, как срабатывало всегда, как помогало и не давало осечек? Но нет, с Галлахером такое не пройдёт. Может быть, раньше, когда ещё была точная грань, когда была неизвестность… Как он мог быть настолько спокойным даже перед глазами Смерти? За спиной тихо лязгает металл и шеи касается опаляющее тепло. Перед ним словно снова острый хвост, торчащий из собственной груди, украшенный безучастными глазами с стекающими с них слезами мемории. Шрам горит, пальцы почти вгрызаются в лопатки, но вместо острой боли — лишь горький дым, окутывающий обоих. — Дыши. Голос жёсткий, почти командующий, но Сандей не слышит, уставившись в одну точку. Секунда — и чужая ладонь твёрдо ложится на подбородок, удерживая, не давая отвернуться. Большой палец мягко нажимает на нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот, и его утягивают в поцелуй, полный сигаретного вкуса. Остатки дыма касаются горла, и он закашливается, почти до слёз, стряхивая наваждение и оцепенение. — И что это было? — Первый затяг. Чтобы ты привык ко вкусу. Второй — сделаешь уже сам. — Зачем? — Выжечь сожаления. Мысли, как и воспоминания — очень хрупкая вещь. Но если вторые можно стирать только детям Фули, то с навязчивыми мыслями справится и дым Энигматы. Обжигающий светлячок сигареты танцует совсем рядом с зубами Галлахера, притягивая взгляд. Ему ничего не стоит сейчас встать, затушить сигарету и выгнать офицера Гончих из резиденции. Тот не будет сопротивляться и даже не выразит никаких эмоций по этому поводу, оставив Сандею его путь, не мешая и не останавливая. Но всё же… Он уже связан с Порядком и Гармонией. И уже предал обеих. Что страшного будет от короткого прикосновения к пути Энигматы? Галлахер затягивается. Сигарета касается губ, на мгновение освещая скулы. От глубокого вдоха его грудь поднимается, заставляя оставшиеся ремни натянуться, врезаясь в кожу. Он выдыхает горький дым в лицо, и в глазах отражается азартный блеск тлеющего огня. — Ну, что скажешь? Сандей сглатывает, и, коротко облизнув губы, кивает. — Я согласен.

***

Спиной к обнаженной груди, ещё ближе, чем раньше. Острыми, бледными лопатками Сандей касается чужой кожи, украшенной шрамами и рубцами. Сидит на коленях и вжимается ближе, откинув голову на плечо Галлахера. Щетина царапает шею, но всё внимание — на заветном огоньке, застывшем совсем рядом. — Втягивай медленно. Будто что-то пьешь. Шёпот так близко, что по коже бегут мурашки. Большой палец с мизинцем удерживают подбородок, огонёк пляшет совсем близко к лицу, но Сандей доверяет. Галлахер не обожжёт его, скорее сигарета потухнет, пополнив и без того бесчисленное количество шрамов на предплечье. Губы подрагивают, и он почти умоляюще проходится короткими поцелуями по пальцам с таким близким спасением. Пока, наконец, не, хватается зубами за сладкий фильтр, медленно втягивая в себя дым. — Умница. Быстро учишься. Дым стекает в горло, раздражая его с непривычки, но Сандей сдерживает кашель, полностью уйдя в слух, стараясь следовать вниманием за Галлахером. — Ты должен чувствовать его здесь… И теперь — здесь… Пальцы свободной руки медленно касаются шеи, опускаясь всё ниже. К рёбрам. К животу. Тело дрожит, отзываясь на прикосновения, поддаваясь ближе, стараясь поймать больше. Но Галлахер неумолим и касается лишь кончиками пальцев, заставляя изнывать. Заставляя желать большего. Ладонь прижимается к нижней части живота, почти на границе с бедрами, коротким движением оглаживая подвздошную кость. Огонёк перемещается обратно к зубам Галлахера, и рука, раньше державшая сигарету, теперь ложится на шею, широким, но осторожным движением сдавливая её. — И задержи дыхание. Насколько можешь. Три громких удара сердца, отдающихся в ушах. Сандей послушно задерживает дыхание, выгибаясь в спине, не в силах сидеть спокойно. — Теперь вдохни ещё немножко… И можешь выдыхать. Горло отпускают, оставшись теплом пальцев на ключицах, и он судорожно вдыхает, насколько ещё позволяют лёгкие. Замирает на долю секунды, позволяя кислороду перемешаться с дымом, растворяясь в ощущениях. И выдыхает, с тихим, дрожащим стоном вжимаясь в тело Галлахера всем собой, хватаясь за его предплечья и отчаянно жмурясь. В голове — приятная пустота, и он, в попытках прочувствовать ещё больше тепла, ещё больше касаний, уже не напоминающих о смерти рук, ерзает на месте, крепко удерживая ладони, полные шрамов, около себя. — Ч-чёрт, птичка, ты… Тихая ругань переходит в ответный стон, и Галлахер утыкается лбом в спину, тщетно пытаясь отдышаться. Но Сандей не даёт ему времени, снова подаваясь назад и выбивая ещё один стон, хриплый и отчаянный. Оборачивается и тянется к лицу, утягивая в очередной поцелуй, дыша коротко, цепляясь за плечи так, будто Галлахер вот-вот пропадёт. И тихо, но горячо шепчет, пристально смотря в глаза потемневшим от возбуждения взглядом. — Ещё. — Сигарет или… — Всего. Дважды Галлахера просить не нужно.

***

Чужие ладони растекаются по телу, опаляя горячими касаниями, остающимися гореть на коже. Светлые, почти седые волосы разметались по шелковым простыням вместе с широко раскрытыми крыльями. Тихие и нежные стоны перемешиваются с хриплыми ругательствами, шея — и ключицы, и грудь, и даже бедра, все покрыто нежными укусами, темно-красными всполохами разошедшимися по коже. Пальцы вплетены в прядки разлохмаченного хвоста, и с каждым движением Галлахера от низа живота разбегаются мурашки. Светлые перья чуть-чуть прикрывают лицо, больше скрывая румянец горящих щёк, чем пряча глаза. Золотистый взгляд прикован к хитрым, тёмным глазам, взирающим из-под упавших на лицо волос, и Сандей тянется за поцелуем. И ещё одним. И ещё. Пока в очередной раз не падает на простыни, сжимая их в кулаках, мелко дрожа от удовольствия и поджимая пальцы на ногах. Тихий шёпот обжигает ухо, рассказывая, что с ним собираются сделать дальше — и как он будет себя чувствовать и вести, какие стоны он будет издавать, как он будет выглядеть и что будет ощущать владелец этого тихого, но такого настойчивого голоса. Одних только описаний Сандею хватает, чтобы сжаться, поскуливая, остро вцепляясь зубами в плечо и подаваясь бёдрами навстречу. Мантрой перемешивая сплошные «Ещё» и «Да», раз за разом доверяя себя в такие родные руки, больше не отдающие духом смерти, падая на ладони и прогибаясь в спине навстречу Галлахеру. У них осталось не так много времени, чтобы выжечь все сожаления.

***

Наутро Сандей проснётся в своей резиденции, аккуратно укрытый чистым и свежим одеялом. Около кровати — один из его многочисленных одинаковых костюмов, вытащенный чьими-то руками из шкафа и сложенный на стул. На рубашке — написанная небрежным почерком короткая записка. «Оставил в кармане твоего пиджака небольшой ключ. На случай, если». Он не перевернёт её и не попытается найти продолжение фразы. Но всё же наденет предложенный пиджак, хоть и не заглянет в карман. Записку, аккуратно сложенную вчетверо, Сандей спрячет между деревяшками в камине, но это излишне — она сама по себе сгорит, как только он уйдёт, уничтожив и надпись, и обратную, совершенно чистую, сторону. Поправив гало и глаз-застежку, он вздохнёт и крепко закроет дверь. Вряд ли он ещё когда-нибудь сюда вернётся. Сегодня — и до конца его жизни — его ждёт большое дело. И новый мир. В котором нет места для сожалений и старых привязанностей.