hit it until you break it

Авантюрин рассматривает черную широкую полоску, плотно обхватывающую шею. Дизайн минималистичный, просто кусок кожи — без рисунков, заклепок и шипов. Только срезы запаяны, чтобы не растрепались и не натерли горло при резких рывках за поводок или цепь, для которых предназначено кольцо по центру. Авантюрин подкидывает его указательным пальцем, играясь. Может, он все же напридумывал лишнего? Для Дока эта безделушка наверняка не более чем очередной пункт из списка «что стоит попробовать». Проблема в том, что для Авантюрина все совсем не так. Разбитые колени после падения с велосипеда. Подобранный на улице бездомный кот с грязной шерстью и тоненьким писклявым голосом. Полубезобидные-полусерьезные потасовки со старшими братьями и сестрами. Лучезарная улыбка матери по возвращении с работы. Спонтанная шалость вроде порезанных занавесок или разведенного в доме мини-костра в блюдце и обязательно следующий за этим выговор, если не наказание. Что-то такое называют люди, когда их спрашивают о первом воспоминании. Редко встретишь того, кто скажет: «Помню ругань родителей, разбитые тарелки и кровь на осколках». Потому что негативное прячется защитными механизмами психики в дальний ящик памяти и опечатывается титановыми цепями, закрепленными десятками замков всех типов. Или же человек мастерски скрывает правду из псевдолучших побуждений, например, чтобы не выдать свою травму, не получить запоздалое мерзко-натужное сочувствие, не выбиваться из нормального общества. Первое воспоминание Авантюрина — сырой заплесневелый подвал и лязг цепей. Совсем не воображаемых, а настоящих. Длиной около полуметра, покрытых тонкой коркой ржавчины. Она отходила по краям острыми засечками, оставляющими неглубокие саднящие порезы на ладонях, если сжать слишком сильно в попытке выдрать крепление вбитое в стену. За такое после ругали — отключали обогреватель, лишали еды и воды, морили одиночеством. Едва ли последнее было чем-то мучительным — отсутствие людей равно отсутствию сальных взглядов и липких прикосновений, неприятных уколов и провалов в темноту, из которой выплываешь на волнах боли. За пределами этого подвала цепи не исчезали — одни сменяли другие. Крепились к точно такому же ошейнику, как на нем сейчас. Служили поводком для шавок, подобранных с улицы и облагороженных воспитанием своего хозяина. Были знаком отличия, принадлежности, поводом для гордости. С теми, у кого его не было, обращались гораздо хуже. Для Авантюрина ошейник — символ двусторонней привязанности. На одном конце поводка собственность, на другой — человек, который ее в той или иной степени бережет.

***

— Сейчас? — спрашивает Авантюрин. — Нет, завтра, — сарказм Келуса льется из динамика телефона. — Вообще-то, я уже у твоего подъезда. Вот набираю номер квартиры. Слышишь? Открывай быстрее. Звонок заканчивается. Авантюрин хлопает по крану и вытирает воду с остатками моющего средства кухонным полотенцем. Домофон надрывается надсадным пиликаньем. Авантюрин не спешит открывать. Находит в гостиной брошенный здесь когда-то свитер с высоким горлом и натягивает поверх растянутой футболки. Волосы, электризуясь от трения, слабо потрескивают, слипаются и приклеиваются к лицу. Он взбивает их пятерней, приводя несуществующую прическу в еще больший хаос. — Я буквально на пару минут. Приспичило, — оповещает о причинах своего появления Келус, ловко сбросив обувь и рванув в сторону туалета. Авантюрин облокачивается на стену в прихожей, не уходит, потому что все равно скоро закрывать дверь. Изучает свои ногти — в воображении проскакивает образ Искорки. Кутикула наросла, на указательном и среднем правой руки заусенцы. Сделать бы маникюр на неделе. Парафиновая ванночка тоже кстати — тыльные стороны ладоней огрубели от сухости. — А ты чего так тепло одет? Заболел? — Келус резко хлопает по спине, выбивая весь воздух из легких. — То-то я думал, почему так хреново выглядишь. — Да вы все сговорились, — стенает Авантюрин, закатывая глаза. — Не понял, — хмурится Келус, почему-то не собираясь проваливать, как заявлял раньше. — Начальница сказала то же самое недавно. Забей, — отмахивается Авантюрин и кивает на дверь. — Ты вроде уходил. — Не угостишь друга кофейком? — Кончился. — Чаем? — Его здесь не пьют. — Водой? Авантюрин сдается. — Иди на кухню. Келус победоносно вскидывает кулак в воздух и вприпрыжку несется по коридору. Ему почти тридцатка, а по поведению — подросток с пышным букетом из юношеского максимализма, пубертатного язвления и инфантильного торга. — А говорил, что кофе нет, — бурчит Келус, когда на стол перед ним приземляется кружка с коричневой водянистой бурдой из пакетика «3 в 1». — Это, — Авантюрин одаривает дешевое пойло красноречивым взглядом, — нельзя так называть. — Глупости, — фыркает Келус и делает глоток, после вытирая осевшие в уголках губ шальные капли рукавом толстовки. Когда-то Авантюрин считал подобные мелочи чем-то милым. Много же утекло с тех пор. — Между прочим, это было вкусней, чем твои модные арабики, колумбии и гондурасы. — Ну да, — хмыкает Авантюрин, забираясь с ногами на противоположный стул. Штанины поднимаются выше щиколоток, и он подтягивает носки, прикрывая бледно-розовые следы от перетягивания веревками. На случай, когда не получается выбраться на еженедельную сессию, он выучил пару обвязов и практиковал шибари дома — просто чтобы попуститься. — Рассказывай, — безапелляционно требует Келус, как никто другой зная, против чего у Авантюрина нет приема. — Давно ведь знакомы. Очевидно же, что у тебя что-то случилось. — Говорит человек, который буквально только что думал, что я болею, — едко напоминает Авантюрин, устраиваясь подбородком на коленях и обхватывая их обеими руками. — Не вижу противоречий. «Что-то случилось» — это что угодно, от простуды до разбитого сердца, — вскидывает палец к потолку Келус, словно этот жест подчеркнет глубину его жизненного опыта и познаний. Как бы не так. — Просто устал. — Завал на работе? — Если бы. — Можно конкретнее? — Устал от неопределенности.

***

Предплечья трясет от долгого статичного напряжения, и книга, зажатая между ладоней, как в подставке, ходит ходуном. Док медленно моргает — удивительно, как взмахи ресниц беззвучно передают его настроение. Авантюрин нервно сглатывает и крепче впивается пальцами в обложку, кажется, четвертого тома «В поисках утраченного времени» Пруста. — Даже с элементарной просьбой справиться не можешь. Док выхватывает роман и отбрасывает его куда-то — Авантюрин не следит за направлением, не смея отводить взгляд. Уже пустые, руки замирают в прежнем положении, согнуты в локтях и вытянуты вверх. Их прошивает судорогой, которую не останавливают стиснутые кулаки. — Ты хоть на что-то годен? — обманчиво ровно интересуется Док, поднимаясь с дивана и выходя из поля зрения. Обернуться — значит расстроить его. Ответить — значит разочаровать его окончательно. Сейчас правильно — прогнуться в пояснице, вскинуть бедра и призывно повилять задницей. Колени разъезжаются в стороны, и Авантюрин заваливается на пол. Вибрация анальной пробки разгоняется, усиливается на несколько уровней. Приятно до расслабления мышц. — Никчемный. Оскорбление — удовольствие сильнее, чем от стимуляции простаты. Искрит по всему телу. Ярко, жарко, неописуемо хорошо. Хочется услышать еще, чтобы ни секунды тишины, чтобы пулеметная очередь уничижительных эпитетов и развернутых комментариев, чтобы изрешетило. — Может, стоит от тебя избавиться? — размышляет вслух Док. Стук каблуков ботинок перемещается в пространстве. Отдаляется, звучит левее, правее, приближается — циркулирует по кругу. — Хотя сомневаюсь, что кто-то справится с твоим воспитанием, если я не добился никакого успеха. Авантюрин скулит. Тонко, жалобно и негромко — сквозь закушенную губу. Четкие смыслы отдельных слов не откладываются в голове, но они странным образом пробуждают абстрактное нечто из небытия. Никакой конкретики — ни лиц, ни мест, ни событий. Бестелесный призрак прошлого, ощущение, оплетающее склизкими щупальцами и утягивающими в пучину. Из нее выдергивает хлестким ударом стека четко между лопатками. Авантюрин перекатывается на спину вопреки инстинктам самосохранения — обнажает более уязвимые места. Кожаный наконечник поочередно легко шлепает по щекам, приводит в чувство и заставляет сфокусироваться. Док присаживается рядом на корточки. Вздергивает за кольцо ошейника, отчего кожа врезается в заднюю часть шеи. Свободной рукой с нажимом проводит по члену, в уретре которого красуется аккуратный зеленый шарик-наконечник плага. Глаза мутно слезятся от переизбытка — чувств, ощущений, эмоций. — Вижу, тебе понравилась идея.

***

— Зачем это, если вы мне отказали? Авантюрин лежит ничком на ковре, раскручивая над собой за пряжку ошейник. Док неспешно складывает использованные девайсы на отдельный столик для последующей дезинфекции. Он медлит с ответом. Вообще с какой-либо реакцией. Авантюрин заинтересованно приподнимается на локте. — Подумал, тебе понравится, — наконец, произносит Док, сосредоточенно обтирая руки влажной антисептической салфеткой. — И все же он личный, а не местный. Док бросает нечитаемый взгляд в его сторону. Значение размыто между «мне без разницы, что ты думаешь» до «проваливай быстрее, ты не последний клиент». Авантюрина это забавит и бесит в равных пропорциях. Он глупо хихикает, прижимая ошейник к располосованной груди. — Ладно, мне правда понравилось. Ношу его дома, не снимая. Диапазон значений расширяется. Добавляется еще несколько: «так и знал», «мне это льстит».