Арамис. Зов Крови

Сон обрушился на Свеу липкой, гнетущей тишиной. Ворочаясь на постели и мучась от головной боли, Свеа видела перед глазами нечто, чему невозможно дать объяснений. В полумраке полуразрушенного храма сидел неизвестный мужчина. Величественные своды, когда-то расписанные ликами святых, теперь зияли провалами облупившейся штукатурки. Пыль, как саван, укрывала обломки скамеек и остатки витражей. Сквозь прорези в крыше пробивались тусклые лучи солнца, расчерчивая пространство полосами света и тени. Запах сырости и плесени душил. С губ незнакомца срывался едва различимый в гулкой тишине шёпот, руки дрожали то ли от холода, то ли от страха. У его ног стоял странный ларец, окованный почерневшим металлом. На ларце крышке поблёскивали руны, а замочная скважина расцарапана и едва не вырезана. Рядом с ларцом валялась Книга Апокалипсиса. Что-то в наклоне головы и дрожащих руках, маниакально касающихся ларца, было знакомо Свее. Это был её прадедушка. Гранитовые глаза Шона Мендерса открылись, когда из кармана грязного пальто он достал складной нож. Отполированное лезвие зловеще блеснуло в тусклом свете. Кровь ударила в нос, когда Шон Мендерс нанес себе глубокий порез на руке, вырезая треугольник. Кровь, густая и черная, хлынула из раны, орошая древний ларец. Каждая капля впитывалась в почерневший металл, заставляя руны на крышке мерцать. Казалось, что еще мгновение, и крышка ларца откроется, а оттуда вылезет нечто. — Абсолют, прими мою жертву! Прости меня за то, что я впустил в мир зло! На молитву Шона унизительно смотреть. Это не человек, а лишь жалкая измученная тень. В отчаянной попытке искупить содеянное, Шон продолжал возносить молитвы. Свеа сжимала кулаки и вонзала пальцы в кожу, пытаясь досмотреть картинку, которая начинала медленно расплываться перед глазами. И как по волшебству Шон вновь открыл глаза и будто осуждающе посмотрел прямо на внучку. — Мои руки будут по локоть в крови. Я с ума сойду. Наследник мой с ума сойдет. И всякий с ума сойдет, кто... — Шон перевел взгляд на книгу, затем снова на портрет Абсолюта. — Кто коснется рукой этой отравы. Я зашёл далеко и не имею силы вернуться. Апокалипсис начнется. И я умру первым. Тьма, выпущенная на свободу, уже не отступит. Внезапно Свеа дернулась. В дверь храма ломились люди и взывали Шона покинуть убежище. Однако мужчина не намеревался сдаваться. Душераздирающая исповедь засим была закончена. Словно одержимый, Шон схватил книгу и, прижимая ее к груди, как новорожденного ребенка, ринулся прочь. Не обращая внимания на оглушительные удары в дверь, Шон скользнул в полумрак бокового нефа. Никому не забрать книгу. Никто не повторит ошибку Шона. Шон побежал по скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж — туда, где когда-то пел хор. Ступени угрожали обрушиться под весом, но Шон не сбавлял темп. Добравшись до второго этажа, он оглянулся. Снизу доносились приглушенные крики и лязг железа. Дверь, казалось, вот-вот рухнет под натиском одержимых. Шон подбежал к узкому окну, выходящему на задний двор храма. Без колебаний он распахнул окно настежь, впуская в помещение свежий воздух и запах прелой листвы. Зажмурившись от страха, Шон перекинул ногу через подоконник, готовясь к прыжку.

***

Проснулась Свеа без рывка, крика и холодного пота, как будто кто-то быстро вытащил её из сна и вернул в реальность. Глаза девушка открыла медленно, как бы нехотя. Лицо оставалось каменным, будто всё увиденное было не сном. Она сбросила тряпьё с ног и коснулась пятками ковра. К ворсу прилипла пыль, сажа и что-то похожее на стекло. Свеа положила ногу на ногу и стряхнула грязь с розового носка и дотянулась до ботинок. Раньше в этой комнате дедушка Свеи любил читать книги и смотреть в окно, покачиваясь в кресле-качалке. Он признавался, что эту комнату и любил отец Свеи, ведь здесь было тихо, всегда свежо и никогда не пахло кухонным дымом. Только книги, плед с оленями и легкий скрип дерева под ногами. Кресло-качалка, покрытое пылью и тряпками, застыло в ожидании своего хозяина, который уже не придет. Из окна вместо сада открывался вид на выжженный квартал, где деревья качались на ветру. «Это кресло здесь еще с момента, когда был жив Шон. Когда настанет Судный День, останется ли это кресло в разрушенном доме? Может быть, прямо сейчас на нем сидит призрак кого-то из моих предков и наблюдает за происходящим на улице? Смотрит на этот серый, выцветший пейзаж, где все живое вымерло или спряталось под землю. Где каждый день как после похорон. Если в этом мире существуют всадники Апокалипсиса, демоны и ангелы, то бесформенные призраки — подавно». Свеа накинула на плечи пропахшее гарью пальто, на котором ещё остались пятна крови. Из внутреннего кармана пальто Свеа нащупала зажигалку. Проверила — искра была. Значит, день начался не худшим образом. На локте пальто снова полезла нитка, и уже в третий раз. Свеа машинально натянула ее, оторвав. Еще чуть-чуть, и по шву снова пойдет дыра. Девушка чиркнула зажигалкой. Прямо над тканью, не колеблясь, она аккуратно прижгла торчащий край. Пахнуло паленым, но нитка свернулась, и больше не угрожала разойтись. За окном в это время один выживший отстреливался от гнилокрылого и бежал, крепко держа в одной руке пакет с продуктами. Гнилокрылый рычал и рвался вперед, мотая головой, пытаясь настичь человека. Выживший рванул за угол дома и исчез из поля зрения, а за ним послышался треск. Вскоре гнилокрый испустил последний вздох и лопнул. Покончив с приготовлениями, Свеа спустилась на первый этаж. В гостиной ее настиг терпкий аромат сухих пайков и ягодного чая. На журнальном столике возле камина стояло четыре пакета с продуктами, и среди них было много искусственной пищи и литровых бутылок с водой. У одного пакета порвались ручки, отчего он был завязан. В соседней комнате кто-то кашлянул. Потом послышался скрип, словно кто-то рвал бинт. Через несколько секунд раздалось резкое шипение и громкая нецензурная брань. Пройдя на цыпочках до источника звука, Свеа заглянула в щеколду. На кровати лежал Леон, стискивающий в зубах марлю, пока бессмертный-доброволец старательно промывал и перевязывал ему рану. Леон хмурился и тяжело дышал. Руки добровольца дрожали, но он не отпускал бинты, не давая им ослабнуть. Свеа ощутила, как в груди у нее стало тесно. Это ведь она ранила Леона! Все это вина проклятого ларца, что искусил девушку и едва не привел к непоправимым последствиям. Свеа ушла вглубь гостиной и прикрыла глаза. Затем представила, как лезвие ледоруба вонзилось в крышку ларца, вызвав громкий треск. Как металл поддался, и по поверхности пошли глубокие трещины. Руны начали тускнеть. А последним решающим ударом ледоруб расколол крышку ларца пополам. Из-под нее вырвался густой дым, Свеа откашлялась и прикрыла рукой нос и рот, чтобы не дышать этой дрянью. А затем руны погасли, и бывший ларец искушения стал лишь грудой обломков. — Свеа? Голос отца разрезал недолгую тишину. Свеа открыла глаза и увидела, что она едва не споткнулась об столик. Ее колени упирались в чашки из сервиза двадцатилетней давности. — Ты не видела Арамиса? Его кровать не заправлена, и в доме его, вероятно, нет... — В доме нет? Конечно, пап. Ведь этот мелкий жук не знает, что такое «безопасность», и потому, наверное, решил испытать судьбу на прочность, влезая туда, куда не следовало. Ты правда думаешь, что в доме его нет? Сомневаюсь, что его бы так просто выпустили. Дом патрулируют бессмертные-добровольцы, и они бы за шкирку притащили Арамиса, если бы он ушёл. Бартоломео вздохнул и сжал кулаки. От Свеи не ускользнуло движение кадыка вверх-вниз и раздувшиеся ноздри. — Огрызаешься. Значит, чувствуешь себя не так уж плохо, как мы с мамой подумали. — Бартоломео спихнул с кресла рваное одеяло, сел, похрустел костяшками и отпил ягодный чай. Бартоломео задержал взгляд на Свее, не сводя с неё напряженного, почти недоверчивого взгляда. Его губы сжались в тонкую линию, слова оставались невысказанными, но тишина между отцом и дочерью говорила громче любых обвинений. Смотря в глаза друг другу, они оба понимали: случай с ларцом не забудется. Отец уже видел свою дочь, уверенно держащую окровавленный кинжал в руке. В тот момент она полоснула им по коже всадницу и была готова пойти на её убийство, а вчера Свеа в порыве ярости напала на дедушку. Где этот ларец? Если он не рядом, то непонятно, отчего Бартоломео так крепко держит чайную ложку, что она едва не сгибается пополам. Он боится свою дочь сильнее Кровавого Созыва. Кто ещё боится Свеу? — Почему мы вообще добыли этот ларец? Астарот рассказывает тебе больше, чем нам. Если он так подстёгивает на ужасные вещи, зачем именно меня позвали с Вельзевулом и Адимусом? Я могла вытащить его из-под половиц? Я подросток, а не демон с огромной силой. Бартоломео поставил чашку на блюдце, стряхнул с ложки капли и положил ее на стол. Каждый звук бил Свеу по барабанным перепонкам. Резкие звуки в тишине теперь казались ударами по тонкому стеклу, под которым трещала выдержка. Бартоломео подался так, будто уже собрался рассказывать предназначение ларца, и почему ему нельзя попадать в руки всадников. Но вместо ответа на вопрос Бартоломео продолжил кормить отчаяние Свеи молчанием. — Не хочешь чая? Бабушка заварила свежего. Здесь сушеные листья земляники, немного рябины, чуток чабреца. Она растирает все в ступке, потом заваривает не кипятком, а доведенной до паров водой. И ещё она добавила пару кусочков сушеных яблок. Тех, что мы собирали осенью до первых морозов. Это было год назад. Помнишь? — Помню. Но я не хочу чай. Когда Бартоломео собрался делать очередной глоток, дверь на втором этаже с грохотом закрылась, и чуть жидкости мужчина пролил на пол. Прикрыв пятно на бежевом ковре ботинком, Бартоломео всем видом показывал Свее, что ей нужно молчать. По шагам Свеа умела чётко определять, кто идет. Тяжесть, точность, едва уловимое скольжение подошвы на старом паркете не спутать ни с кем другим. Это Астарот, которому в особняке успели испортить настроение. Спустившись, он повертел в руках серой жилеткой перед Бартоломео. Это была жилетка Арамиса, которую он носил постоянно. — Как ты мог не заметить, что Арамиса нет в доме? — Я обыскал всё! — Бартоломео поставил чашку и поднял руки вверх, будто Астарот наставил на мужчину пистолет и был готов спустить курок. — Он бы не ушел ни черным ходом, ни через главную дверь, ни через канализацию! Его бы нашли и приволокли обратно. Он где-то в доме! — Я знаю все лазейки Арамиса, и ты думаешь, что я не проверял их? — Проверял. — Вот именно. И нигде Арамиса нет. Астарот взял с камина пустой стакан. Внутри не было ничего, кроме пустоты, но из воздуха словно материализовался аромат терпкого, горького алкоголя. Демон наполнил стакан и поднял к губам, не отрывая взгляда от камина. Даже сейчас, когда мир на грани конца, Астарот не мог отказаться от своей привычки, а пить простой чай или воду было для него невозможным. — Ларец спрятан в подвале. Он надежно защищен от любого несанкционированного вторжения. — А в подвале, наверное, бункер с паролем и железной дверью, которую ни взорвать, ни распилить. И даже если бы Арамис каким-то чудом оказался в подвале, он бы не смог открыть дверь, — закатила глаза Свеа и оторвала заусенец, не дававший ей покоя уже несколько минут. — А ты откуда знаешь? Мы тебе не говорили, — удивился Бартоломео. Свеа на мгновение замолчала, потом быстро развела руки в стороны, словно защищаясь от невидимых упреков, и с легкой, почти детской улыбкой произнесла: — Да я не знаю! Я просто подумала: ну… в подвале такого дома же должно быть что-то такое, понимаешь? То ритуальный зал, то винная, то бункер с сейфом. Только в нашем случае в бункере хранятся артефакты. Астарот и Бартоломео переглянулись. — Поразительная наблюдательность, — отрезал Астарот и допил алкоголь. Вскоре он подошел к окну и взглянул на свинцовые тучи, заполнившие горизонт. Внутри дома стало холоднее, хотя огонь в камине мягко потрескивал. Астарот поднял руку, и из его пальцев вырвался мягкий оранжевый свет. Искры взметнулись в камин, и огонь разгорелся ярче, освещая лица мужчин. Внезапно из глубины дома раздался легкий, но четкий чих. Он прозвучал так неожиданно и невзначай, что все тут же насторожились, обернувшись в сторону источника. Астарот потребовал тишины, выставив палец, и сразу же напряг слух. Затем он подошёл к кладовой и открыл дверь. Стало заметно, как расслабились его вечно напряжённые плечи, и с губ слетел лёгкий смешок. В кладовой, свернувшись калачиком, лежал Арамис. Он не был напуган, не прятался здесь от чего-то, что не давало ему спать. Здесь просто было теплее, чем в других комнатах особняка. — Ты чего тут забыл, Арамис? Арамис сглотнул и медленно встал. Астарот приблизился, сощурив глаза. Взгляд скользнул по всклокоченным волосам мальчика, потом остановился на пижаме. Астарот оглядел улыбающихся жирафов на ткани и выдохнул сквозь нос, чуть качнув головой. Астарот уступил Арамису и проследил за тем, как он идет. От него не ускользнуло прихрамывание мальчика на левую ногу, будто бы она затекла или была ушиблена. А запах... сухой и металлический, как от старого оружия, перемешанный с гарью, пеплом и тяжелой нотой золы. Запах, от которого поля сражений оставались мертвыми веками. Запах Войны. — Ты был в глубокой фазе сна, — утвердил Астарот и впечатал свои слова Арамису прямо в спину как кинжал. Мальчик не решился садиться рядом с отцом и сестрой. Он сел на лестницу и стряхнул грязь с ногтей. Отвечать на утверждение Астарота он не мог; или не хотел, потому что знал, что так и было. В глубокой фазе сна он мог лишь различать голоса и чувствовать запахи. Слышать мысли каждого, кто мерцал в его сознании, словно фата-моргана. Он помнил каждое слово Чумы, различал из мычаний Голода странную песенку. Война в сознании — вернее, сам Арамис — гремел, как набат. Его голос звучал не словами, а раскатами канонады, визгом металла, стонами раненых и топотом копыт. Три всадника были намерены вернуть себе ларец и открыть его с помощью ключа. И теперь Арамис знал, где искать этот ключ, но не мог проронить ни слова. Ближе к вечеру небо устало проливать дождь. Свинцовые тучи начали медленно редеть. На землю беззвучно посыпались хлопья снега. С каждым часом снег усиливался: хлопья становились крупнее и плотнее, пока не начали заметать следы на дорожках, выравнивая ландшафт в белоснежный саван. Последний фонарь в квартале, освещающий пустую раздробленную дорогу, перестал работать — лампочка лопнула и заискрилась. Все это время Свеа безвылазно сидела в комнате. То шкрябала ногтями по стене, глядя на облезший потолок, то прижимала обои к бетону, скрывая грибок, то разбиралась в своем блокноте и от скуки собрала несколько строчек из исследований. Периодически Свеа вставала, ходила по комнате, заглядывала в зеркало, ловила свой взгляд и старалась убедить себя, что все еще держится. Иногда лезла на коробки, стоявшие на стуле, и доставала с антресоли «капсулу времени» — коробку, которую они с Бааламом выкопали год назад. Когда ее позвали на ужин, она уже переоделась в удобную одежду и собрала волосы в небрежный пучок. Натянула носки получше и закрепила на брюках перевязь, чтобы после ужина спокойно выйти из дома и в сопровождении бессмертных отправиться в заброшенный магазин и пополнить запасы. Свеа торопливо набрасывалась на тарелку с тушенкой. Мясо было плотным и ароматным, пропитанным пряностями, которые семья Мендерс тщательно берегла на крайний случай. Рядом стояла миска с вареным картофелем, а на столе лежала свежая лепешка из грубой муки, слегка подгоревшая на сковороде. Между укусами Свеа жадно пила теплый настой, собранный из последних запасов лечебных трав, что помогал сохранять силы и бодрость. По окончании ужина Свеа загрузила в подержанный, но еще крепкий рюкзак надежный нож, добавила аптечку с пластырями и таблетками, пару упаковок сухарей, бутылку воды и изоленту — на всякий случай. На пороге дома девушку встретили Адимус, Вельзевул, Баалам и двойняшки Стриндербг. Нога Лотти обмотана белой изолентой, из-под которой видна кровь. На Лотти были легкие походные штаны, крепкие берцы на красной шнуровке, черная водолазка и зимний пуховик. Луви был в темно-сером свитере с высоким воротом, поношенных джинсах и старой кожаной куртке, из которой торчала застегнутая на несколько пуговиц рубашка в клетку. На ногах — грязные, но надежные ботинки, а на голове шапка-ушанка. Свеа не стала спрашивать, почему двойняшки присоединились к уже не скрывающим личности бессмертным. Всю дорогу Вельзевул рассказывал о местах, в которых еще не побывала челядь Чумы, и как глава отряда рассказывал о том, как нужно себя вести в экстренных ситуациях. Свеа и Баалам все это знали благодаря Астароту. «Враг сзади? Беги и не забывай о своем оружии, которое всегда должно быть наготове. Загони врага куда-нибудь в заброшенное место и избавься от него. Бутылки со спиртом есть в каждом заброшенном помещении», — повторяли метис и демон про себя, словно мантру, и машинально тянулись к оружию каждый раз, когда вспоминали правила. — Вам не кажется, что слишком тихо? — поинтересовался у группы Луви, крепко держа в руках фонарик. — Попробуй заори и посмотрим, тихо ли будет потом на самом деле, — съязвил Баалам и тут же получил локтем по спине. Впереди мелькнуло знакомое здание — небольшой магазин. На крыше магазина висела полусгнившая табличка с едва различимыми буквами, а у входа лежали ржавые остатки старой рекламной вывески, которую успели раскурочить вандалы. Приближаясь все ближе и ближе, Свеа щурилась сильнее и пыталась понять, нет ли внутри магазина челяди Чумы. Адимус шел впереди, а Вельзевул сзади, как вожак стаи. Придя на территорию магазина, Вельзевул и Адимус спрятали крылья под мантией и принюхались. У челяди Чумы есть особенный «безвкусный» запах для людей, который способны услышать лишь бессмертные. Не услышав ничего подозрительного, демон и антихрист подтолкнули подростков к дверям и оставили их прикрытыми. Луви и Лотти собирали в рюкзак продукты первой необходимости: консервы с тушенкой и фасолью, сухие пайки, хлебцы и энергетические батончики, а также бутылки с минеральной водой и запасные фляжки. Медикаменты — бинты, обезболивающие и антисептики — также нашли свое место в рюкзаках. Несмотря на заброшенный вид, внутри магазина было достаточно запасов, которые, по всей видимости, пополнялись время от времени либо выжившими, либо военными. На полу возле прилавка были заметны свежие следы тяжелых армейских ботинок с острым протектором, ведущие к задней двери. Это говорило о том, что недавно здесь побывали военные. Окажись здесь военные в это время и увидь бессмертных с распахнутыми крыльями, подростки бы остались без защиты. Каждый день один бессмертный оказывался на базе, откуда ему, измученному и доведенному до сумасшествия, было не выбраться. — Черт! Фонарик! — выругался Баалам и потряс фонариком, думая, что так он загорится. Но фонарик погас с концами. — Не ругайся, — отрезал Вельзевул, глядя на сына с выражением, будто он читает лекцию в колледже. — Фонарики не включаются от тряски и ругани. Лучше батарейки проверь. — А ты спрашивал, что тебе нужно. Батарейки поменять... — предположила Свеа и подошла к стенду со средствами против ржавчины. Среди баночек она увидела коробку с батарейками — ровно то, что нужно, чтобы оживить фонарик. — Где-то здесь еще был универсальный набор для починки. Глядишь, возьмешь. Штука полезная. — Да? А чего ты не взяла, если штука полезная? Боишься, что не разберешься? — ухмыльнулся Баалам и сложил в рюкзак принесённые Свеей батарейки. — Мне починит папа. Но чаще всего я пользуюсь только ледорубом, и его я могу чинить без инструментов. Вельзевул, услышав это, потряс ХИС-ом и осветил зеленым цветом лицо Свеи. Она прикрылась рукой и недовольно закатила глаза. — Изолента — это же как волшебная палочка. Починит всё. Только надолго ли такого ремонта хватит? Свеа кивнула на Лотти, которая копошилась у стендов с напитками. Вельзевул с ног до головы оглядел Лотти и понял, к чему вела метиска: к обмотанной изолентой ране. Ответить ему было нечего, посему решил сменить тему короткого разговора. — Я где-то видел у входа пачки с вашими любимыми шоколадками. Баалам и Свеа синхронно спросили «где?» и загорелись идеей отыскать эти шоколадки, если их там достаточно. Вельзевул жестом показал на полку у двери и продолжил собирать в рюкзак всё необходимое. — Их почти не осталось, — заметила Свеа и взяла с прилавка коробку с шоколадками. — Это самое то на перекус. Когда люди или бессмертные приходят за продуктами, но не находят сытной еды, перекусы есть всегда. Сейчас активно разбираются крупы, тушенки, консервы и вода. Погляди на стойки с водой. Ни одной пятилитровой баклажки, ни даже самой дешевой воды. А вот сладости... Кому они сдались, когда желудок урчит уже через два часа? Баалам раскрыл упаковку и откусил плитку молочного шоколада, блаженно закатив глаза от вкуса. Свеа последовала его примеру. — Умирать, так с глюкозой в крови. Да, Свеа? — с иронией ответил Баалам и убрал остатки шоколада в карман пальто. — Нет, — серьезно ответила Свеа и сбросила шоколадки из коробки себе в рюкзак, оставив Бааламу еще одну коробку. Когда с расхищением прилавков было почти покончено, и в рюкзаки перекочевало всё, что не испортилось и не покрылось плесенью, над магазином что-то хрустнуло. Адимус и Вельзевул дали приказ сидеть молча и не издавать лишних звуков. Потянули руки к ножнам и были готовы в любой момент вытащить меч. Где-то сверху скреблись когти, будто кто-то осторожно передвигался по шиферу. Наученные Баалам и Свеа стояли смирно и сохраняли спокойствие. Лотти и Луви крепче взялись за рюкзаки и закусили губы, а Адимус и Вельзевул пытались понять, с какой стороны возможно вторжение незваного гостя. Части шифера обрушились внутрь, и вместе с ними в помещение рухнуло что-то черное, с крыльями, окутанными смрадом. Прежде чем кто-то успел закричать, когтистая лапа выхватила Лотти за плечо и рванула вверх, словно куклу. Но Лотти успела ухватиться за ручку на стенде и держалась за нее настолько крепко, как могла. Она кричала от боли и пыталась отпихнуть от себя гнилокрылого, вонзавшего когти в ее ногу. Баалам бросился к ней первым. Его ботинки с грохотом скользнули по обломкам шифера, когда он нырнул под прилавок и крепко схватил Лотти за талию. Луви, дрожа, вцепился в голеностоп сестры. — Не отпускай! — заорал Адимус и бросил Вельзевулу свой меч. Свеа метнулась к рюкзаку за медикаментами, но ее взгляд все время был на потолке. Из пролома на добычу смотрело тускло-желтое око, пульсирующее от ярости. Гнилокрылый тянул Лотти вверх, раздирая ей плечо и куртку, но девушка держалась за ручку, пока ногти не начали кровоточить. Крик Лотти было невыносимо слушать, и Свеа боролась с желанием прикрыть уши ладонью. Любой звук выбивал из колеи. Особенно если этот звук — душераздирающий крик подруги, которую чудовище легко может утащить в глубину леса и оставить от нее только кости. Вельзевул одним прыжком оказался рядом с чудовищем и клинком всадил ему удар прямо по разлагающейся руке. Послышался вопль, такой, будто лобзик резал металл. Гнилокрылый отпрянул и отпустил Лотти, сорвав с нее клок ткани. Ударившись о стенд носом, Лотти упала прямо на брата. Свеа принялась обрабатывать рану и перевязывать плечо подруги изолентой — эта липкая лента уже показала себя. Тухлое мясо, жженый рог, застоявшаяся кровь и смола с гарью — всё перемешалось в один отвратительный коктейль. Казалось, будто где-то в вентиляции гниет мертвое животное. Запах въедался в слизистые, волосы и кожу. У Луви заслезились глаза, и он судорожно сглотнул, пытаясь не вырваться. Задерживаться здесь не имело смысла. Адимус нес два рюкзака, надетый на спине и животе. Луви осторожно держал на руках Лотти. Ее рука безвольно свисала, а лицо побледнело. В небе кружили гнилокрылые — их крылья дрожали, но так и не расправлялись полностью. Ноги сами несли вперед, в попытке вырваться из ловушки. Но усталость и боль все крепче сжимали Луви. Его шаги становились тяжелее, дыхание — сбивчивее. Юноша перестал реагировать на голоса. Внезапно колени подломились, и он не удержал Лотти. Оба рухнули в снег: Лотти без сознания, а сам Луви истощился, прикрыв лицо ладонью и пытаясь отдышаться, пока вокруг сгущалась тьма и хриплое дыхание зимнего ветра сливалось с его слабым пульсом. Гнилокрылые все еще маячили в небе. Сквозь мутное сознание Луви увидел, как в небе распахнулись огромные крылья — ярко-красные и ослепительно-белые. Но понять, кто именно распахнул крылья, он уже не смог. Глаза тяжело закрылись, и мир погрузился в тишину.