Арамис. Зов Крови

Всадники и катаклизмы должны были нагрянуть тогда, когда «мир погрязнет во лжи, ополоснется в крови, чтобы довести начатое до конца и снять печати с Книги жизни». Обещание, данное Абсолютом, было нарушено. Но знал ли Абсолют об этом? Холодный октябрь. Люди живут в привычном ритме, игнорируя предвестия перемен. В воздухе витает зловещий аромат разложения, но повседневность заглушает тревожные знамения. Шумные рынки, шумящие машины на автомагистралях и оживленных трассах — ничто не предвещало надвигающегося бедствия до тех пор, пока на земли Швеции не ступила нога Чумы. Громким смехом, топотом и оравой крыс Чума шагала по земле, поднимая волны пыли и смятения. Еще не пожелтевшая трава начала увядать под ногами всадницы. Взмахом руки всадница направляла ветер: разрушала здания, поднимала ввысь машины и бросала их в бегущих в укрытие людей. Это был бенефис Чумы — безумный вальс. Рядом с Чумой скакала лошадь, умерщвлявшая всё на своем пути. В дороге образовались дыры, небоскребы и машины начали гореть: безумию Чумы не было предела. Она не собиралась прекращать свой вальс и уходить вместе с крысами. Деревья скрипели. Всадница танцевала на раскалывающейся земле. Над ясным небом сгустились тучи, готовясь принять участие в бенефисе Чумы. Разразился гром, сверкнула молния. В домах перестал гореть свет, самые высокие здания города сравнялись с землей. Одним бенефисом Чума умертвила больше пятисот тысяч человек, и ей было мало. Словно желая приблизить Судный День и начать уничтожение прямо сейчас, Чума не заканчивала свой танец и вела лошадь прямо по направлению к Балтийскому морю. Она намеревалась вызвать цунами, чтобы волны погрузили всю страну под воду. Ее лошадь мчалась к морю. Волны вздымались, готовясь подчиниться команде Чумы. Небо гремело, и в этот миг казалось, что сама земля верещала от бенефиса. И вдруг с молчаливой решимостью Чума подняла руку, призывая стихию. Никакие мольбы не могли остановить ее; Судный День уже начался, и его зачинщик танцевал в унисон с погодными стихиями. Волна поднялась. По всей Швеции была объявлена воздушная тревога, и голос в громких рациях кричал: «Выжившие, взберитесь на высокую поверхность! Выжившие, бегите прочь из города! Бегите в аэропорт! Убирайтесь отсюда!». Среди паники и хаоса люди бросились на улицы, словно овцы, загнанные в угол. Каждый желал спастись, и в глазах простых шведов читалось безграничное отчаяние. На многих лицах отражались страх и неуверенность — куда бежать? Громкие звуки сирен сливались с воем упрямых автомобилей, застрявших в пробках, создавая какофонию, которая только усиливала нарастающую панику. От смерти не убежишь. Или убежишь? Волна не сдвинулась с места. Поднялась ввысь, но не настигла город. Чума взвыла от ярости, чем вызвала новое разрушение: в центре города образовался разлом. Оттуда медленно вылезали мертвецы, атакующие ищущих спасение людей. Кого-то пожирали прямо у разлома, за кем-то мчались. Кто-то из людей добровольно бросался в разлом, чтобы умереть так, чем от руки всадницы. Чума вложила всю ярость в руки, которыми пыталась поднять волну и пустить её на город: но даже этого было недостаточно. Волна так и не настигла город; Чуме пришлось опустить руку. Ветер стих, и в этом молчании каждый звук казался оглушительным: треск костей, рвущаяся плоть и хриплые крики людей. В отчаянной гонке за выживанием сердца переполняло безумие. Подобно муравьям, сбивающимся в кучу, люди отворачивались от разлома. Чума прекратила свой танец и растворилась в воздухе вместе с лошадью. Следом за Чумой ушел и катаклизм. Кошмар прекратился, из разлома пока не лезли мертвецы, но все еще звучала сирена. Эта пауза — лишь временное облегчение. Тьма хоть и отступила на мгновение, но всегда была готова вернуться. Город ополоснулся в крови. Страна была частично разрушена: пострадали многие дома, небоскребы, магазины. Было много выживших и раненых, но еще больше — убитых.

***

Четыре дня спустя

Люди активно принимали решение эвакуироваться куда угодно, лишь бы не оставаться в этом городе. В эпицентре — прямо в Стокгольме, где образовался разлом — оставались лишь самые бесстрашные. В шёпоте полумёртвого Стокгольма, что оживал лишь тогда, когда город заливало дождём, опасность поджидала на каждом углу. Академия Свеи стала базой для военных. Ходили слухи, что именно туда после затопления главного здания ЛКЯ перебрались ученые, со странными чемоданами в руках. Мертвецы, что блуждали по Стокгольму в поисках жертвы, забредали на территорию «военной Академии», где вскоре исчезали бесследно. Свеа слышала: бессмертных, пришедших с Чумой, отправляли на изучение. На дороге валялся слетевший со столба мокрый листок с предупреждением: «Если вы прочитали это предупреждение, значит, рядом бродят бессмертные. Бегите! Убирайтесь прочь! Спасайтесь и ни в коем случае не оборачивайтесь, если услышите голодное рычание за спиной!». Буквы врезались в глаза: сердце заколотилось, как будто его сжали в кольцо из стали. Свеа наступила на этот листок грязным ботинком, на подошве которого за последние несколько дней успела побывать кровь. Свеа мчалась и ни в коем случае не смотрела назад: за ней спешило голодное нечто. Коричневый плащ развевался на ветру, собранные в небрежный хвост волосы намокли от кровавого дождя, на лице Свеи кровоточила царапина, которую она получила в попытке убежать от костяного воина. Шлепая по лужам и перепрыгивая камни, что разбивали дороги, Свеа тянула руку к перевязи с оружием: в инвентаре были заточенный ножик для обороны, ледоруб с обернутой рукояткой и серебряная зажигалка. Чудовище сзади взвывало и пронзало ржавым копьем воздух, в попытке добраться до цели. Не будь вся дорога в камнях и не будь в городе тумана, из которого может выйти гораздо больше чудовищ, Свеа бы смогла хотя бы из-за плеча взглянуть на нечто сзади. Астарот учил: «Если кто-то пытается тебя убить, и у тебя есть шанс убежать, будь хитрее — убеги на несколько метров зигзагами и запутай цель». Свеа, стиснув зубы, рванула вперед, проскальзывая между камнями и тенями. По спине пробегал холодок. В такие моменты главное не паниковать. Свеа вспомнила слова Астарота и поняла, что нужно делать: холодная пыль вырывалась из-под ее ног, когда она стремительно двигалась к ближайшему разрушенному дому. На мгновение она задержалась, прислушиваясь к звукам, доносящимся из темноты дома с деревянными ставнями на окнах. Вдали раздавался громкий треск — костяной воин, похоже, уже почувствовал запах ее страха. Поднявшись на второй этаж, Свеа нырнула в заброшенную ванную комнату в попытке найти спирт в бутылке. Костяной воин уже зашел в дом, времени было катастрофически мало. Свеа вытащила из аптечки в ванной комнате спирт, бросила крышку, скрутила ткань из кармана в трубочку, сунула в бутылку и, готовя спички, ринулась к лестнице, по которой поднимался костяной воин. Прямо в лицо нечисти прилетела бутылка с подожженной тканью; Свеа в это время успела спрятаться в комнате и услышать взрыв, после которого в уши ударил треск огня. Выйдя из своего укрытия, Свеа увидела горящую лестницу и скатывающиеся с нее кости. Они не подвластны огню, но вот «душа» костяного воина — вполне. Возрождаться эти твари по своему велению не могут. Свеа спрыгнула со второго этажа дома и приземлилась на пристройке, откуда благополучно спустилась и побежала к особняку Мендерс. На всякий случай она взяла в руку заточенный ледоруб и стерла подступивший к лицу пот. Свеа помнила о правильном дыхании и в тумане пыталась сообразить, где вообще находится. Все дома ранее отличались от других, и по расцветке можно было определить район: сейчас это было невозможно. Ориентир в тумане — знаки на дорогах, которые Свеа помнила как свои пять пальцев. Стокгольм превратился в призрачную тень. Туман обволакивал Свеу, как одеяло, приглушая звуки и искажая расстояния. Каждый шаг отдавался эхом, преследующим девушку по пятам. Вдруг впереди показался силуэт. Сначала он казался всего лишь игрой света и теней, но постепенно стал обретать форму. Это была фигура мертвеца, стоящего посреди дороги. Мертвец бежал на Свеу с невероятной скоростью: у Свеи не было шанса. Она приготовилась к смерти, вжавшись в рукоять ледоруба и готовясь вонзить клюв в голову твари. Свеа почувствовала, как холодный пот стекал по спине, когда мертвец замахивался. Удары его ног по земле оставляли углубления. Свеа сделала шаг в сторону, и мертвец пробежал мимо; вот Свеа направила клюв ледоруба в разлагающуюся спину врага, как он одной рукой отбросил ее в сторону. Свеа ударилась головой об столб и потерялась в пространстве: существо снова бежало на нее, но в этот раз добраться до Свеи оно не смогло. В воздухе нечто снесло мертвеца с ног, и существо упало, медленно превращаясь в пепел. — Хватит медлить, метиска! Грубый мужской голос вернул Свеу в реальность: не успела она понять, кто спас ей жизнь, как мужчина вцепился в ее руку и потащил за собой. По крепким израненным рукам, прорезям на спине и белым волосам Свеа поняла: ее спас Адимус. — Куда ты меня ведёшь? К особняку?! — не поняла Свеа, когда Адимус завернул направо, хотя должен был идти прямо. — Правее дорога безопаснее. Представь, сколько нечисти Чумы пытается устремиться к особняку. Это эпицентр всего кошмара, — ответил Адимус и ослабил хватку, услышав недовольное шипение Свеи. — Тебя за эти четыре дня не научили, что в городе небезопасно? Несносная девчонка... что ты вообще делала на улице? — Я была в заброшенном магазине вместе с Бааламом. На нас напали: на меня костяной воин, а за Бааламом начал охотиться гнилокрылый. Потом я его не видела... я взяла консервы и скотч, чтобы укрепить свой ножик. — Вы оба просто безумны. Не могли дождаться, когда принесут материалы? Всё надо делать самостоятельно. В следующий раз может не повезти, если ты вновь решишь сделать что-то самостоятельно. Свеа резко выдернула руку и наставила на повернувшегося к ней лицом Адимуса ледоруб, на котором остались следы крови. — Сделал бы кто-то мне такой ледоруб без меня? Не думаю. Хочешь жить — умей избегать опасности. Я улучшила этот ледоруб. Ни ты, ни кто-либо другой. Я его заточила, я улучшила, и я им обороняюсь. Адимус опустил ледоруб Свеи и вновь повел ее за собой. Просто стоять на месте и смотреть в глаза Свее слишком опасно. Решить, кто прав, а кто не прав, можно и в пути. Если, конечно, впереди не будет поджидать опасность. — Ледоруб — оружие самообороны, — напомнил Адимус. — Как бы хорошо он ни был заточен, существует вероятность, что клюв просто сломается о крепкий материал: например, голову или спину тех же гнилокрылых. Они постоянно лезут из дыры в центре города, многих удалось убить? — Ты легко избавляешься от них, Адимус. — Я бессмертный. И я могу убить бессмертного. Ваши оружия в схватке с гнилокрылыми абсолютно бесполезны. Адимус резко повернул налево, едва не выдернув руку Свеи. Девушка не успевала идти за мужчиной, поэтому ей приходилось недовольно ускорять шаг. В воздухе раздались стоны и хрип гнилокрылых: Адимусу пришлось распахнуть крылья и едва не ударить ими Свеу, чтобы отпугнуть существо. — Адимус... можно аккуратнее крылья распахивать? — возмутилась Свеа. — В следующий раз сильнее распахивать буду. На колкость Свеа никак не отреагировала. Когда в небе перестали слышаться гнилокрылые, а перья Адимуса не щекотали нос, Свеа немного успокоилась. В тумане показался особняк. Свеа, облегченно выдохнув, изменилась в настроении. Адимус ускорился, чтобы как можно быстрее доставить подопечную в безопасное место и улететь на разведку территории, присоединившись к бессмертным-добровольцам. Адимус за руку довел Свеу до особняка, резко дернул головой, спуская подступающую кровь к носу, и затолкал Свеу внутрь. Громко взмахнув крыльями, Адимус скрылся в дымке, и Свеа подползла к окну, чтобы пытаться разглядеть хоть какое-то движение наверху. Адимус и бессмертные-добровольцы защищали поместье от гнилокрылых. Падение или повышение давления, кровь из носа — все это предвестники появления этих существ. Тяжелые ноги Свеи ступили на деревянный пол, холодные руки коснулись колонны на панелях, мертвый взгляд обращен на золотую люстру, покрытую паутиной, которая не страшилась ни ветра, ни землетрясения. Как восхитительно. Всё детство Свеи прошло в этом особняке. Она помнила, в какие комнаты ей было запрещено входить, знала о каждой лазейке и всегда стремилась попасть в спальню своего отца, чтобы найти раритет. А сегодня весь раритет, всё богатство семьи Мендерс, все картины, дорогая мебель... шелка и ткани, швейная машинка... всё это было либо продано, либо увезено. Свеа напряглась; не было ни звука, ни малейшего шороха. Пройдя вглубь гостиной и увидев поднос с чаем, сухим пайком и книгами о страшном Суде, Свеа упустила из виду маленькую деталь: на двери́, ведущую в теперь пустующую гардеробную, были чьи-то царапины. Внезапно любопытство превратилось в тревогу, и сердце Свеа забилось сильнее. Она шагнула ближе, и тихий скрип половиц под ее ногами эхом отразился в тишине особняка. Затем девушка осторожно открыла дверь и моментально вытащила ледоруб, готовясь атаковать. Однако гардеробная была пуста. Свеа убрала ледоруб, не спуская глаз с разбитого зеркала на полу и столика с арбалетами, внешними аккумуляторами и рациями. Гардеробную превратили во временное хранилище ресурсов, без которых жизнь в новом мире практически невозможна. Свеа, перестав изучать помещение, отступила и напоролась на что-то крепкое. Девушка не растерялась. Головой ударила незваного гостя сзади, сделала разворот и прописала хук справа, смотря в пол. Затем взялась за рукоятку ледоруба и, наставив на незваного гостя клюв, наконец разглядела человека. — Я впечатлен... когда дерешься, смотри сопернику в глаза, а не в пол. — Отец! — Свеа убрала ледоруб и несильно пнула отца по бедру, отчего он шикнул. — Не подкрадывайся ко мне со спины. Свеа не помогла отцу встать. Вместо этого она перешагнула через него, подошла к столу с сухим пайком, смахнула себе на ладонь хлебные крошки, съела их и открыла контейнер с рисовой кашей. Пресный рис, с трудом жующаяся рыба, пластиковая вилочка, совсем мало соли... к сожалению, у Свеи не было выбора. Она должна была есть всё, что приносят в особняк. Единственное блюдо — мясо — имело неприятный вкус. — Что у тебя со спиной? На тебя напали? — спросил Бартоломео, подойдя к дочери. Свеа не обращала на отца внимание и была поглощена пищей. В горло не лез и кусок, но без еды сейчас никуда. — Пустяк. Очередной чудик из полчища мертвецов, что лезут из огроменной дыры. Повезло, что я не померла. Хотя, может быть, это было бы вполне ожидаемо, — решила все же ответить Свеа, прожевав рис и запив его водой из кувшина. — Жизнь может рождаться и на пепелище. Ты заметила, что у обочин все чаще распускаются цветы? — Мне все равно. Какой толк от жизни на пепелище? Чума уничтожит и эту жизнь. В конце концов, у нас один конец. Мы движемся к концу всего. Свеа вернулась к еде и, кажется, не была дальше настроена говорить с отцом. Она все еще презирала его за отношение. В ее глазах отец был слабым и беспомощным, неспособным защитить свою семью. Свеа не могла простить ему это, и ее сердце было полно горечи и злости. Свеа продолжала есть, не поднимая глаз на отца. Бартоломео понял, что сейчас не время для разговоров. Он решил дать ей время, чтобы она успокоилась, и возможно, когда-нибудь она сможет его простить. — Как поешь, зайди к дедушке. Ему нужен твой блокнот с исследованиями. Бартоломео медленно ушел, оставив дочь одну с ее мыслями и едой. Закончив есть, Свеа оставила контейнер на столе и взяла пресный батончик. Вероятно, остальные домочадцы уже поели, соответственно, никто и слова не скажет Свее. Ближе к ночи бессмертные-добровольцы должны были принести еще сухие пайки, если тех, конечно, не перехватят солдаты ЛКЯ и не запрут в клетках, как зверей в зоопарке. Сделав шаг в сторону лестницы, в глазах Свеи потемнело. Все дело в резких движениях. Присев и отойдя от боли, Свеа вновь встала — на этот раз медленно — и дошагала до лестницы. По направлению к ней спускались мама с Буфовирт. — Свеа! — Буфовирт, завидев Свеу, бегом спустилась по лестнице и взяла девушку за плечи. — Милая моя... где Баалам? Вы уходили вместе. Что произошло? На вас напали? Что делать в такой ситуации? Говорить правду? Пытаться соврать и выставить себя полной дурой? Свеу от Буфовирт отвлёк звук удара о стекло. Девушка на автомате вытащила ледоруб и едва не рассекла женщине кожу клювом. В особняк пытался залететь гнилокрылый, держащий в пасти до боли знакомый ботинок Баалама. Гнилокрылый почти пробрался бы в особняк, если бы не был кем-то резко оглушен в воздухе. Непонимающим взглядом Свеа посмотрела на крылья бессмертного и уловила состояние Буфовирт. Если она не была напряжена, значит, и Свее не было смысла беспокоиться. Бессмертный в капюшоне с багровыми крыльями, держа в руке меч, не подпускал гнилокрылого к окнам особняка. Свеа не могла оторвать взгляд от ужасного зрелища, развернувшегося за пределами стекла. Гнилокрылый с разорванными ранами осыпался останками прямо на траву. В груди у девушки закололо от отвращения, но на фоне этого ужаса ей стало легче. Бессмертный, защитник, надежно преграждал путь любым озлобленным тварям. Свеа побежала к входной двери; бессмертный облетел особняк и ловко приземлился на лестнице около главной двери. Убрал меч в ножны, снял капюшон, стер с лица кровь и улыбнулся Свее, которая моментально затянула его в дом. — Ты как умудрился ботинки потерять? — спросила Свеа у Баалама. Баалам выжимал мантию и стоял на ковре в промокших насквозь белых носках. К ребятам прибежала Буфовирт и сразу же облегченно вздохнула, увидев своего сына в целостности и сохранности. — Когда челядь Чумы сильно есть хочет, она будет готова ухватиться за что угодно, лишь бы притянуть жертву. Меня же за руки и волосы не притянуть. А ботинки... что уж. Они у меня часто развязываются, поэтому стянуть их проще. А затем и за ногу схватить... — Хватит. Повезло, что ты легко отделался, — фыркнула Свеа и взяла чехол с мечом. — А что мне. Пройдя вглубь особняка, Баалам, пройдясь пятерней по мокрым волосам, вынул из кармана нечто похожее на ларец. Серебряный и изогнутый по краям, он не пострадал во время падения с крыши храма, алюминий не видоизменился из-за реакции с разлагающимися руками Голода и хлороводорода. Свеа, увидев потерянное сокровище, забыла обо всем, что ей говорили. Выхватив ларец, она потрясла им у ушей и, словно завороженная, взглянула на крышку. Поверить только: в этом ларце хранился значимый манускрипт — то, что приподнимет завесу тайны украденной Смертью книги. Как только Свеа не уберегла такое и позволила гнилым рукам Смерти прикоснуться к истерзанному корешку? — Дед! — воскликнул Баалам. Свеа, проследив за взглядом Баалама, мамы и Буфовирт, прижала ларец к груди крепче и отвела взгляд как только встретилась с Астаротом. Руки мужчины почернели. Всякий раз, когда бессмертный контактирует с магией хаоса и перебарщивает с ней, руки его очерняются смолой. Астарот дернул руками, и часть смолы стекла прямо ему на ботинки. — Как обстановка в небе? — задал Астарот вопрос, и Баалам учуял издёвку. — Я привлёк много внимания? Но ведь мантия... — Никому из ЛКЯ не будет дела до мантии, если в воздухе будет замечен летающий объект. Подстреливают беспилотники, птиц и гнилокрылых. Под мантиями никакой нагрузки на крылья. Не успеешь улететь, если по тебе начнут стрелять. — Астарот нагнулся к Бааламу, обеими руками взял его за щеки. — Приоритет — летающие объекты. Ты осознаешь, что практически все воздушное пространство строго охраняется ЛКЯ? Одно неверное движение, и ты на вивисекции. Баалам сглотнул. — Бессмертные-добровольцы на то и добровольцы, что они жертвуют собой во благо других. Многие были пойманы и отправлены на изучение в лабораторию, повезло лишь малым. А Адимус... — призадумался Астарот и почему-то уставился на Свеу. — Быстрее, сильнее и ловчее. Хоть и одно его крыло заметно ниже другого, он умудряется выходить сухим из воды. Свеа, нам нужно к Леону. Астарот коснулся ларца, и Свеа сработала на опережение: она прижала его к груди сильнее и уставилась на Астарота как на добычу. Словно она была готова разорвать его за одно только действие. Откуда такая ярость? — Если ты помнишь, я просил добыть этот ларец. И он мне нужен. Вначале было чувство легкого тепла, распространяющегося по телу. Оно успокаивало разум, вызывало ощущение безопасности и комфорта. Но вскоре теплота сменялась холодным ознобом. Ларец и человек становились единым целым. «Искуси себя». — Свеа, пожалуйста, отдай ларец. — Астарот перешел в яростное наступление, но все еще не пытался вырвать ларец из рук метиски. Мысли начинали путаться, теряя связь с реальностью. Возникали образы и видения, которые невозможно описать словами. Они казались такими яркими и живыми, что становились неотличимы от настоящего мира. Ларец шептал обещания великих богатств, власти над людьми и даже бессмертия. БеБессмертия в условиях Апокалипсиса. Победы над смертью вопреки всему. «Искуси себя». Ларец был вырван из рук девушки. Разум, погрузившийся в пучину темноты, медленно возвращался к Свее. Она лупила глазами, глядя на ларец, что мгновение назад мог бы оказать ей услугу. Астарот подтолкнул Свеу вперед и следовал сзади, крепко держа ларец в руках. Свеа плелась по поместью и смотрела себе в ноги, пытаясь разобраться с мыслями. Что за странные чувства после ларца? Отчего она тянулась к соблазну, а внутренний голос утверждал «искусить себя»? Протолкнув Свеу в кабинет, Астарот закрыл за собой дверь и отнес ларец к Леону. Ларец искушения приземлился прямо на стол герра Мендерс. Леон, оглядев находку, убрал открытый блокнот с записями и закатыванием глаз «поблагодарил» Астарота за доставку. Свеа стояла в проеме между двумя стеллажами и не рисковала сделать шаг. Словно она была готова слушать Леона и Астарота, хотя раньше никогда бы так не сделала. Леон, вернувшись к чтению исследований, щелкнул пальцами руки, подзывая таким образом Свеу. Девушка не шелохнулась. Блокнот в ее кармане словно слипся с чем-то, и к нему невозможно было притронуться. — Зачем тебе мой блокнот? — спросила Свеа, и Леон повернулся к ней. — Папа говорил, что ты провела много времени и узнала кое-что полезное. Твоё стремление перевести строки достойно уважения, и ты делаешь успехи... не кажется ли, что следует поделиться? Мы занимаемся общим делом. Хозяину этого кабинета мы окажем большую услугу, если продолжим его дело. — Хозяин — это ты? — спросила Свеа, сощурив глаза, словно от яркого света. Леон погладил стол, на котором стояли его принадлежности. В его стаканчике находились его ручки, на его кресле лежала его подушка. — Хозяин и я, и он. — Леон указал рукой на портрет Шона Мендерса. Свее вспомнился эпизод, когда ей почудилось, как Шон Мендерс сначала душил её, а затем убил себя. Девушка достала блокнот из кармана и покрутила им в руках, словно это была какая-то безделушка, а не то, на что потрачено много времени. — Свеа, тебе следует серьезнее относиться к своему занятию. Пока ты жива... — Ты, должно быть, еще не понял... — Свеа бросила блокнот Леону в лицо, и мужчина его не подобрал. Выражение лица мужчины приняло более суровый вид, но Свеу взглядом исподлобья и ухмылками не напугать. Кем ты себя возомнил, нечестивый? — До конца жизни ты не увидишь этот блокнот. Все исследования в нем — мои. Я по-своему анализировала Книгу и переводила то, что мне было нужно. Я не вижу смысла делиться материалами... разве тебе мало? — Свеа стукнула кулаком по кипе книг и документов, отчего стол завибрировал. — Погляди, сколько «добра» ты имеешь. И к чему тебе эти записи? Ничего должного я не перевела. Там лишь мои наброски и теории. — Покажи. — Не буду. Свеа собралась уходить, но Леон грубо развернул ее к себе и выхватил блокнот. Кинув его на стол и сжал руку сильнее, причиняя Свее боль, он смотрел глубоко ей в душу, словно хищник, готовый растерзать добычу в клочья. — Несносная девка. Почему перед смертью мы не можем прийти к взаимопониманию и начать делать что-то совместно? Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но помни, что у твоей ненависти есть отвратительная черта — ты не видишь границ и относишься ко всем, как к скоту. — Леон сжал плечи Свеи и нахмурился сильнее. — Я гад? Признаю. А кто ты, Свеа? Ты не гадина? Маленькая чертовка, возомнившая себе неизвестно кем... эгоистичная девчушка, что без весомой причины начала заниматься тем, к чему твои руки не должны были прикасаться никогда в жизни. Я смирился с тем, что ты встряла в перевод книги. Закрыл глаза на твой характер... но ты думаешь, что одна сможешь разобраться со всем? Наивно. Ты не слышишь, не прислушиваешься к тому, что тебе говорят. В каждом твоем действии видны только самоуверенность и желание показать всем, что ты способна на большее, чем твое окружение может предложить. Но знаешь что, Свеа? Ты совершенно ни на что не способна. Хочешь показаться важной, чтобы тебя заметили? Так почему бы не потянуться и не заставить на тебя взглянуть? Продолжишь сидеть в тишине и строить из себя сильную и независимую... что ты изменишь? Если из-за твоего эгоизма мы потеряем нечто важное в переводе, то, что может привести нас к раскрытию загадки... мы все умрем, Свеа. Но ты умрешь первее всех. Леон оттолкнул от себя Свеу и перепрятал блокнот в карман брюк. Свеа ударилась об книжный шкаф и приземлилась на ягодицы. Астарот, возмущенный поведением мужчины, поднялся с пола и подошел к Свее. Взгляд, устремленный в пол, ларец, упавший с полки и лежащий около ладони метиса. «Искуси себя». — Свеа, не трогай ларец, — напомнил Астарот и замахнулся ногой, чтобы отпихнуть его от Свеи. Но метиска неожиданно перехватила его движение и оттолкнула. Взгляд ее изменился: в нем появилось что-то чужое и хищное. Со стола Свеа схватила острый карандаш и медленно пошла вперед, хотя сама едва понимала, что делает. Воздух задрожал. Комната будто наливалась красным светом, книги сами падали с полок, стены расплывались, и на них мерцали непонятные надписи. На миг Свее показалось, что она стоит по щиколотку в крови, а карандаш в ее руке превращается в кинжал. Ларец пульсировал в сознании, нашептывая все громче и громче: «Искуси себя». Астарот стоял в метре от Свеи и всем телом ощущал, что с метиской творится неладное. Мгновение, и Свеа неожиданно дернулась, выпрямляя спину. Она представила, как карандаш в ее руках темнеет, превращаясь во что-то куда более опасное. Пол под ногами начал казаться залитым алым, золотистый ковёр — измазанный пятнами. Но это было не по-настоящему, а в глубине её сознания. Свеа замахнулась, и грифель лишь скользнул по плечу мужчины, оставив тонкий след и неприятную боль, что эхом прокатилась по его телу. Леон вздрогнул, оттолкнул от себя внучку и опустился на колени, сжимая плечо. Свеа дернулась, хрустнула шеей, и взгляд ее застыл на темном следе, будто в нем открывалась дверь в другую реальность. Карандаш в руке уже не был карандашом — в сознании он превратился в ритуальный кинжал, а ковер под ногами показался испачканным алыми разводами. Всё вокруг медленно окрашивалось в красный оттенок, а фигура Леона стала пятном, чужеродным и давящим на глаза. На стенах проступали неровные надписи, а в центре кабинета на стуле сидел Шон Мендерс. Бумаги на столе распадались на обрывки, унося с собой ответы на возможные вопросы. Леон и Астарот встретились взглядами. Астарот, осторожно кивнув на Свеу, пару раз моргнул, подавая молчаливый знак. Леон медленно отступал, не позволяя себе ни одного резкого движения, чтобы не спровоцировать внучку ещё больше. Но стоило ей приблизиться, как он резко схватил с полки тяжёлый том и защитился им. «Разум ей не подчинен. Безумие не по ее воле. Она лишь выполняет чью-то роль... но чья рука держит нити?» — мелькнуло у Астарота. Он снял кольцо, скрытно подбросил его, и украшение перелилось в форму копья. Лезвие со звоном ударилось о дверь, будто ставя барьер между ними и внешним миром. Свеа повернулась к нему медленно, словно заводная кукла, и улыбнулась так, что от этой улыбки стало не по себе. Попытки заговорить с ней были бессмысленны. Гнилокрылые снаружи всё яростнее бились о стёкла, облепляя окна. Картины качались, книги падали с полок. Казалось, сама комната отзывалась на каждое движение метиски. Свеа нанесла удар воздуху: Астарот защитился копьем, но нападать в ответ он не собирался. Для него это была не схватка, а попытка удержать Свеу от окончательного падения. Гнилокрылых влекла не ярость, а сама уязвимость сознания девушки с карандашом в руке. Атмосфера сгущалась, и Астарот ощущал, как чужая сила пытается проникнуть и в него. — Позволь мне сделать, что должно. Уйди с дороги, — произнесла Свеа, и движение ее руки сорвало с места книжный шкаф. Астарот перехватил его в последний момент, удерживая, пока пол под ногами тихо скрипел и вибрировал. Гнилокрылых стало больше. К особняку подлетели бессмертные-добровольцы и пытались сдержать челядь Чумы, пока в поместье продолжалось безумие. Астарот помнил: нельзя выпускать Свеу из кабинета. Играя в кошки-мышки, он прятался за стеллажами, отражал ее выпады и держал оборону до тех пор, пока книжный шкаф не рухнул рядом с ней. Сняв чары с оружия и вернув кольцу прежний вид, Астарот осторожно поднял шкаф и убрал с лица Свеи книги. В дверь долбились, но снаружи вдруг воцарилась тишина. Астарот тяжело дышал, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Свеа медленно поднялась, держась за голову. В кабинет вбежали Бартоломео, Розель и Буфовирт. Астарот шагнул вперёд и заслонил ларец, не подпуская никого к артефакту. — Свеа, ты... — Розель протянула руку, но ее слова словно застряли, искаженные в сознании метиски. Голоса звучали, как сломанные механизмы, в глазах — одни цветные круги и расплывчатые пятна. А ларец позади Астарота лежал в тени, будто в центре зыбкой алой лужи. Рядом — упавший карандаш. «Сделай...». Свеа резко схватилась за голову обеими руками, пальцы вцепились в волосы, будто так можно было заглушить назойливый шепот. Голова тяжела, а мысли тонули в чужих словах. Она зажмурилась, качнулась вперед, но голос только усиливался, становясь настойчивее и резче. Казалось, внутри что-то давит, будто стены сознания трещат, пропуская чужую волю. Шепот проникал всё глубже, касаясь самых сокрытых уголков её разума. Ларец. Вот источник ярости и Зова Крови. Вот, что медленно уничтожает и подчиняет волю. Древний ларец, искушающий любого на самые жестокие поступки.