Avant toi…

      Записку он нашел в рюкзаке две недели назад. Сколько она успела проваляться в боковом кармане — так и осталось загадкой, потому что Жан никак не мог вспомнить, оставлял ли он свой рюкзак без присмотра в последнее время. На потоковых лекциях в аудитории набивалось до ста галдящих третьекурсников, так что порой и за собой-то ему было некогда следить, что уж говорить о личных вещах. К пропаже канцелярии он привык еще с первого курса, на его старый лэптоп все равно никто не позарился бы, а вот брошенный под ноги рюкзак был совершенно доступен для любых махинаций.       Записка была короткой, но от того не менее содержательной:              «Мсье Жан! В честь Вашего грядущего дня рождения отель «Эльдия» предоставляет Вам подарок в виде оплаченного номера люкс с видом на океан! Успейте воспользоваться уникальным шансом провести незабываемую ночь в одном из лучших отелей страны!»              Помимо напечатанной на крафтовой бумаге нежно-зеленого цвета записки в конверт была вложена ключ-карта от номера. Сказать, что находка удивила Кирштайна, — не сказать ничего.       Первую неделю парень занимался лишь вычислениями возможного виновника его головной боли. Перебирать всех однокурсников было бессмысленно и вовсе не так весело, как могло бы показаться на первый взгляд. Однозначных претендентов на роль доставщика счастья было ничтожно мало, ведь богатеньких детишек в их затрапезном университете практически не водилось, а существующие кадры на роль благодетеля не подходили.       Например, Райнер Браун — сын известного в городе промышленника. Даже если бы этому здоровяку пришло в голову одарить Жана столь необычным подарком, то он сделал бы это лично, прямолинейно и под обязательным присмотром своей девушки Энни.       Или Хистория Райсс — аристократка и наследница огромного родового поместья на окраине города. Скорее бы небо упало на землю, чем Кирштайн получил бы хоть что-то от такой девушки в качестве дара. Даже несмотря на то, что Хистория всегда была с ним приветлива и мила.       Вряд ли это был кто-то из состоятельных преподавателей, типа мистера Смита или мистера Аккермана, ведь мужчины были заинтересованы только друг в друге, а своих студентов считали мешающими жизненными элементами. Кирштайн был явно не из тех, кого эти два сноба захотели бы одарить особенным вниманием.       Из вероятных претендентов на роль пакостника под подозрением оказался и заебавший по жизни Эрен Йегер, с пристрастием пивший Жану кровь еще со средней школы, но думать о том, что это исчадие ада решило сделать ему внезапный подарок на день рождения было просто смешно. Возникшая между ними ненависть за прошедшие годы настолько пустила в обоих корни, что на повестке каждого дня обычно стоял вопрос: будет драка между Йегером и Кирштайном сегодня, или нет? Благо, что учились они на разных факультетах и пересекались всего несколько раз в день. А на день рождения самого Эрена, случившееся за неделю до его собственного, Жана даже не пригласили.       У близких друзей в лице Саши, Конни или Марко деньги не водились в принципе. Одному богу было известно, как Браус удавалось ежедневно добывать сносные обеды для всей компании. Каждый из них подрабатывал после учебы, но любой заработанный пенни они складывали в общую копилку, которую планировалось разбить сразу после старта летних каникул: ребята собирались культурно выехать в столицу на несколько недель.       Микаса, за которой Кирштайн ухаживал в старшей школе, до сих пор даже не выучила его фамилию. Армин, когда-то тайно по Жану вздыхавший, был абсолютно счастлив в отношениях с Бертольдом, учившимся курсом старше, и о своих нежных чувствах давно должен был позабыть, так что такой подарок точно не был его рук делом. Кирштайн довел себя размышлениями до температуры и оставил попытки эту тайну разгадать.       Вторая неделя ушла на то, чтобы принять окончательное решение. Пойти хотелось. Как минимум, потому что в «Эльдии» он прежде никогда не бывал, и вряд ли такой шанс выпадет ему до тех пор, пока он сам на этот сраный номер не заработает. В следующую очередь далеко не глупый парень подумал о том, что простой ночевкой в шелках и лепестках роз дело не ограничится, и на месте его явно будет ждать какой-то еще сюрприз. Кухня «Эльдии» славилась изысканностью, так что от праздничного ужина юноша бы точно не отказался. Сервис в отеле был на высоте, а SPA-зона была известна уникальностью процедур. Уж на массаж от эльдийских профессионалов Кирштайн бы наскреб по углам. В крайнем случае, можно было занять нужную сумму у Брауна.       — Ты ничего не теряешь! — решительно заявил Конни, чавкая бутербродом. — У нас тут пропускная система, брат, маньяк бы не прошел мимо Пиксиса, чтобы подбросить тебе записку в кармашек.       — Точно! — подхватила Саша. — В отель тоже кого попало не пустят! Не ссы, Жанчик!       — Я могу пойти с тобой, — вежливо предложил Марко, за что почему-то получил от альянса Спрингер-Браус по шее.       Райнер подтвердил, что ключ настоящий. Хистория по-детски захлопала в ладоши и пожелала Кирштайну отлично провести время. Микаса посмотрела на Жана на одну секунду дольше обычной секунды, когда он при ней спросил у Армина, во что ему лучше облачиться, чтобы швейцары на входе услужливо распахнули перед ним дверь, а не прогнали с позором еще на подходе к зданию. Проходивший мимо Йегер одарил его очередной подколкой про лошадиное лицо и отсутствие вкуса. В целом: к таинственному вечеру Жан оказался полностью готов.       Одеться он решил максимально просто, чтобы как можно меньше привлекать к себе отрицательного внимания. Пришлось отбиваться от Саши, вознамерившейся облачить Кирштайна в боа, противостоять Конни, считавшим наряд хиппи лучшим решением проблемы, спорить с Марко, доказывавшим, что классический костюм-тройка — это скучно, неуместно и по-стариковски. Арлерт в этих делах оказался все же лучшим советчиком. Жан почти пожалел о том, что не разглядел кроткого блондинчика раньше.       Костюм он купил в прошлом году, чтобы посетить свадьбу Ханджи. Зоэ выпустилась из университета годом ранее, но держала связь с теми студентами, для которых выступала научным руководителем в каких-либо проектах. Веселая вечеринка в установленном на берегу океана шатре прошла бы идеально, ведь Жан направился туда в компании Марко и Райнера, если бы не злоебучий Йегер, отказавшийся мероприятие пропускать. От очередной прилюдной драки всех спасло только то, что Кирштайн в кои-то веке решил проявить благоразумие и покинул праздник сразу после завершения официальной части.       Изумрудного цвета костюм сидел на нем идеально. Жилет плотно облегал торс, укороченные брюки выгодно подчеркивали щиколотки и выделяли рельеф тренированных ног, приталенный пиджак приковывал внимание к размаху плеч. Рубашка цвета слоновой кости оттеняла цвет глаз. А подаренные матерью на школьный выпускной вычурные замшевые броги в принципе были самой дорогой вещью, которую Жан когда-либо имел в собственности. Волосы он уложил на пробор, вынул серьги из ушей, убедился, что из-под ворота рубашки не видно татуировку на ключице и в последний раз оглядел себя в зеркале. Вряд ли кому-то из швейцаров придет в голову куда-то не пустить этого молодого пижона. Так бы мог подумать Жан, но времени на размышления уже не осталось.       Заботливый Браун подсказал, что заселение в номера «Эльдии» происходит после семи вечера — только тогда начинает срабатывать ключ-карта. На часах было уже начало девятого, когда Кирштайн вплыл в холл отеля, вежливо поздоровавшись с каждым, кого успел встретить у входа. Регистрация на стойке не требовалась, ведь ключ уже прожигал карман и ранил пальцы, теребившие его. С видом победителя по жизни и того, кто останавливается в «Эльдии» буквально каждые выходные, Жан подошел к лифту и быстро нажал кнопку его вызова, чтобы никто не заметил, как сильно у него трясется рука.       Стеклянный лифт выглядел шикарно, коридор верхнего этажа еще шикарнее, а кадки с растениями не смотрелись пошло или вульгарно, а наоборот добавляли монохромному убранству шарма. Кирштайн приложил ключ к единственной двери и дернул ручку, услышав красивую мелодию открытия замка.       В номере было темно: горели лишь крохотные бра по периметру общей комнаты, из которой в соседние помещения вели два дверных проема, поглощенных тьмой. Жан снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку одного из кресел, стоявших у панорамного окна. Вид на океан с такой высоты действительно был потрясающим настолько, что Кирштайн зажмурился от удовольствия. Видневшийся сбоку город уже утопал в огнях, хотя сумерки еще не захватили побережье. Розово-сизое небо нависало над лазурной гладью воды, ехавшие вдоль набережной машины заставляли и без того живое полотно двигаться еще активнее. Один только этот вид стоил того, чтобы рискнуть и принять подарок от незнакомца.       Жан осмотрел гостиную, но не нашел на видимых предметах интерьера ничего интересного. Дальше ноги занесли его в огромную ванную комнату с отдельно стоящей ванной и открытой душевой кабинкой. В ящиках обнаружились только средства гигиены и полотенца. Еще одна дверь вела на открытый балкон, где стояла запущенная джакузи с лиловой подсветкой. Рядом с ней на столике покоилась бутылка шампанского в ведерке со льдом и два бокала. Удивляться уже было нечему.       Кирштайн направился в спальню, потому что только там можно было в последний раз попытать удачу и найти хоть какую-то подсказку о личности поклонника. Из источников освещения здесь была лишь лампа на прикроватном столике, но ее света хватило, чтобы увидеть конверт, лежавший на кровати. Юноша тут же схватил оставленное для него послание.       Внутри конверта оказалась еще одна записка, но уже содержащая в себе большее количество слов. Прочитав текст несколько раз, Жан огляделся по сторонам, и обессиленно опустил руки по швам.       «Здорово, что Вы приняли мой подарок, мсье Жан! Прежде, чем воспользоваться своими привилегиями на сегодняшний вечер, ознакомьтесь с небольшим перечнем правил. При соблюдении каждого из них Вам гарантировано незабываемое удовольствие».       Напрячься следовало бы уже после такого приветствия, но Жан был слишком упрям, чтобы отступать просто так и сразу. Список правил выглядел странно, но ничего невыполнимого в нем не обнаружилось.              § В красной коробке в первой секции гардероба находится черная шелковая лента. Вам следует завязать себе ею глаза, если Вы хотите, чтобы игра началась. В Ваших же интересах, мсье Жан, чтобы сквозь ленту Вы действительно ничего не видели.       § Ожидать гостя Вам следует в кресле в гостиной. Выберите более удобное на Ваш вкус и поставьте его спинкой к окну.       § Во время ожидания гостя Ваши руки должны быть уложены на подлокотники. До того, как Вы услышите особый сигнал, трогать гостя Вам запрещено. При нарушении данного правила сделка мгновенно объявляется недействительной. Вы должны будете покинуть помещение в течение трех минут, при этом повязку Вам дозволено будет снять с глаз только в лифте.       § Вы можете говорить своему гостю все, что придет в голову. Высказывание пожеланий приветствуется в любой форме, за исключением приказной. Не воспрещается сквернословить и грубить, поощряется озвучивать недовольство, но запрещается требовать у гостя говорить что-то в ответ. Ваш сегодняшний компаньон — немой. Прошу Вас уважительно относиться к чужим недугам.       § У Вас в распоряжении вся ночь, но только при выполнении правила из первого пункта. Компанией гостя Вы можете пользоваться до тех пор, пока он недоступен Вашему взору. Сделка считается исполненной, когда Вы вербально озвучите гостю, что он может быть свободен. Автоматическое прекращение действия договора наступает в девять часов утра. Успейте воспользоваться всеми доступными шансами, мсье Жан.       § Если вы согласны с данным перечнем требований, то нажмите кнопку выключения света в гостиной, завяжите глаза и примите указанное выше положение. Ваш гость появится в течение нескольких минут.       § С днем рождения, мсье Жан! Желаю Вам приятно провести эту ночь.              Думать было некогда, так что Кирштайн подошел к гардеробу и открыл дверь, чтобы найти коробку. Лента оказалась широкой и довольно плотной, так что через нее, да еще и в полумраке, абсолютно точно ничего не будет видно. Взвесив шелк в руке, как будто в этом был смысл, Жан выключил в номере свет и направился к окну, за которым стало гораздо темнее. Он выбрал незанятое пиджаком кресло, развернул его, как было велено, удобно уселся и завязал глаза настолько туго, насколько только было возможно. Отступать некуда — он получит от этой ночи все, что будет предложено. Одинокий Кирштайн, страдавший долгое время от неразделенных чувств, с удовольствием примет внимание от щедрого незнакомца. Возможно, это станет его лучшим опытом.       Спустя некоторое время он услышал мелодию открывания двери. Щелчок язычка оповестил, что за вошедшим дверь снова закрылась, и теперь Жан в помещении не один. В комнате было так тихо, что слышался звук бульканья джакузи с улицы. Жан только набрал воздуха, чтобы поприветствовать гостя, как по паркету раздался стук каблуков.       Шпильки стучали по полу, а звук отражался гулким эхом от стен, заполняя всю комнату. О том, что его таинственный даритель — женщина, Кирштайн не думал совершенно с тех пор, как из списка подозреваемых была исключена Хистория. Кто же это?       Микаса? Ни за что! Хмурая Имир? Вряд ли. Старшекурсницы Пик или Елена? Хитч? Маловероятно. Кто это?!       Таинственный гость остановился напротив кресла и замер. Жан почувствовал, как в комнате стало жарко, душно. Голова закружилась, но не от страха, а от азарта и неизвестности. Каблуки снова несколько раз стукнули о пол, на плече Кирштайна оказалась ладонь. Рубашка мгновенно прилипла к телу, а место касания воспламенилось и защипало, как будто на него только что вылили раскаленное масло. Пальцы проплыли от острого выступа плеча к воротничку жилетки и дальше к основанию шеи. Мягко коснулись волос на затылке, царапнули подушечками загривок. У всех знакомых Жану девушек были длинные ногти — это не могла быть ни одна из них.       Гость придвинулся ближе, и Кирштайн почувствовал горячее дыхание у уха. Нос уловил оттенки аромата миндального молочка для тела и запах крепкого табака, как будто слегка истончившийся к концу дня. Жан тряхнул головой, но ароматный антураж никуда не делся. Забыв, как дышать, Кирштайн почти поднял руку с подлокотника, чтобы стащить повязку, но вовремя остановился. Азарт так разогнал кровь, что оставалось только подчиниться ему.       — Как я пойму, что вы согласны с тем, что мне от вас нужно? — тихо спросил Жан в надежде, что гость вопрос не проигнорирует.       Немой незнакомец склонился к плечу Кирштайна, уложил на него голову и осторожно дотронулся большим пальцем до его нижней губы, а после провел по ней, слегка оттягивая вниз. Догадаться, что значил этот жест, было просто невозможно, но он подтверждал то, что им предстоит вовсе не кофе здесь пить. Жан откинул голову назад, чтобы столкнуться затылком с плечом партнера по развлечениям, но человек позади него все же успевает сделать несколько шагов в сторону, чтобы избежать этого. Стук каблуков вынудил Кирштайна поежиться. Пальцы вцепилась в бархатную обивку подлокотника сильнее.       Лишенный зрения Жан весь обратился в слух и тактильное восприятие реальности. Следить за передвижениями партнера по звуку его каблуков было удобно, Кирштайн даже похвалил мысленно этого человека за сообразительность. Гость двигался медленно, как будто танцуя, и помимо его передвижений Жан слышал звук перемещения маленького столика, шелест бумаги, стук каких-то предметов о стеклянную поверхность стола. Он слышал даже дыхание незнакомца — немного сбитое и тяжелое — что делало ожидание его действий похожим на пытку.       Внезапно в комнате стало подозрительно тихо. Жан сполз по креслу чуть ниже, чтобы расслабить напряженную спину, а затем вновь услышал стук каблуков позади себя: гость оказался прямо за его спиной. На плечи легли обе ладони, большие пальцы умело надавили на мышцы, Кирштайн тихонько застонал от удовольствия, пожалев, что ловкие пальчики трогают его сквозь одежду, лишая голую кожу такой привилегии. Голова гостя снова склонилась над плечом, и Жан уловил легкое дыхание, пахнувшее медовыми леденцами.       — Я хочу целовать тебя, — прошептал он, удивившись, каким низким и хриплым мгновенно стал его голос.       Незнакомец в ответ потерся щекой о щеку Кирштайна, что только убедило юношу в том, что его партнер на сегодняшний вечер — мужчина, ведь несмотря на отсутствие щетины и гладкость кожи, настолько угловатой и острой челюсть у девушки просто не могла быть. Жан попытался повернуть голову в сторону парня, чтобы поймать губами хотя бы что-то на его лице, но скорости реакции ему все же не хватило. Главным в этой комнате был далеко не он, хотя текст записки намекал на обратное.       — Я хочу целовать тебя, — капризно повторил он, вспомнив, что день рождения сегодня вообще-то у него, а не у таинственного незнакомца, решившего как следует поизмываться над несчастным Кирштайном, не ходившим на свидания уже почти два года.       Буквально секунда, и Жан на себе ощутил весь вес чужого тела. Его персональным подарком была точно не женщина, судя по весу и твердости мышц ног и ягодиц, грубо опустившихся на бедра и пах. Незрячему Кирштайну оставалось только догадываться, как парню удалось просунуть ноги в отверстия подлокотников, ведь оседлать человека, сидящего в кресле, и без того довольно сложно. Не сдержавшись, Жан снова застонал, потому что бедра партнера сдавили напряжение в паховой области так, что терпеть эту пытку стало совершенно невыносимо. Опозориться перед неизвестным не хотелось, но и шансов сохранить рассудок в текущей ситуации становилось все меньше.       Жан ощутил, как ямочки под его нижней губой коснулся язык. Ладони практически взметнулись вверх, но все еще соображавший Кирштайн одернул себя: если он провалит испытание сейчас, то не простит себе этот промах до конца жизни. Мокрый язычок лизнул ямочку, поддел нижнюю губу, щелкнул уголок, а после губы парня прижались к щеке Жана, едва касаясь еще и верхней губы. Сквозь этот практически невинный поцелуй Кирштайн почувствовал, как незнакомец улыбнулся.       — Позволь мне… — заскулил Жан, хотя именно он был тем, кто должен устанавливать правила, а не просить.       Близость сводила с ума. Парень просто сидел на нем, недвусмысленно надавливая на напряженное естество, даже не двигаясь, и терся носом о щеку, посылая по телу миллионы статических разрядов, но Жан уже готов был отдать этому демону все призовые места и баллы. Он даже не успел удивиться, когда широкая ладонь партнера сомкнулась вокруг его запястья и отняла руку от подлокотника. Следом парень опустил их соединившиеся руки в отверстие подлокотника и вложил свою щиколотку в растопыренные пальцы Жана. Как только Кирштайн почувствовал в руке весь вес ноги, его член опасно дернулся в преддверии скорой разрядки.       Щиколотка оказалась узловатой, а кожа — нежной и гладковыбритой. Едва различимые под шершавыми пальцами крохотные ранки намекали, что такую авантюру со своим телом незнакомец проводил впервые. Тем не менее, гладить практически шелковое полотно кожи было невероятно приятно. Жан проводил пальцами по подъему ступни и выше в широкую штанину брюк по голени, практически добираясь в своем путешествии до острой коленки. Опустив ладонь вниз, он аккуратно «осмотрел» пальцами туфлю, оказавшуюся лодочкой на фантастически высоком каблуке. Кирштайн бы и шагу в такой обуви не сделал.       — Ты потрясающий, — только и выдохнул он, возвращаясь к оглаживанию ноги.       Парень склонился к его уху и ощутимо куснул за мочку, заставив Жана дернуться от приятной боли. Следом ушная раковина была по всему периметру облизана, что брезгливому Кирштайну было бы неприятно в девяносто девяти случаях из ста, но сегодня ему повезло попасть в тот единственный случай, где кайф принесет все, что бы незнакомец с ним ни сделал. Юноша, увлекшись своим занятием, уже перешел с влажными и довольно грубыми поцелуями к подставленной шее, но Жан все же вспомнил о том, что любой договор, скрепленный правилами на бумаге, должен выполняться в соответствии с написанными в нем условиями.       — Ты должен меня слушаться, или наши договоренности теряют силу…       Незнакомец отстранился, но только для того, чтобы усесться глубже. Одной ноги Жану категорически не хватало: он хотел исследовать все тело, каждую его особенность, любую мелочь. Он не мог видеть, но обладал достаточным воображением, чтобы в красках все представить. Кирштайн — художник, для него любая визуализация никогда не являлась проблемой.       — Я хочу целовать тебя, — упрямо повторил он, и даже вдохнуть не успел, прежде чем губы партнера нетерпеливо коснулись его губ.       Жан тут же приоткрыл рот, чтобы позволить юркому языку скользнуть внутрь. Для заигрываний и поддразнивания у него уже не осталось сил: он позволит демону выпить себя без остатка. Губы слишком быстро синхронизировались в движениях, как будто поцелуй у случайных любовников был далеко не первым, как будто их губы были созданы друг для друга. Парень все еще не трогал Кирштайна руками, но та самоотдача, которую он вкладывал в их безумный поцелуй, говорила Жану о многом. Языки ласкали друг друга, носы нежно сталкивались в тот момент, когда голова партнера сменяла положение, зубы мягко прикусывали губы, добавляя страсти перца.       — Ты невероятен… — на выдохе шепнул Жан, и, наконец, почувствовал, как предплечья юноши сомкнулись на его шее, вынуждая их тела соединиться по всей верхней части.       Пальцы Кирштайна сжались вокруг острого каблука: ему нужна была опора и хоть что-то, на что можно отвлечься. Поцелуй вгонял в транс, дыхание гостя, его едва слышные стоны, то, как двигались его бедра — все это сводило с ума, заставляя все быстрее приближаться к краю.       Вдруг в комнате раздался щелчок, а после Жан услышал мелодию незнакомой ему песни. Нежный и плавный мотив мгновенно окутал его мысли, словно тысячи воображаемых шелковых лент, а первые же прозвучавшие слова заставили задрожать всем телом. Это был сигнал — он может дотронуться до партнера, сделать с ним все, что посчитает нужным, отдать ему жестом любой приказ. Кирштайн думал, что услышав сигнал, тут же сорвется в пропасть низменных пороков, но каждое слово песни парализовало его все больше. Трогательность, нежность, сахарность мелодии и смысла того, о чем была песня, вынуждали его еле сдерживать слезы и рвущуюся сквозь каждую пору ласку, рожденную по отношению к пленившему его незнакомцу. Оплакивать свою грустную судьбу было не с руки, но лиричный Кирштайн только этим и занимался весь первый куплет.       Ладони юноши обхватили щеки Жана. Припухшие губы нежно коснулись кончика носа, каждого его крыла. Проплыли от одной скулы к другой через переносицу, задержавшись на ней на несколько секунд, а после в нежнейшем жесте привязанности остановились на середине лба. После губ на лоб легла щека, волоски на брови тронуло медовое дыхание. Не выдержав, Кирштайн все же обхватил партнера поперек талии и едва сдержал возглас удивления.       Под пальцами оказалась фактурная кружевная ткань, плотно облегавшая весь торс парня. Небольшой воротник-стойка прикрывал часть шеи, дальше кружева спускались вниз по туловищу и прятались за поясом брюк, а руки были прикрыты до самых запястий. Жан гладил широкие плечи, рельефные предплечья, ощупывал ограненный живот, ласкал твердые выделившиеся соски. Незнакомец шумно дышал носом и жался все ближе, показывая всю свою чувственность и чувствительность, что только больше кружило изголодавшемуся по ласке Жану голову.       — Я хочу ласкать тебя всего… Хочу, чтобы ты захлебнулся удовольствием рядом со мной… Хочу тебя…       Любой бы на месте Кирштайна воспользовался вседозволенностью иначе. Был бы груб, требователен, непреклонен. Выпустил бы наружу все пороки, потопил бы эту близость в грязи, разврате, пошлости, вульгарности. Это было бы правильно для сложившейся ситуации, это бы оправдало безумие происходящего, это бы не оставило на сердце шрамов, а в воспоминания поместило бы только удовольствие. Но Жан как никогда хотел оставить эту близость еще одной засечкой на сердце, чтобы никогда и ничего не забыть.       Руки Кирштайна спустились на обтянутые брюками бедра, и он с удивлением отметил, что под тканью выделяются детали одежды, которых быть там не должно было. Вновь пройдя пальцами путь от талии к ягодичным впадинкам, он шумно сглотнул и прикусил губу, а после все же спросил у вылизывавшего его шею парня о том, что мучило его последние несколько минут.       — Какого цвета твое белье?       Юноша в его руках напрягся, а после слегка переместился вниз по бедрам, освобождая от давления нывший уже долгое время член. Жан знал, что вербально ему никто не ответит, значит, единственный способ узнать истину — угадать. За правильный ответ его как-то поощрят. Однозначно. Ощутив легкий укус в подбородок, Кирштайн выдвинул первое предположение:       — Твои туфли точно красные… Значит, и белье тоже?       Новый укус ждать себя не заставил и вышел сильнее предыдущего. Кирштайн был заложником стереотипов, чего никогда не скрывал, а еще он никогда не спал с мужчиной, одетым в женские вещи. Не то, чтобы у него в принципе был обширный опыт, но его бывший никогда не наряжался для него подобным образом и считал всю эту ерунду с женскими трусами величайшим бредом, с чем Жан все же соглашался. Однако кружево на теле его сегодняшнего партнера заводило просто невероятно и возбуждало в мозгу столько фантазий, что все мысли о «неправильности» происходящего испарялись сами собой.       — Твои туфли точно красные… не спорь со мной.       В этот раз укуса не последовало, только нежный поцелуй в уголок рта. Образ парня все сильнее вырисовывался в фантазии Жана, и он не мог перестать думать о том, что кто-то просто решил над ним поиздеваться. Его партнер был высоким, стройным, подтянутым, не лишенным некоторого изящества. Волосы его были достаточно длинными, что подтверждал аккуратный пучок на затылке, который Кирштайн успел ощупать, пока изучал шею и лицо незнакомца. Кожа юноши была нежной, брови — густыми, нос прямым и острым, а губы чувственно-пухлыми, что рождало в голове опытного художника вполне себе конкретные образы. Жану хотелось выть из-за того, что кто-то узнал его самую главную тайну и просто решил подшутить таким вот убогим способом. Решив, что придуманный образ с реальным должен совпадать на сто процентов, Кирштайн произнес:       — Твое белье черное… ты весь черный, как уголь. Я так хочу тебя, ты не представляешь…       Речь пришлось прервать из-за вновь оказавшегося в его рту языка. Гость целовал его отчаянно и дерзко, кусаясь, рыча, вдавливая своим телом его тело в кресло все сильнее. Движение бедер приобрело округлых характер, движения рук стали более хаотичными, и Жан уже не понимал, где заканчивается один из них и начинается другой. Они постепенно становились единым организмом. Звучавшая на фоне музыка приобрела ритмичность и загадочность, стала походить на антураж для пляски самого дьявола. Кирштайн схватил партнера за ягодицы и, прервав поцелуй, хрипло приказал:       — Раздевайся.       Юноша слез с него, грубо огладил пальцем ткань повязки, проведя прямо по закрытым векам, а следом Жан услышал звук расстегивания ширинки. С тихим шелестом брюки съехали на пол, туфли приглушенно упали на бок каждая, когда парень их снял. Кирштайн протянул руку вперед и ткнулся прямо в нежнейшую кожу бедра, опоясанную тонкими шелковыми пажами, прикрепленными непосредственно к поясу лонгслива, обтягивающего торс. Пажи были длинными и соединялись друг с другом за клипсы, закручиваясь вокруг бедер. Жан тщательно пропальпировал каждое соединение, прошелся вдоль каждой тесьмы, попробовал на прочность клипсы, засунул ладони под тесемки и чувственно сдавил кожу, покрывшуюся мурашками. Большие пальцы коснулись паха, и Кирштайн понял, что больше на его визави ничего надето не было.       — Ты сводишь меня с ума… — прошептал он и уткнулся носом в подставленную шею склонившегося к нему любовника, а после с силой прикусил кожу над краешком воротника. Сверху послышалось шипение и довольный стон. — Развернись ко мне спиной.       Парень послушно выполнил приказ и сел на Жана, откинувшись спиной на его грудь. Ноги оказались разбросанными по обе стороны от сведенных вместе коленей Кирштайна, что напрягло каждую мышцу и сделало тело под ладонями Жана твердым, словно гранит. Он гладил прогнувшийся в пояснице торс, напряженные бедра, острые выступы подвздошных костей, налитые боковые мышцы спины, каменные грудные мышцы. Дразнил сквозь ткань чувствительные соски, грыз трапециевидные мышцы, ластился под ладони, гладившие его шею. Заброшенные вверх руки незнакомца открывали доступ к подмышкам, ребрам, задней поверхности плеч, и Кирштайн жалел, что руки у него всего две, а зрение сейчас отсутствует вовсе.       Жан опустил ладони на паховые складки и почувствовал, как сидевшее на нем тело мелко задрожало. Пальцы нежно огладили мягкие волоски, скользнули к основанию члена, проползли немного вверх, но до серьезных действий так и не дошли. Кирштайн просто обхватил ладонью ствол, вынудив партнера недовольно засопеть. Вторая ладонь осторожно собрала в себя мошонку.       — Кончи для меня… прямо сейчас. Я хочу, чтобы ты это сделал. Справишься?       Незнакомец лишь сильнее раздвинул ноги и дернул бедрами вверх, призывая Жана сделать с его возбуждением хоть что-нибудь. Как только Кирштайн двинул ладонью вниз, обнажая головку члена, стон ласкаемого им юноши перекрыл даже тихо звучавшую на фоне музыку. Естественная смазка текла так обильно, что уже после пары движений все пальцы Жана были скользкими. Острый мускусный запах смешивался с ароматом влажной кожи, миндаля, табака, меда, накладывался на шум дыхания, стоны, шелест ткани брюк Кирштайна, все еще сидящих на нем. Парень толкался навстречу ласковой руке, натирая ягодицами спрятанный за несколькими слоями одежды член, все больше подводя Жана к грани.       — Ты идеален… Идеален!       Жан повторял это по кругу, словно был в горячке. Он заставлял свою руку двигаться вдоль члена любовника резко, без определенной амплитуды, жестко и, должно быть, довольно болезненно, но то, как тело юноши отзывалось на каждое прикосновение, подсказывало, что действует он правильно. Рука незнакомца сжалась на волосах на затылке Кирштайна с такой силой, что он зашипел от боли. Грубый рык и вибрация по члену оповестили о разрядке. Жан успевает сжать кулак вокруг сочившейся спермой головки и еще несколько раз сдернуть с нее кожу, продлевая удовольствие. Ощутив грубый поцелуй в шею, он кончил сам с именем на губах, которое запрещал себе произносить даже в фантазиях. Рука на затылке сжалась сильнее, но тут же отпустила.       — Отведи нас в спальню, — приведя дыхание в норму, произнес Жан.       Незнакомец с трудом поднялся на ноги, а следом Кирштайн почувствовал, как в его грязную руку вкладывается салфетка. Он вытер пальцы, брезгливо поправил член сквозь белье, а затем почувствовал, как тыльной стороны его ладони касается чужая ладонь. Взявшись за руки, мужчины двинулись в сторону спальни.       — Раздень меня… Медленно. Так, как раздевал бы самого дорогого сердцу человека.       Кирштайн голенями ощутил близость кровати. Парень толкнул его на нее, вынудив усесться на слишком мягкий матрац. О том, что незнакомец упал перед ним на колени, Жан догадался по тому, как под пальцами оказалась уложенная на них голова. Он запускал ладони в волосы, гладил кожу, перетирал пряди между пальцев, спускался к шее.       — Ты восхитителен…       Руки любовника прошлись от бедер до груди, остановились на пуговичках жилета. Каждое движение было полно трепета и ласки. Жилет и рубашка оказались снятыми слишком быстро, но невероятно аккуратно. С пряжкой ремня пришлось повозиться. Мокрые в районе ширинки брюки и грязное белье стянулись с тела в одно довольно грубое движение, но Жану и самому делать такое для постороннего было бы неприятно. Отдельным видом искусства стало то, как партнер осторожно снял с него обувь и поцеловал подъем каждой ступни. Мимолетно, нежно, обыденно, как будто делал это уже сотни раз. Как будто преклонение ногам Кирштайна — еще один пункт в списке его ежедневной рутины.       Незнакомец обхватил его ладонь и спустил к одной из тесемок, опоясывавших ногу. Жан покачал головой в ответ.       — Нет, оставь. Не снимай ничего. Ты прекрасен… прекрасен! И я хочу, чтобы ты мне отсосал.       Наугад подняв руку, он обхватил угол челюсти любовника. Нежно провел пальцем вдоль острой кости, двинулся выше и оттянул вниз пухлую губу.       — Ты можешь сделать это для меня?       Вместо ответа парень обхватил губами палец и втянул щеки, погружая фаланги в вакуум. Кто при этом громче простонал, определить было сложно. Жан визуализировал прекрасного незнакомца, сидевшего перед ним на коленях, используя знакомый до боли образ, принесший столько боли и слез, столько тревоги, желая заменить все это негой, которую внезапный партнер готов был ему подарить просто так.       Юноша подтолкнул его выше по кровати, без слов прося лечь на спину. Жан подчинился, позабыв о правилах их игры и думая лишь о том, что на паркете очень больно стоять на коленях. Он заботился о самочувствии загадочного благодетеля, волновался о его удобстве и мечтал о его удовольствии гораздо больше, чем о своем. Парень залез на кровать и навис над пахом Кирштайна. Теплое дыхание коснулось вновь вставшего члена, заставив Жана сладко выдохнуть.       Язык прошелся от основания члена к головке, распустив по всему телу очаги удовольствия. Влажные губы скользнули вниз, волнообразно очерчивая все выступающие венки, а следом в плену горячего рта оказалась вся мошонка целиком. Кирштайн инстинктивно выбросил бедра вверх. Опомнившись, его любовник подобрался выше и все же заглотил член до основания, широко уложив язык вдоль него. Долго Жан так не продержится.       — Я хочу слышать, как ты делаешь себе приятно. Сделай это для меня…       Парень отстранился, слез с кровати и отошел к тумбочке. Шлепанье голых ступней по полу показалось Кирштайну каким-то домашним и милым. Он услышал щелчок крышки, шелест простыни, когда колени визави снова на нее опустились, а следом чавкающий звук, который ни с чем не перепутаешь. Представить себе, как тонкие пальцы любовника прошли сквозь тугие края дырочки, труда не составило. Жан приподнял голову, как будто мог хоть что-то разглядеть сквозь эту ебаную повязку, а после опустил ладонь на пушистую макушку любовника и заставил его голову двигаться в одном ритме с пальцами.       Глотка принимала член до самого основания. Язык умело дразнил щель уретры, зубы филигранно щипали уздечку, не делая больно, но добавляя удовольствию пикантности. Свободная рука юноши скользила вдоль торса Жана, царапая кожу, щекоча соски, надавливая на четкие кубики. Парень выпускал член изо рта, облизывал паховые складки, покусывал кожу под пупком, поддевал носом яйца и стонал так, что не было сомнений в том, как ему нравится происходящее.       — Как ты хочешь? — сквозь стоны спрашивал Кирштайн, привычно не слыша ответа. — Я сделаю для тебя все… Все, о чем ты только меня попросишь. Вылижу тебя, высосу из тебя душу, заебу до смерти… Одно твое слово… Прошу, не молчи… Я уже нарушил все правила…       Звонко причмокнув, незнакомец отстранился и грубо поднял Жана за плечи. Поцелуй вышел соленым, мокрым, развязным и до безумия искренним. Кирштайн, переняв инициативу на себя, повалил любовника на спину и слепо зарылся в кружева на его груди носом. Пальцы спустились в расщелину ягодиц, огладили мягкий вход, беспрепятственно скользнули внутрь. Подготовленные мышцы легко приняли их, инстинктивно засасывая все глубже, а довольное сопение сверху, с каждым новым движением внутри все больше превращавшееся в полноценный стон, мотивировало двигаться только вперед.       — Смажь меня, — приказал Жан не своим голосом.       Вообще, Кирштайн никогда не прислуживал в постели. Любовником он был требовательным и очень нетерпеливым, что иногда выливалось в неприятности для его бывшего парня. Но разница была в том, что встречались они с Флоком от скуки и потому что оба страдали по другим людям, а в одиночестве не видели практического смысла, а нынешний его партнер пофигизма не заслуживал хотя бы потому, что устроил для него такой восхитительный праздник. Но все же натура настоящего хищника быть заглушенной навсегда не могла даже в такой ситуации, поэтому, почувствовав власть, Жан снова мог быть отчасти самим собой.       Прохладные и скользкие от смазки пальцы коснулись члена, заставив его дернуться в предвкушении. Недолго думая, Кирштайн приказал любовнику подложить под ягодицы подушку и забросить ноги ему на плечи. Гладкие бедра, твердые, рельефные легли на грудь, коленки ткнулись в уши, пятки больно ударили по спине. Жан скользнул внутрь партнера в одно плавное движение, и не дал им обоим времени привыкать друг к другу.       Внутри незнакомца было горячо, тесно, влажно. Толчки выходили медленными, резкими, вынуждая мышцы все туже сжиматься вокруг. Трение члена о бархатную слизистую заставляло выть на одной ноте. Руки любовника хаотично цеплялись за спину, губы не покидали шею, оставляя на ней любовные метки, ноги скользили вдоль ребер, падали на кровать, цепляясь пятками за глядь простыни. Поясница под пальцами Жана была влажной от пота, щека болела от трения о кружева, рот воспроизводил настолько грязные вещи, что даже сквозь экстаз Кирштайну становилось стыдно.       — Je t’aime… — раздался едва слышный шепот, хриплый, срывающийся в стон.       Признание незнакомца, произнесенное еле разборчиво в бреду от удовольствия, переключило тумблер и окончательно сорвало Жану крышу. Он не хотел гадать, кто сейчас полностью сдался его рукам. Не хотел вычислять, кому могло понадобиться поздравить его таким способом. Он думал лишь о том, насколько же этот человек отчаялся в своих чувствах, что единственной возможностью близости с Кирштайном он посчитал устроенный маскарад. Что ж… Жан с радостью отдаст этому сумасшедшему всего себя.       Он сел на пятки и взвалил тело любовника на себя, вынудив его оказаться в позе наездника. Ладони зацепились за пажи, опасно натянув их на коже, движения бедер замедлились, предлагая инициативу незнакомцу. Юноша двинул тазом на пробу, а после начал приподниматься и опускаться вдоль члена в невероятном темпе.       Кирштайну некогда было думать о том, что он занимается незащищенным сексом с посторонним. Некогда было анализировать, во что это может вылиться. Поздно было ругать самого себя, взывать к благоразумию и давать задний ход. Самое время было наслаждаться трением члена внутри, изгибами тела в кружевах под пальцами, очертаниями сосков под губами. Криками партнера, подтверждавшими удовольствие.       Чувствуя приближение оргазма, Жан обхватил член любовника и начал дрочить в ритме его движений. Время замедлилось, наслаждение острыми пиками рассыпалось по нижней части тела, концентрируясь где-то в середине. Все мышцы в теле напряглись, рот открылся в беззвучном крике, а волна оргазма накрыла с такой силой, что под закрытыми веками заплясали звездочки. Жан взвыл, достигнув финиша, кончив глубоко внутри любовника, и только после этого понял, что его партнер добрался до цели немногим раньше него. Отпустив мокрый и все еще немного напряженный член, он притянул парня ближе, не дав ему отстраниться. Практически выветрившийся аромат табака сменил острый запах спермы, заполнивший спальню, но парень все еще одуряюще пах миндальным молочком.       Наощупь найдя и без того зацелованные губы, Жан впился в них, только сейчас осознав, что, возможно, такого чуда с ним больше никогда не повторится. Шутка неизвестного затянулась. Образы, рожденные в голове, стали слишком навязчивыми. Полученное удовольствие сменилось новой болью.       — Только не уходи сейчас, ладно? Еще не утро… Я не готов тебя отпустить. До тебя… До тебя я никогда не чувствовал себя таким счастливым и… свободным.       Парень хохотнул и, хлопнув Кирштайна по бедру, призвал дать ему волю. Все время, пока в ванной слышался шум воды, Жан боролся с желанием снять повязку. Музыка давно стихла, в комнате было прохладно от открытого незнакомцем окна, риск быть пойманным был минимальным, но ему так не хотелось разрушать магию этого вечера. Он все же готов был служить, если его хозяин будет таким, как фантастический юноша, только что подаривший ему себя.       Треск паркета оповестил, что любовник вернулся в спальню.       — Давай выпьем шампанского? У меня все же день рождения…       Через минуту в руке Жана оказался бокал. Шампанское было холодным, пузырьки приятно лопались на языке, щека любовника, прижатая к голому плечу, была напротив горячей, а его растрепавшиеся волосы щекотали подбородок.       — Я обещаю не снимать повязку… Я клянусь, что не сделаю этого! Просто… просто останься со мной.       Прежде чем провалиться в сон, Жан ощутил на своих губах полный ласки и обожания прощальный поцелуй.       Проснулся он в одиночестве и с дикой головной болью. Естественно, в шампанское что-то было подмешано. Его любовник вряд ли допустил бы, чтобы их совместная ночевка переросла в такое же совместное и полное чувств утро. В гостиной Кирштайна ждал накрытый завтрак и заботливо приготовленная таблетка от головной боли. В новой записке, напечатанной на глянцевой красной бумаге, было лишь одно слово: «Спасибо». В груди Жана сдавило так, что нечем стало дышать.       А на кресле он обнаружил коробку, в которой среди шелковых лент покоились красные туфли на высоком каблуке. Вот и все, что осталось ему от полной любви ночи.       В себя он пришел только ближе к обеду. Все лекции уже были пропущены, но в университете он обязан был появиться сегодня, так как в самом разгаре была подготовка к единственному в году балу, на котором должны были присутствовать все студенты творческих специальностей.       Саша ничего у него не спросила, лишь загадочно улыбнулась, внимательно осмотрев шею. Конни похлопал его по плечу, Марко, покраснев, еще раз поздравил с днем рождения. Райнер при встрече ухмыльнулся, Хистория — послала воздушный поцелуй, старшекурсницы при виде него захихикали, а Армин и вовсе предпочел смыться, завидев Кирштайна. Происходившее напоминало плохо поставленный спектакль, что очень парня расстроило.       Жан шел по коридору, грустно опустив голову. Его путь был чист и спокоен ровно до момента, пока кто-то на полной скорости не влетел в его плечо.       — Че растопырился здесь, олень?! Я думал, такие мамкины сынки, как ты, в девять часов вечера уже укладываются спать, напившись предварительно молочка!       В нос ударили такие знакомые и полюбившиеся еще со школы ароматы миндаля и парфюма с нотами лилии и табака. Жан схватил Эрена за руку, открыл первую попавшуюся на их пути дверь, втащил Йегера за собой в аудиторию и прижал к стене, даже не озаботившись включить свет. В столь поздний час в университете остались лишь ботаники типа Армина, которые ни за что не зайдут в рандомный лекторий, особенно, услышав посторонние звуки из-за двери.       — Какого хера ты делаешь, Кирштайн? — взвыл Эрен, пытаясь избавиться от далеко не невинных объятий.       Жан зарылся носом в растрепавшиеся от борьбы волосы, грубо втянул ставший родным запах еще раз. Лизнул оставленный на шее засос. А после просто произнес:       — Я тебя тоже, Эрен. Ты себе даже представить не можешь, как давно и крепко. Ты же знал, что медовые леденцы тебе в сумку все эти годы подбрасывал я?       Тело Йегера в руках Кирштайна расслабилось настолько, что перестало что-либо весить.

      

Один из них все эти годы был нем, а другой — слеп.