Не всякий огонь есть свет

Маленький огонь легко затоптать

Английская пословица

      Встречать рассвет в чужой постели довелось впервые. Саша разморил их обоих настолько, что не нашлось никаких сил продолжать. Вот тебе и остались наедине, где некого было стрематься и некуда торопиться. Даже мысли о предстоящей порке отдались лишь лёгким возбуждением, и он позволил себе просто уснуть, наслаждаясь тонким ароматом цитруса — оказалось, геля для душа с бергамотом и лаймом. А теперь, проснувшись ни свет ни заря, просто смотрел. На завитушки волос, упавших на глаза. Волнистые… Всегда зачесывает так, что и не поймёшь. На расслабленное лицо без вечной самодовольной усмешки. Нет, ему и так нравится. На ласково прижимающие к себе даже сквозь сон руки. И этот капкан был самой надёжной клеткой. Пятью годами ранее он бы ужаснулся одной мысли, что кто-то сможет подчинить его сердце. А сейчас просто был счастлив. Всему своё время, так говорится? Не должны они были встретиться в Питере, пусть Саша его и заметил. Тем лучше. Знал, на что шёл. Не побоялся, что Фел остался прежним. И не прогадал.       — Дырку просверлишь, — пробормотал Саша, не открывая глаз. — Тебе их мало что ли?       — Пардон, — Фел усмехнулся, отводя ему волосы с лица. — Сам виноват, прятал такую красоту.       Полянский приподнялся на локтях, внимательно и чересчур серьёзно вгляделся в его лицо, кивнул, отыскав в глазах только ему ведомый ответ, и снова лёг, устраиваясь поудобнее.       — А где мой комплимент?       — Харя треснет.       Феликс вывернулся, недовольно фыркнул и от души отлупил его подушкой. Без предупреждения, без снисхождения, даже когда Саша кричал, что слишком стар для этого дерьма, рискуя перебудить весь дом. Не остановился, даже оказавшись снизу, удивляясь, что полетели перья — кто вообще сейчас спит на перьевых подушках? Выдохнул, только когда Полянский сбросил её куда-то на пол, пригвоздив руки к кровати, затыкая ему рот поцелуем. И даже тогда не сдавался, врываясь языком в любимые губы, кусая их яростно, до боли. Не сдавался, даже неосторожно сталкиваясь зубами. Потому что Саша позволял. Наверняка вся эта вседозволенность ещё аукнется ему в будущем, когда он тоже узнает все тайны Феловой души. А пока…       Будильник завибрировал на стеклянной тумбочке подобно грому, смывая волной весь запал. Секунда — Саша замер в сантиметре от его лица и резко отпрянул. Знал, что Феликс не сдержится. Что будет смеяться до колик, утирая слёзы, чуть не хрюкая. Знал, потому что через ту самую секунду заиграла музыка из Деревни Дураков.       Отпаивал чаем, а Феликс всё повторял, что с его тараканами будет сложно тягаться. А после, плюнув на то, что опаздывает, целовал, поняв, что более действенного способа не сможет найти.       Время оказалось странной штукой. Вчера ему казалось, что оно летит со скоростью света, не давая передышки, не позволяя замедлиться, чтобы просто подумать. Сегодня оно замерло. Фел чувствовал, что это та самая подростковая влюбленность, вышибающая мозги. Та самая, которой у него никогда не было, потому что не позволял себе заглядываться на мальчиков — глупо, да и пацаны не поймут. И вот розовые бабочки догнали и пырнули острыми крыльями в живот, чтобы понял, что упустил. И ладно у него, а у Полянского-то с какого хера? Тоже, что ли, недодали? Или — а что, если… — это и есть нормальность?       Котелок тарахтел и грозился вот-вот взорваться. Фел силился не сойти с ума. Днём крутился рядом с матерью, всерьёз обеспокоенной его внезапным приступом семейности, но считающей, что ему надо наконец позволить отдохнуть перед дипломом. Хорошо, что она тоже не в курсе. Вечером тусовался у мелкой, не реагируя даже на крутящуюся на повторе корейщину, текст которой вскоре сможет повторить наизусть, ни слова не понимая в языке. Лизка молчала, но явно догадывалась, что замешаны дела сердечные. Ей, впрочем, тоже слегка не до него было. В отличие от него, ЕГЭ за неё сдавать было некому.       Выходных едва дождался. Врёт. Не дождался. Рванул к Полянским в пятницу вечером и завалился в квартиру с синеющими от веса пакетов пальцами. Притащил Венатор, получив восторженный взгляд Вальгаллы, и охуевший — нахренатакойдорогой — Саши. А ещё безешный торт, кучу соков, потому что не знал, кто что пьёт, и три коробки пиццы, благо приметил нормальное заведение неподалёку ещё в прошлый визит.       В награду достались гостевые тапочки от Галлы, которые Саша даже не подумал предложить в прошлый раз, место на полу для сборки и инструкцию в зубы, пока хозяева, тихо переговариваясь, резали торт и накладывали пиццу. Специально гавайскую взял наряду с классической пепперони и мясной, чтобы проверить, насколько Полянский привередливый. Тот, вопреки ожиданиям, положил себе сразу три куска. Одной только ананасовой. И запивал ананасовым соком, насмешливо облизывая губы.       Кто бы знал, чего ему стоило досидеть до волшебных слов «пора спать», глядя на непристойно облизывающего пальцы Полянского, сидящего на диване и не принимающего участия в процессе сборки. Дождаться, пока Галла обнимет его, Фела, за шею, чмокая масляными после пиццы губами в щеку, благодаря за подарок, и уйдёт чистить зубы перед сном. И пока Саша намывал посуду, убирал недоеденное в холодильник, с трудом уместив торт на верхней полке, забитой всем тем, что пришлось перемещать с остальных, чтобы впихать открытые соки — Галла захотела попробовать все. Пока помогал — а скорее, больше мешал — собирать детали в коробку, чтобы не разнести их по дому, сталкиваясь пальцами и тут же отдёргивая руку — не из страха быть застигнутым врасплох, судя по бесстыдной улыбке. И пока расстилал ему постельное бельё на диване, всё так же молча.       И когда спустя вечные двадцать три — Фел считал, — минуты Саша поманил его за собой, Фел почувствовал себя самым счастливым человеком на земле.       — Ей хватает десяти минут, чтобы заснуть. Я перестраховался — всё-таки, ты не вписываешься в наш стандартный график, — шептал он, вжимая Феликса в дверь, давая почувствовать, что не он один тут ждал этих волшебных слов. — Но сон у неё чуткий, так что тебе придётся быть потише.       Шептал и расстегивал пуговицы рубашки своими безумно нежными пальцами.       — Из нас двоих ты громче, — выдохнул Фел, заставляя отступить на шаг. И ещё, пока Саша не упёрся в кровать.       — Ты просто не дал мне шанса проявить себя и показать мастер-класс.       — Вы бросаете мне вызов, сэр?       — С пребольшим удовольствием послушаю, как звучит твоё сорванное горло, но сейчас просто ляг, пожалуйста. Ты и так дохрена сделал, чтобы этот вечер перестал быть томным.       Слова «пожалуйста» в Сашином лексиконе Фел ещё не слышал. Это настолько обескуражило, что вся прочая речь не уложилась в голове, и он беспрекословно позволил уложить себя на лопатки, помня основную сегодняшнюю заповедь: «Не шуметь». Да запросто.       Кто бы мог подумать, что ни хрена это окажется не так.       В вечернем сумраке Полянский предстал перед ним долбаной древнегреческой статуей, бесстрастно взирающей на него с высоты своего роста. Статуей, под которую Феликс наверняка забрался сам, потому как её босая ступня красноречиво упиралась в его промежность. А раз статуи недвижимы, получается, сам Фел вёл бёдрами, подаваясь навстречу этой каменной коже — почти болезненно-бледной в лунном свете, проникшем в окно. И упавшем на, чёрт возьми, оголённую лодыжку, выглядывающую из-под домашних штанов. Он начал понимать внезапную любовь Полянского к ногам, потому что и сам ею воспылал — захотел припасть к его ступне губами, потереться щекой, проверить, боится ли статуя щекотки — и, если вдруг да, больше никогда не повторять. Только не на этом безумно интимном участке тела. Но приходилось только лежать и, замерев, смотреть снизу вверх, как статуя приходит в движение и обнажается донага, под тихим стоном чужого разочарования убирая ногу. Чтобы через миг стать ближе, чем миг назад.       Ледяные каменные губы коснулись живота, ямочки пупка, скользнули к выпирающим косточкам — завораживая, отвлекая, позволяя рукам хозяйничать с одеждой. И безмолвная просьба. Нет — вторая заповедь: «Не прикасаться».       Можно ли оголить нервы? Обнажить душу, не сдирая кожи? Перестать смотреть глазами, чтобы заметить невидимое, повисшее в воздухе напряжение — не то электрика сбоит, не то тела потеряли свой энергетический контроль. Можно ли подчинить время? Кажется, Саше удалось, потому что Фел не знал, когда оказался в одной лишь рубашке — иссиня-чёрном пятне в светлой комнате.       Он перестал соображать в тот миг, когда дверь закрылась за его спиной, а объятые огнём глаза гипнотически заманили в ловушку полной самоотдачи.       Он ловил ртом воздух, что просачивался в лёгкие раскалённой пылью, балансируя на грани сна и яви, отдаваясь волшебным рукам. Никакой страсти, никакой похоти и спешки. Неторопливая ласка, от которой, будь с ним кто-то другой в этот час, Фел бы давно уснул, утомлённый долгой прелюдией. Но не с Сашей. Он заставлял дрожать от поцелуев — откуда бы знать, сколько наслаждения можно получить от простого прикосновения губ под коленкой. Он прижимался всем телом и тщательно следил за исполнением второй заповеди, отстраняясь в качестве наказания за непослушание. Это было несправедливо — почему только Феликсу нельзя… Но правила устанавливал не он. В другой раз пусть переделает по своему усмотрению.       В другой раз.       Если бы он только был, этот другой раз.       Нужно было ждать. Замереть, прокусив губу до крови, вжавшись носом в ортопедическую подушку, обтянутую малберри — всё, блядь, самое лучшее. И считать. Выждать хотя бы пять минут на явно сбившихся внутренних часах. И молиться, чтобы никто не вернулся.       Досчитав до трёхсот, он сполз на пол на деревянных ногах, чувствуя подступающую к горлу тошноту. И рванул к двери, даже не пытаясь скрыть гримасу боли. Не от кого было.       Он не знал, что его тело может превратиться в сплошной комок нервов и боли. Школьные стычки не чета тому, что он познал сегодня. Сломанная рука — хуйня в сравнении с вывернутой душой.       Щелчок замка заставил собраться. Безопасность. Пусть мнимая, отделяющая от внешнего мира лишь куском дерева.       Дрожь волной прошла по обнажённому телу, завязываясь морским узлом внизу живота и отзываясь очередным рвотным позывом. Нет, жди. Рано. Опираясь о стену, он подошёл к окну, проклиная день знакомства на чём свет стоит, осторожно выглянул из-за угла. Три машины. Машина Дениса, джип охраны и спрятавшийся за ним автомобиль. Чей — не разглядеть. Заглушая вспыхивающую внутри надежду опасением, что мог ошибиться, Фел ещё раз осмотрел двор. Почти все игроки разъехались. Микроавтобуса уже не было. Никто не хватился Нику? Или хватились, но решили, что это он с ней?..       Он обернулся и схватился рукой за воздух, пытаясь удержать внутри рвущийся крик.       Тоненькая фигурка замерла в огромном кресле без движения, безвольно свесив руки к полу. В недвижимых глазах стояли слёзы, посиневшие губы приклеились к кожаной обивке. На тело было страшно смотреть — синяки на бёдрах, кровоподтёки на спине, натурально прокушенная кожа на шее. Но Феликс не отрывал взгляда, пропитываясь ненавистью и болью как губка, сползая вниз по стене на зад, передёрнувшись от очередной рези в нём. Перед глазами снова потемнело. Лишь огненные всполохи на периферии зрения держали его в сознании. Сплюнув вязкую, сладкую слюну, он вцепился пальцами в волосы, резко дёрнул. Этого не должно было случиться… Ни с ним, ни с Никой. Хрен с ним самим, он бы пережил, нашёл в себе силы жить дальше. Но её-то за что…       Аккурат в тот момент, как только решил, что всё налаживается, Судьба, прежде зазывно махавшая пышной юбкой, обещая интересную жизнь и океаны радости, фыркнула и отвернулась, задирая подол и демонстрируя дряблую жопу.       Океан, увы, остался позади.       Согнувшись пополам, он всё же распрощался со скудными остатками ужина, добавляя оптимистично-жёлтых красок — сыр, определённо, это был сыр, — в этот смердящий пятачок отчаяния.