Глава 8
16 августа 2024 г., 17:51
У самых ярких огней самые тёмные тени…
Dota: Dragon's Blood
В отрезвляюще-синем свете неоновой подсветки комната походила на подъездный коридор видавшей виды хрущёвки. Да и запах был характерным — разлитый алкоголь, обосранные углы. Разве что банки из-под кофе не хватало, набитой бычками. И разбитых окон. Фел готов был исправить несоответствие, но сил не находилось. Он смотрел на Нику в отчаянии, лихорадочно вытирая рот порванной футболкой. От кислого привкуса было избавиться сложнее. Глубоко дышать, чтобы остановить панику, невозможно — снова тянуло блевать. Удалось дотянуться трясущимися кончиками пальцев до скинутых на пол джинс. Липкая вонючая ткань, когда-то бывшая брендовой новинкой, теперь максимум сошла бы за бомжарский прикид. Он старался не прикасаться, снова прокусил губу — металлический привкус и боль могли хоть немного притупить отвращение. Вытащил смартфон и зло стёр выступившие на глазах слёзы. Чёртово распознавание лица не понимало, что эта охуевшая от произошедшего рожа и есть владелец, не читались отпечатки вымазанных в смазке, пусть уже и подсохшей, пальцев. Рисунок вспомнился лишь с третьей попытки, когда отчаяние чуть напрочь не лишило его воздуха. Надо бы позвонить Денису, но Антон был первым в списке. Не осталось сил даже думать. — Слушаю. — Принеси мне одежду, Денис знает, где лежит. Второй этаж, третья комната по левой стороне. А вот голос спокоен. И его звучание невольно успокоило лихорадочно соображающий, что делать, мозг. Ледяное и острое, как сосулька, жаждущая свалиться на голову незадачливому прохожему. — Понял. Ещё что-нибудь? — Кто остался? — Сокол только. Сказал, что без тебя не поедет. — Не впускай его. Бессердечной сукой он бывал лишь в Москве. Точно зная, что больше не увидит своё сегодняшнее увлечение. Так было проще для всех. Сейчас сердце было необходимо вырвать из груди для себя самого. Потому что только так у него получится подняться и разгрести всё дерьмо, которое здесь сотворилось. Пусть не сразу, но откладывать в долгий ящик было нельзя. И лучше законсервировать эмоции — сию секунду, пока не задушила истерика. — Пап. Мне нужна помощь. — Что случилось? — послышался сонный голос. Ещё бы. Шесть утра. В традиционное воскресное утро он всегда позволял себе отдохнуть хотя бы до девяти. — Я скину адрес. А ведь голос почти сорвался. Что ж, это будет грандиозный финал Игры. Скоро — Феликс не сомневался, что отец доберётся на сверхскорости, — примчится оркестр, зазвучит финальный аккорд и занавес, наконец, опустится. Он отодрал себя от пола, услышав стук, и подождал, пока Антон уйдёт. Он не был готов предстать в таком виде перед кем бы то ни было. Даже перед… Зажмурился до вспышек под закрытыми веками. Тем более перед. Не думать. Как мантру. Третья заповедь. Забрал спортивную сумку, снова запер дверь и прошёл в ванную. Тихо, медленно, стараясь отключить голову, сопротивляясь боли. Но сердце — его жалкие остатки, — всё равно треснуло, когда щёлкнул выключателем и встретил свои потухшие глаза в отражении. Красный карамельный след, уже растёртый на щёку, тянулся по подбородку, спускался на шею и заливал воротник футболки. Или это всё же была кровь? Волосы на затылке слиплись — он помнил жёсткую хватку тянущих назад пальцев. Когда-то дизайнерская футболка с аккуратным разрезом снизу, чуть правее пупка, ему нравилась. Сейчас разорванная почти до воротника ткань годилась только в мусорку. Он бы всё равно не смог больше её надеть. Жаль, кожу так же просто не содрать. Заднице досталось не так сильно. Так, небольшие синяки на бёдрах. Не в пример тому ужасу, что творился на коже Ники. Господи… Она ведь всё ещё там… Стоп-стоп. Третья заповедь. Живот крутило спазмами, подсыхающая сперма тянула кожу, из-за шампанского бёдра склеивались при каждом шаге. Но вишенкой на торте оставались запястья, стремительно наливающиеся фиолетовым. М-да. У него самого фантазии бы не хватило до такого додуматься. Вот и не думай. Отключись. Стань роботом. Заберись в душевую, намылься, можешь шибко не натираться — всё равно эти прикосновения даже с кожей не ототрёшь. Одевайся. Выходи. Затаи дыхание. Смотри перед собой. Только на дверь. Лестница — осторожно. Шаг за шагом. Ты больше не чувствуешь боли. Вся она осталась наверху. Открывай дверь. Выходи. Свежий воздух не повредит. Дыши. Но встретить за дверью, в каком-то метре от входа, обеспокоенного Сокола всё равно оказался не готов. Тот вскочил на ступеньки в два счёта, протянул руку ко лбу, спрашивая: — Ты здоров? Бледный совсем. Мне сказали… — Не трожь. — Вторая заповедь. Фел отклонил корпус, уходя от прикосновения и чувствуя садистскую волну удовольствия от того, что голос не дрожит и готов бить в полную силу. А вот Славкина рука дрогнула, опустилась, на лице мелькнуло недоумение. — Фел? — Вали нахрен отсюда, — процедил, вскрывая Сокола немигающим взглядом подробно скальпелю, пробираясь в его черепную коробку. Могло ли всё пройти без его участия? Это же он тут организатор хуев. — Феликс…? Что произошло? Его глаза расширились, когда увидел запястья. Ещё бы. Такой синевой можно было ночное небо раскрашивать. Короткие рукава футболки не смогли бы скрыть эти следы при всём желании. — Ещё хоть слово, и я тебя убью. — Заповедь первая. — Давай, скажи, что ничего не знал, что никому не рассказал, что Игре конец. Скажи, и я этими самыми руками придушу тебя. Найду силы, поверь. Вспороть сухими словами грудную клетку, препарировать быстро и аккуратно, чтобы не дёрнулся лишний раз, вскрыть башку, чтобы понять — чем он думал. Чем он, блядь, думал, рассказывая?! Соберись. Заповедь номер три. Сокол попятился, оступился, чуть не навернувшись на ступеньке. Раньше Фел бы схватил его за шкирку, как нашкодившего котёнка, и отчитал бы балбеса, чтобы был аккуратнее. Удержался сам, глядя виновато, но всё ещё непонимающе. А даже если догадывался, что случилось, Феликс чётко дал понять, что говорил предельно серьёзно. И с таким искренним беспокойством, что в груди что-то шевелилось, требуя попытаться всё-таки выслушать. Но послышалось лишь тихое «едем», брошенное ожидающему водителю, замершему у заведённого авто. Зашуршали шины по асфальту, унося прочь единственного человека, кто был с ним с самого детства, кому до сих пор он верил, кто — нарочно или случайно, — но всё же предал доверие. Его ведь просили всего об одном. Молчать. Фактически первая заповедь. Но даже горечи не было. Только пустота. — Закрываем? Антон возник из ниоткуда, протянул плед, не спрашивая, какого хуя произошло. Поблагодарить бы надо, наверное, что не лез — Фел и сам ответа на этот вопрос не знал. — Отпусти своих парней. Ден их развезёт. — Понял. Голос не изменился, а вот глаза сощурились на краткий миг, стараясь угадать причину. Вот те на. Это что, надо было всего лишь лишиться души, чтобы научиться считывать чужие взгляды? Осталось вспомнить, где с дьяволом успел пересечься, чтобы в задницу себе засунул это умение. Он проводил взглядом удаляющегося телохранителя. Тоха когда-то был другом Андрея — наверное, только поэтому отец взял его под крыло, несмотря на ментовское прошлое. И столь же легко передал в подчинение сыну, которому поначалу просто понтово было ходить с бодигардом, а после тот пришёлся весьма ко двору на волне затеи с Игрой. Феликс был уверен, что тот сдаст их в первый же месяц — Антон хранил молчание. Феликс знал, что отец не стал бы спускать ему такое на тормозах и закрывать глаза. Возможно, хотел проверить, насколько далеко родитель позволит ему зайти. Если бы Антон проговорился, Феликс бы нашёл способ от него избавиться, даже если бы отцу доносчик пришёлся по душе. И годы с ним бок о бок проходили тихо и мирно. Сохраняя рабочие отношения, они умудрялись общаться открыто, никогда особо не пытаясь углубляться. Странные то были отношения, на грани Феликсового понимания. Но сейчас его присутствие было очень кстати. Сейчас он был единственным человеком, кому Фел мог доверять. Исключая разве что… Чёрт побери! Не место сейчас мыслям о нём. Пусть не лезет в этот кавардак. Пусть не прикасается, молчит и не думает, как помочь. Потому что Фел знал — у него получится пробить стену ярости, отыскать и отогреть спрятанное на самом дне хитровыебанной коробки сердце. А сам сейчас хотел убивать. И это явно не та грань личности, которой Фел хотел с ним делиться. — Закурю? — Да пожалуйста. Он бросил месяц назад. Случайно. Возможно, пачка вывалилась где-то в Гнезде в тот вечер, когда Полянский решил расплатиться натурой. Он кривил нос на табачный шлейф, когда с ним за стол садились вернувшиеся из курилки игроки. Не комментировал, не акцентировал внимание на своей неприязни, но Фел видел, как старательно он держит маску этакого простого парня, открытого ко всему, у кого ни к кому нет и быть не может претензий. Феликс восхищался тем, как Саша управляет лицом. Едва заметная игра в Игре. Недовольно сощурится, тут же прикрываясь ладонью, будто зевает. Нервно дёрнет уголком губ и тут же растянет их в располагающей улыбке. Да-да, мол, я тот самый человек, которого ничто не может вывести из себя. А в наглом взгляде читается предназначенное далеко не всем: «Только ты». Феликс с благодарностью принял протянутую пачку. Броня слабела при мыслях о Полянском, но ещё было слишком рано, чтобы расслабляться. Кэмел оседал на губах горечью и въедался в пальцы. Фел почти воочию видел, как руки покрываются никотиновыми пятнами поверх синяков. Бред, конечно. Наверное, из-за пустого желудка крыша поехала. Он затянулся до боли в рёбрах. Не чета любимому Чапману, но лучше так, чем бездумно разглядывать руки, не прикасаясь, потому что даже воздух, казалось, причинял боль. Антон смиренно молчал, выдыхая колечки дыма в сторону светлеющего горизонта. Фел забыл сказать, чего они ждут. Только кутался в нежно обнимающую ткань пледа, позволяя себе крохотную слабость — представлять его руки вместо синтетики. Зря — к приезду отца весь запал прошёл. Его штормило, то прибивая волнами к острым скалам берегов, то унося в безмятежные воды. От ненависти до любви. От желания сворачивать шеи до мечт об успокаивающих поцелуях. И никак не мог взять чувства под контроль. Ворота так и остались открыты, отцовский джип заехал без труда, взревел своим подкапотным нутром и выплюнул двух бугаёв, благодарно выдохнув. Отец вышел через секунду, помятый со сна, но решительно настроенный разбираться с мифическими проблемами сына. Прости, папа, не столь они и мифические. Настало время разочароваться ещё в одном ребёнке. Антон вытянулся по стойке смирно перед Шестаковым-старшим. — Вольно, — махнул тот рукой, хмуро оглядев собравшихся. — И где пожар? Всё ещё не верил, что Фел мог серьёзно вляпаться. Ноги едва слушались после долгого стояния. Попытка сесть показалась настоящей пыткой вопреки пословице. Все внутренние органы как будто засунули в миксер, хорошенько взболтали и влили обратно. Сумма, очевидно, менялась от перемены мест… Но стоять оказалось ещё ничего по сравнению с подъёмом по лестнице. Молчание угнетало. Фел ощущал на себе взгляды идущих сзади. Недоумённый — отца, два равнодушных — его охраны, и обеспокоенный — Антона. Для него этот день мог обернуться профессиональной катастрофой, работай они здесь легально. Он приложил ладонь к двери, нахмурился, представляя, что за ней ничего нет, как в детстве — вдруг бы сработало, — и толкнул её внутрь. Зловоние тут же ударило по обонянию, рассеянный свет услужливо выделил детали, которых он не заметил, сбегая отсюда в перманентном состоянии шока. Отец сделал шаг вперёд, прикрывая нос ладонью и пошатнулся. Лицо побледнело. — Лиза… — только и смог выдавить из себя. — Нет, — отрезал Фел. Режим ледяной глыбы снова был при нём. Иначе находиться здесь без потери рассудка уже не мог. Но сходство заметил. Не сильно старше, губы чуть тоньше, россыпь веснушек на носу, чего просто не могло быть на благородной коже его сестрицы. Спутать их было проще простого. И как он раньше не заметил… Ах да, был занят. Если точнее — заткнут. С двух сторон. — Это не она, — повторил он, видя попытку отца подойти и проверить. Глупо. Он же только что из дома. Оттуда, где мелкая мелькала перед спальней не меньше чем раз в полчаса, проносясь до кухни — вечный обжорный двигатель. Отец точно знал, где его дочь. Голова дёрнулась от неожиданной оплеухи. Во рту снова появился привкус крови. Неприятно. Отец никогда его не бил. Фел бы рассмеялся, если мог — встал на кривую дорожку ещё раньше, чем Андрей. На целых два года. Но побагровевшее лицо с разъярённо раздувающимися ноздрями красноречиво давало понять, что лучше бы ему придержать неуместные эмоции при себе. — Сначала Андрей, теперь ты… — отец пришёл к тому же умозаключению. — В чём я ошибся? Он занёс руку для следующего удара, на Феликс перехватил её. Хватит. Сполна уже получил за сегодня. — Я и пальцем её не тронул. Плед соскользнул с плеч, шмякнулся на изгаженные джинсы и открыл всем собравшимся его запястья. Сам он не мог на них смотреть без содрогания. Синяки опоясывали их подобно толстым браслетам, которые весили не меньше тонны и закреплялись на руках иглами, пробивающими кости насквозь — судя по тому, как больно было ими вращать. Задержав отцовский удар Феликс с усмешкой подумал, что проще было его принять. — Кто? — прорычал отец. В отражении его налитых кровью глаз Фел увидел маленького мальчика, спрашивающего, почему за него папа не был готов драться. Мальчику было двадцать четыре, он сорвался, тонкие бледные пальцы больше не могли удерживать карандаш, чтобы дарить миру прекрасное. Мальчик сидел на алой крышке гроба, разрисовывая её перелётными птицами, чтобы на той стороне было не скучно одному. Мальчик не обижался, но очень скучал, беззащитно улыбаясь ему в последний раз. — Твою мать, какого хрена произошло, Феликс? Отец схватил его за плечи, вырывая из дурмана. Очень аккуратно встряхнул, кося взглядом на запястья — мало ли что ещё скрывается под одеждой. Злость во взгляде была, но не на него. Об этот огонь нельзя было обжечься. — Я… Прости меня, папа. — Он запрокинул голову, подавляя слёзы, сглотнул вставший в горле ком. — Она жила одна. Родители за границей, на грани нищеты, сюда на заработки приехала. Ни на одной работе официально не устроена, — выдал он сухую выжимку из досье. Подумать только, пригодилось… И добавил тихо: — Её никто не будет искать. Горло снова сдавило. Сжал руки, провоцируя очередную волну боли. Пускай болит — лучше, чем ощущать изодранную в клочья душу. Но других вариантов он попросту не видел. — Я понял. Разберусь. Сколько у нас времени? — В ближайшие дни никто не приедет, — осторожно ответил Антон, выглядывая из-за широких спин. — Ясно. Оставь парням ключи и пароль от пульта. И отвези Феликса домой. Когда я вернусь, надеюсь, вы оба сможете мне внятно объяснить ситуацию. Феликс позволил вытолкать себя из комнаты почти под ручки, с трудом соображая, что всё-таки собрался делать отец. Он понимал, что отделался малой кровью. Андрей налажал в гораздо меньших масштабах — и где он сейчас… Фел знал, что его тайная жизнь рано или поздно выплывет наружу, но не думал, что по такому поводу. Не было никакого смысла отнекиваться, что пришёл рядышком постоять, когда отец уже видел игровые столы. Он хорошо чуял ложь. И хорошо, потому что больше не было никакого смысла скрывать. Антон вел плавно, но Фел всё равно морщился, ощущая малейшие кочки на дороге, и радовался, что крохотный гравийный участок они уже миновали. Антон хмурился, сжимая кожаный руль до скрипа. И нервно косился на пустую пачку Кемела, брошенную на приборную панель. Антон то и дело оглядывался на него в зеркало заднего вида, будто Феликс мог выпрыгнуть на полной скорости. — Говори уже, — Фел не выдержал очередного взгляда. — У меня ёбаное чувство, что я сглазил, — Антон выдохнул в отчаянии. — Чего? — От такой глупости Фел даже рассмеялся. Абсурд. В такую чушь ни одна живая душа не поверит. — Осторожнее с теми, кому доверяешь. Забыл? — Тох, если напялить бронежилет, всё равно можно подорваться на мине. И сглаз тут не причём. Всё давно к этому шло. Я не готов искать причины. Но нужно понять, что делать дальше. — Месть? Слово Феликсу не нравилось. Слишком личное, что-то, во что вкладываешь душу. Разменивать то малое, что от нёё осталось, на месть он не собирался. Нужно было что-то другое. Нечто божественное, мгновенное и справедливое. — Кара.
