неамис

      

Ты хочешь большего.

Зачем?

             Омега нежно улыбается прямо в поцелуе, приподняв привычно опущенные уголки, от которых, сколько бы уходовых процедур он ни делал, тянутся мелкие морщинки. Колючая щетина раздражает кожу — Чонгук неоднократно жаловался на это, но кто бы послушал. Губы продолжают терзать чужие. Никаких возражений не слышится. Вместо них — шумные вдохи и выдохи, изредка прерываемые низкими стонами. Тэхён всегда был благодарным любовником — не скупился на отдачу. Чонгук зарывается обеими руками в отросшие черные кудри, которые буквально умолял не состригать, и с силой оттягивает их, вызывая довольную ухмылку на лице альфы. Они оба стоят в центре спальни и улыбаются, продолжая неистово терзать губы друг друга. Края брендовой футболки задираются сами собой — Чонгук не успевает заметить, как чужие огрубевшие от постоянной работы ладони ложатся на его талию, пуская по коже стайку мурашек. Руки по обыкновению горячие, но какие же все-таки холодные. Дойдя до выемки между сведенными лопатками, они давят на спину, заставляя вжаться в тело альфы еще сильнее. Тэхён чуть выставляет ногу вперед, просовывая ее между разведенных бедер, из-за чего омега сладко мычит. Над ухом слышится тихое: — Ты всегда хочешь большего, — Тэхён цепляет мочку зубами, сдавленно выдыхая. — Зачем? Кажется, речь сейчас идет совсем не о той компрометирующей позе, в которой оказывается Чонгук. Мысли разбегаются в стороны из-за томного дыхания, обжигающего покрасневшее ухо. Сложно сосредоточиться на чем-либо, кроме откровенной близости и вкусного запаха, который омега невольно втягивает носом, буквально расплываясь. Черт бы побрал этого невозможного альфача, который, не дождавшись вразумительного ответа, обхватывает чужие щеки, заставляя взглянуть на себя. Глаза напротив стеклянные-стеклянные, зато смотрят с такой преданностью и нежностью, что можно подумать, что это и не Чонгук вовсе: он обычно жестоко собранный, серьезный, деловой. Желающий, чтобы все было по его. И альфа рядом с ним тоже должен быть его и по его. Тэхён в это никаким образом не вписывается, однако они оба здесь — на страшно высоком этаже в запертой квартире, которая стóит столько, сколько альфа никогда в жизни не сможет заработать. Только не на своей работе. Его это не унижает — задевает только то, что, в конце концов, ему придется уйти, не дождавшись утра. Это сейчас Чонгук обманчиво мягкий и ластящийся, поддающийся рукам, которые сжимают его щеки и мажут по губам, оттягивая нижнюю… Стоит моменту рассеяться, и Тэхён по обыкновению окажется за порогом. Ведь он далеко не пара звездному мальчику. Чонгук на секунду прикрывает глаза, вновь вжимается в чужое тело, проехавшись по выставленному бедру, и наконец отвечает: — Это ты хочешь большего. Зачем?

🚑

Иной раз скорая помощь — это звонок близкому человеку.

            Альфа холодно смотрит на очередной сброшенный вызов и глубоко затягивается, прежде чем выпустить едкий дым. Пепел сигареты, зажатой в огрубевших пальцах, грозится упасть прямо на неудобное сиденье, из-за чего Киму приходится высунуть руку из окна. Водитель, сидящий рядом, ненароком косится на своего коллегу, но продолжает сохранять тишину, понимая, что тому совсем не до праздных разговоров. Тэхён еще раз пытается позвонить, но спустя пару бессмысленных гудков бросает это гиблое дело. Истлевшая сигарета, из-за дыма которой провонял весь салон, падает наземь. Окно закрывается нажатием кнопки. Альфа тяжело вздыхает и бьется головой о рыжую спинку, тут же жмурясь из-за прострелившей затылок боли. В кармане синей рабочей куртки лежит пакетик «Нимесила», однако Тэхён уже развел один с утра — как только вышел на смену. Вечер только начинает вступать в свои права. Ким думает, что выпить еще будет перебором: здоровье к сорока годам и так ни к черту. Слышится удрученный вздох. — Он у тебя с характером, — миролюбиво произносит альфа, сидящий сбоку. Тэхён знает, что тот работает водителем скорой помощи порядка двадцати лет. Чуть больше, чем сам Ким, который отрешенно кивает в ответ на произнесенную фразу, — фельдшером. Жизнь их всех завела куда-то не туда. Потому они сейчас здесь: сидят в тесном салоне в ожидании очередного вызова, который за эти сутки должен стать седьмым. Не то чтобы много, но каждый из них выматывает до невозможного. Такой же уставший напарник, врач, беззаботно спит позади — на закрепленной каталке, которая предназначена для экстренных пациентов. Тэхён его в этом не винит: будь его воля, он бы и сам прилег, пока выдается возможность, но беспокойные мысли, заполонившие голову, не позволяют этого сделать. Телефон продолжает молчать. — Нет, — все же произносит Ким, слегка вздернув головой, чтобы посмотреться в зеркало. Не видит ничего, кроме своих уставших глаз и заметно отросшей щетины. — Он просто очень занятой. Старый альфа тихо кряхтит, почесав седой подбородок рукой, и прикладывается к стаканчику с горьким и остывшим кофе, который купил часом ранее. Тэхён от такого удовольствия уже давно отказался: лишь один глоток вызывает у него нестерпимую изжогу, из-за которой он будет мучиться весь оставшийся день. Вместо этого он обычно пьет крепкий зеленый чай, но и тот сейчас не способен ни взбодрить, ни поднять настроение. — Столько лет вместе работаем, — Джисок по привычке причмокивает, прежде чем сделать еще один глоток, — а ты ни разу не показал своего омегу. Тэхён пожимает плечами, думая, как соскочить со скользкой темы. Вся его галерея переполнена фотографиями полугодовалого сына, которым он не устает хвалиться на работе. Однако нет ни одной, где был бы запечатлен человек, который его подарил. Не иначе, как подарком, рождение маленького альфы не назовешь. — Не приходилось, — сухо произносит Ким в ответ. Умалчивает о том, что и омега-то не его. Не нужно это знать старику, который искренне уверен в чужом счастливом браке: ведь тот и сам помнит, как на своеобразном мальчишнике, устроенном прямо на подстанции, провожал Тэхёна в будущую семейную жизнь. Все это было не более чем фикцией — Ким просто не хотел, чтобы коллеги считали его холостяком, имеющим ребенка от неизвестного им омеги. Больше он о своей семье не распространялся и на все вопросы о супруге предпочитал отмалчиваться, что, впрочем, не мешало ему делиться радостью появления долгожданного сына. О нем были наслышаны все: и Джисок, допивающий сейчас свой кофе, и Хосок, который мирно дремлет за стенкой водительского салона, не подозревая, через какие муки проходит его напарник. — Поехали уже на подстанцию? — наконец предлагает Тэхён, бросив косой взгляд на часы — дорогой подарок от не менее дорогого омеги. Кожаный ремешок плотно облегает кисть, неожиданно напоминая о себе. Ким зарекся надевать эти часы на работу, боясь запачкать или вовсе сломать, но сегодня попросту забыл их снять, что немедленно делает сейчас. — Есть хочу до безумия. — О! — восклицает в ответ Джисок, сбрасывая стаканчик с кофе в пакет для мусора, закрепленный возле сидения. — У меня в холодильнике стоит домашний суп. Я и на тебя взял, — Тэхён, уже включивший телефон для того, чтобы заказать что-то вредное, вопросительно смотрит, предчувствуя следующие слова: — А то вечно перебиваешься чем ни попадя. Как ни стоим вместе в смене, так… — Я понял, — в мгновение перебивает его Тэхён. — Спасибо. Совсем не хватает времени готовить самому, — и бездумно ляпает, запоздало понимая, что и кому сказал: Джисок был альфой «старого» склада ума и мог неправильно все понять. Но приходится продолжать: — Последние недели только и работаю сутки через сутки. — Поберег бы себя. Куда столько? Вся подстанция на тебе одном и держится, — Джисок, благо, ведется на глупую уловку и сразу же переключается на обсуждение чужого графика. Параллельно с этим заводит машину скорой помощи, намереваясь выехать с парковки. — Ты сына-то своего успеваешь увидеть? — Боюсь, он уже и забыл мое лицо, — вяло отшучивается Тэхён, отведя взгляд в сторону. В окне виднеется пустая темная трасса, а впереди ждет долгая и нудная ночь. — Он недавно такое учудил: закинул ножку на диван и давай тянуть в рот свой большой палец. Мы с Чон… с моим омегой так сильно смеялись, — вспоминает Ким с теплой улыбкой на лице, ловя взгляд Джисока в отражении. — Да что это я! У меня же видео есть. Старый альфа заинтересованно смотрит то в протянутый экран телефона, то на дорогу и сам не сдерживает смеха, когда слышит такой же на фоне — притягательный, звонкий и заливистый. Явно не принадлежащий самому Тэхёну. Джисок косится на него, видя в его взгляде неприкрытую нежность и вместе с ней — тоску. Ким, задумавшись о чем-то, как-то расстроенно убирает телефон в карман. Автомобильный гудок позади заставляет Джисока перевести внимание обратно на дорогу и двинуться с места. Мгновение пропадает. До подстанции они доезжают в полной тишине. Это маленькое разваливающееся здание, расположенное у въезда на территорию больницы. Тэхён не уверен, когда здесь в последний раз проводили ремонт. На его памяти — никогда. Старые кирпичные стены изнутри отделаны какой-то желтоватой облупившейся штукатуркой. Крыша изрядно подтекает, из-за чего ранее белый потолок посерел и покрылся пузырями. Линолеум, который Тэхён менял сам, уже заметно истерся. Во многом из-за ножек кресла, на которое Ким тут же валится, стоит переступить порог подстанции. Джисок, принимаясь разогревать хваленый суп, под нос бурчит что-то о том, что никто не удосужился разбудить Хосока, который, крепко заснув, так и остался в машине скорой. Тэхён тихо хмыкает: надо будет — сам проснется и найдет их. И вообще нечего спать на рабочем месте. Взгляд вновь падает на экран телефона, который по-хорошему стоит поставить на зарядку, но Киму слишком лень совершать ради этого лишние телодвижения. Все равно ведь никто не позвонит. — Угощайся, — произносит Джисок, ставя перед альфой нагретый суп. — Как знал, что тебе понравится. — А кому не понравится домашняя еда? — риторический вопрос. — Еще и за бесплатно, — говорит Тэхён с набитым ртом. — Черт возьми, как же хорошо поесть горячего после улицы. Мерзнем как собаки… Водитель скорой активно поддерживает светский разговор о погоде, которая в эту осеннюю пору совсем испортилась, из-за чего Тэхён — мерзляк по своей натуре — слишком рано перешел на зимнюю форму: большую синюю куртку с красным крестом на спине и теплые штаны. Правда сейчас из-за работающего на полную мощь обогревателя куртку приходится снять, из-за чего Тэхён остается в черной водолазке с высоким горлом. Странно, что на подстанции, кроме самого Кима и Джисока, никого нет, хотя должно быть еще несколько рабочих бригад. Тэхён оставляет полупустую тарелку на столе, чтобы доесть потом, и из любопытства садится за компьютер, чтобы посмотреть, куда все подевались. Джисок, не понимающий, что тот собрался делать, не успевает его остановить. Но именно в этот момент в маленькую комнатку вваливается злющий Хосок с возгласом: — Отойди от компьютера, пока я тебе руки не переломал. Тэхён медленно оборачивается на него, одновременно кликая мышкой куда-то по экрану, и игнорирует чужую угрозу, открывая список последних вызовов. Он пролистывает все, понимая, что его коллеги еще попросту не вернулись, застряв в вечерних пробках, и облегченно выдыхает, нажимая на крестик, чтобы закрыть окошко, однако система не позволяет ему это сделать. Хосок, стоящий за спиной, томно дышит в затылок, прежде чем с нескрываемым раздражением произнести: — Вот в такие моменты я тебя ненавижу. Говорил же не трогать компьютер. Ким в мгновение вскакивает со стула, только взглянув на высветившийся вызов, куда диспетчер кратко занес: «Мужчина, 55 лет. Жалобы на внезапно возникшие боли в сердце. ОКС?» В эту же секунду на всю комнату раздается трель рабочего телефона — Хосок немедленно поднимает трубку, сухо приняв извещение от диспетчера, и, не успев положить ее обратно, грязно ругается. Его локоть неудачно окунается в оставленный Тэхёном суп. Ким не сдерживает едкого смешка. Он-то молодец, управился: и вызов накаркал, и напарнику, как говорится, поднасрал. После этого настроение наверняка отменное. Джисок, не став слушать чужие препирания, незаметно ускользает в машину скорой, намереваясь прогреть. Хосок, пытающийся наскоро оттереть свой рукав, остается наедине с Тэхёном, который с ехидной улыбочкой проговаривает: — Ну что, — и набрасывает на себя куртку, — правило «золотого часа»? Зная, что оно никогда — никогда — не работает. Хосок еле сдерживает себя от того, чтобы не срифмовать последнее слово и, наплевав на пятно от супа, оставшееся на куртке, вылетает из комнаты вслед за Джисоком. Тэхён еле поспевает за ним, пугаясь такой прыти от своего напарника, но и она не удивительна, ведь тот, в отличие от самого Кима, сумел поспать несколько спокойных часов перед долгой ночью. Приезжают они уже на остановку. И констатацию. Тэхён, проводя абсолютно бесполезные реанимационные мероприятия, в сердцах и тяжело дыша, ругается: — Какого хрена они послали сюда нас, а не рембригаду? Хосок сухо наблюдает за всеми его действиями, даже не предпринимая попыток помочь, и наперед продумывает, что будет говорить следователю на описи трупа. Естественно, как самоотверженно, но безуспешно бригада спасала изначально обреченного — Тэхён, по крайней мере, старался. — Потому что у нас больше нет людей. А ты полжизни на ней проработал, — наконец отвечает Хосок, опираясь спиной о фонарный столб: тому мужчине стало плохо прямо на улице, из-за чего сейчас вокруг собираются всякие зеваки, не упускающие возможность «потыкать» своими телефонами чуть ли не в лицо. И, конечно же, после выдать с десятки постов о загнивающей медицине. Сказка стара как мир. — Кончай уже, — врач смотрит на часы на своей руке. — Полчаса прошло. — Твою мать, — Тэхён валится на сырой асфальт, отрываясь от трупа, и устало выдыхает, чувствуя биение своего загнанного сердца. Ночь обещала быть неплохой… Обещала. К утру все трое чувствуют себя не просто отвратительно — ужасно. После констатации, заполнения бумажек, бессмысленных разговоров, десятка жалоб родственников о том, что долго ехали, и взбучки от заведующего, которому плевать на любые оправдания, но не плевать на испорченную статистику, Тэхён неожиданно для самого себя думает об оставленном на столе супе. Грязную тарелку уже наверняка кто-то помыл, в мыслях проклянув самого Кима за беспорядок, а вот ему хочется простого человеческого поесть — живот сводит голодными спазмами. Невольно вспоминается ситуация, произошедшая между ним и Хосоком, когда Тэхён решил провести уборку в комнате отдыха и в первую очередь полез в холодильник, выбросив чужие гнилые бананы. Кто ж знал, что «бананы не гнилые, а просто черные», а сам Ким — «чертов тупица, не уважающий никого, даже себя самого». Хосок никогда не отличался тактичностью, особенно если дело касалось его «харчей» — единственной радости на сутках на скорой. Возможно, сейчас Тэхён его праведную злость наконец-таки понял: заесть стресс — дело святое. Однако, добравшись до комнаты отдыха, Ким не идет к холодильнику, а ставит отключившийся телефон на зарядку и еще на несколько минут зависает над ним, гипнотизируя взглядом. Чудо все-таки происходит, ведь на экране мелькает единственное уведомление, которое Тэхён мгновенно открывает.

От кого: Супруг(?)

Няня взяла сегодня выходной. Посиди с сыном, пока я не вернусь

Застывшая на губах улыбка омрачается, стоит глазам бегло пробежать по короткому сообщению, присланному около часа назад. Ким с силой трет воспаленные глаза, после чего перечитывает его еще раз. И ни слова о десятках пропущенных звонков от самого альфы. Джисок опрометчиво сказал: «Он у тебя с характером». Тэхён впервые в жизни готов с ним согласиться.

🚨

            Чужая квартира встречает надрывным плачем и тихим успокаивающим голосом пожилой няни — омеги, к которой Тэхён обратился по старой памяти, когда впервые остро встал вопрос, с кем будет находиться любимый сын. Чонгук вначале не доверял его выбору, однако спустя время даже ему пришлось признать, что женщина справлялась на ура — у нее был большой опыт работы с детьми, ведь долгие годы она работала в детской реанимации. Ким же какое-то время находился в составе педиатрической бригады — так их пути и пересеклись. Тэхён снимает промокшие от дождя ботинки, по привычке оставляя их у самой двери. Из-за них Чонгук, обычно возвращающийся только к вечеру, постоянно спотыкается, начиная забавно ругаться. Альфа небрежно запихивает рабочую куртку в сумку, намереваясь потом забрать, чтобы постирать, и проходит в большую ванную комнату, буквально сверкающую от чистоты. Взгляд цепляется за джакузи, в котором они с Чонгуком любили проводить время, и это вызывает очередной удрученный вздох. Тэхён наспех моется, чтобы не задерживать и без того переработавшую няню еще сильнее, и также быстро одевается в домашние вещи. На все у него уходит не больше десяти минут, и он, заметно посвежевший, но все такой же вымотанный, наконец-то выходит к сыну. Альфа не мог сделать этого сразу — тогда бы ребенок больше не слез с его рук. Под которыми накануне остановилось чье-то сердце. — Господин Ким, доброе утро! — сквозь детский крик приветствует няня. По одному ее виду становится понятно, что у нее была такая же бессонная ночь. — Доброе-доброе, — отвечает Тэхён, забирая заплаканного сына к себе. И даже несмотря на то, что малыш так сильно и громко надрывается, он все равно вызывает непроизвольную нежную улыбку. — Ну и чего мы плачем? — альфа начинает ходить из стороны в сторону, стараясь сохранять руки в ровном положении. — У кого-то режутся самые красивые зубки, да? — лепечет он, приподнимая брови. — Моя маленькая радость… Соджун не затихает до конца, но заметно успокаивается, отвлекаясь на рожицы, которые строит его отец. Няня со стороны довольно наблюдает за их взаимодействием, понимая, что ей больше нечего здесь делать — ребенок накормлен, чист и передан господину Киму, который уж точно сможет о нем позаботиться, не нуждаясь ни в чьей помощи. Однако есть кое-что, что женщине нужно уточнить, прежде чем уйти на законные выходные. И поэтому она, тихо подойдя со спины, кладет руку на плечо альфы, заставляя его обернуться. — Господин Ким, — мягко начинает няня, — мы можем поговорить? — Да, конечно, — откликается Тэхён и в несколько шагов пересекает гостиную для того, чтобы положить Соджуна в специально поставленную здесь кроватку. Однако сын капризничает, не хочет покидать отцовские объятия, из-за чего альфе приходится наклониться и взять протянутые маленькие ручки в свою. — Что такое? Его положение слегка неудобное — он исподлобья смотрит на подошедшую няню, которая, слегка замявшись, все же говорит: — Господин Чон внес оплату только за прошлую неделю, а эта… — Вот как, — Тэхён приподнимает брови, ощущая внезапную неловкость, и выпрямляется, отрываясь от сына. — Прошу прощения. Должно быть, он забегался и забыл. Женщина в ответ пожимает плечами, закусывая губу. Ким спохватывается, направляясь к своей сумке, которую оставил в коридоре, чтобы после забрать с собой. Мысленно он пытается вспомнить, есть ли у него какая-то наличка и сколько. Услуги няни сейчас стоят недешево, а учитывая, что сам Чонгук не желает экономить на сыне, сумма обычно выходит внушительной. Для кошелька простого фельдшера скорой помощи — уж точно. Тэхён пересчитывает деньги, чертыхаясь, когда понимает, что это весь его аванс за месяц, и с изломанной улыбкой протягивает их женщине. — Благодарю, — отвечает та, пока Ким, стараясь сохранить невозмутимый вид, пропускает ее ко входной двери. — Напишите мне, когда вновь потребуется посидеть с Соджуном, — няня забирает свое пальто из гардеробной, представляющей собой отдельную просторную комнату, и спешно обувается. — Боюсь, это произойдет очень скоро, — вяло отзывается Тэхён, заслышав, как сын вновь начинает плакать. — Плохие из нас родители, мы практически не бываем дома. — Не говорите так, дело молодое. Насколько я могу судить, у вас здоровый ребенок и крепкая семья. Женщина прощается с ним на приятной ноте и наконец покидает чужую квартиру, расположенную в частном и строго охраняемом комплексе. А сам Тэхён остается в разрозненных чувствах: до безумия уставший, голодный, не выспавшийся, без полученного аванса. Еще и с кричащим в гостиной ребенком, который требует к себе внимания. Ким тяжело вздыхает, прикладываясь лбом к прохладной стене, и на несколько секунд так и замирает, давая себе короткую передышку. Чонгук не сказал, когда придет домой. А ему самому уже завтра заступать на очередные сутки — больше работать некому. Осознание собственной никчемности резко бьет под дых. Тэхён не помнит, когда в последний раз настолько бессмысленно уставал. Он провел на скорой порядка двадцати лет, но только последние годы довели его до такого состояния, что сейчас он попросту не может найти в себе силы, чтобы подорваться к плачущему сыну. Ему и самому хочется по-глупому расплакаться. И винить в своей не сложившейся жизни некого — Чонгук был прав, когда в лицо произнес, что Тэхён ради никому не нужных идеалов все просрал. И продолжает это делать. Он возвращается за сыном и, проверив памперс, берет его на руки, чтобы затем двинуться на кухню — развести себе запрятанный в верхнем шкафу пакетик «Нимесила». В аптечке Чонгука такого «добра» не найти, да и Тэхён не настолько наглый, чтобы рыскать по чужим вещам. А потому он заранее побеспокоился о том, чтобы здесь у него всегда были обезболивающие. Голова после бессонной ночи привычно раскалывается на части, а это — единственное, что позволяет хоть как-то пережить день. Особенно когда рядом с ним Соджун, которого с трудом можно оставить одного — Тэхёну собственная тревожность не позволит спустить глаз с сына. Тот понемногу успокаивается, чувствуя себя защищенно в объятиях отца, который свободной рукой включает чайник: благо, няня заранее позаботилась о том, чтобы в нем была чистая вода. После выпитого порошка заметно становится легче. А может, это все простое самовнушение. — Знаю-знаю, — Тэхён замечает, как маленький альфа скуксил лицо. — Думаешь, у меня зубы не болят? — он улыбается, намеренно показывая ровный ряд зубов замершему сыну, который смотрит с интересом в глазах, не понимая ничего из того, что ему говорят. Оно ему пока и не надо. — А душа-то как болит, когда вижу ценники в стоматологии.… — продолжает Тэхён, устало валясь на диван в гостиной. Он сажает сына на пушистый ковер, который был приобретен специально для маленького альфы, и ладонью проверяет, работают ли «теплые» полы. Не хватало еще заболеть, когда Соджун и без того ослаблен из-за прорезывания зубов. Благо, что самые тяжелые дни с высокой температурой и страшным криком уже прошли — ребенок сейчас капризничает, по скромному мнению Тэхёна, чисто «для профилактики». Чтобы родители, не уделяющие ему максимум своего времени, наконец обратили на него внимание. Ким прекрасно это понимает. Он сам зашивается с графиком сутки через сутки, а Чонгук… что ж, он на пике своей карьеры и потому чисто физически не может находиться рядом с сыном. Подписанные еще до его рождения контракты требуют своего исполнения, из-за чего омега толком не успел восстановиться после появления ребенка на свет. Чонгука дома нет — нет и Тэхёна. Это стало чем-то настолько обыденным, что они даже не задумываются над тем, что происходит в их отношениях. Впрочем, они оба знали, на что шли, когда это только начиналось: Ким был готов к тому, что его омега не будет ему принадлежать. Это никогда не было тайной. И, возможно, будь у него иной выбор, он бы не стал влюбляться в популярного певца, актера, символа страны и кто знает, какие еще регалии есть у Чонгука, — но, будем честны, это все равно бы произошло. Тэхён не следил за ним с экранов и баннеров, развешанных по всему городу, но начал следить, стоило омеге произнести: — Чонгук. Меня зовут Чонгук. Это было их первое знакомство. Не то чтобы оно могло быть последним, но Тэхёну порой кажется, что с каждым днем он по-новому узнает Чонгука, потому что тот, проживая свою яркую жизнь, продолжает меняться, развиваться как личность, пока сам Ким остается верен самому себе. У него в этом плане все статично: работа-работа-работа, сын и крохи времени, проведенные наедине с Чонгуком. До его появления Тэхён тратил оставшиеся часы на сон. Скучно, грустно и, возможно, не совсем здорово, но альфа так привык и его все устраивает. Ему не нужно думать над своим завтрашним днем, потому что чаще всего он думает над чужим. И даже в экстренной ситуации это позволяет ему чувствовать некий контроль, пока у его омеги — который и не его вовсе — происходит бесконечный хаос. Чонгук может не приехать, может сообщить о своих планах в последний момент, улететь куда-то, не предупредив, может забыть написать или позвонить не потому, что не считает нужным, а потому что устает так, как если бы отпахал трое суток на скорой. В его забитой различными мыслями голове не остается места для какого-то там альфы, но зато есть для сына — и хотя бы за это Тэхён готов закрыть глаза на все остальное. Ведь, в конце концов, он знал, на что шел, когда начинал эти отношения. Соджун просится на руки, показательно ударив ими по ковру, и не самый хороший, но искренне любящий отец не может ему в этом отказать. Он вообще готов сделать многое для своей семьи, а это так… пустяки. Сыну заметно больше нравится быть на диване, поближе к альфе, еле ощутимый аромат которого способен успокоить. Они с Чонгуком в этом плане сильно похожи: оба, когда плохо, тянутся к Тэхёну, чтобы тот ласково погладил по волосам и прижал к себе. Это он сейчас и делает: сажает Соджуна на колени, позволяя уткнуться пухлым личиком в свою шею, и крепко-крепко его обнимает. Одной рукой держит за животик, а второй зарывается в короткие темные волоски. Так и замирает. Иногда на Тэхёна накатывает что-то такое… из-за чего ему нестерпимо хочется ластиться к своим любимым. Соджун позволяет, пока маленький: альфа уверен, что, когда его сын повзрослеет, подступиться к нему будет гораздо сложнее. А сейчас он и сам лезет к отцу: тот целует его в маленькое ушко, а после дует, вызывая невольный смех. Соджун что-то довольно лепечет, из чего можно разобрать только четкое «па», проглатывает слоги, что-то активно рассказывая. Что именно — известно только самому ребенку, но Тэхён счастлив и из-за такой мелочи. — Моя маленькая радость, — шепчет он, прежде чем кинуть взгляд на лежащий на зарядке телефон. Его большая радость вне зоны доступа. Тоскливо быть вместе и не быть вместе. Но Тэхён все равно его подождет. Даже если самого клонит в сон из-за безумной ночи и выпитого лекарства. Сын, окончательно утомившись, хотя еще только утро, прислоняется щекой к размеренно вздымающейся груди и прикрывает глаза — ему, на самом деле, много не надо, чтобы уснуть. Он вообще мальчик самый замечательный, когда успокаивается и перестает капризничать. Правда теперь становится неудобно самому Тэхёну: по-хорошему ему стоит уложить сына в кроватку, но альфа попросту боится лишний раз шевельнуться. Поэтому Ким «стекает» по спинке дивана, слегка запрокинув голову, и кладет руки под попу сына, поддерживая, чтобы тот не свалился с колен. Тишина квартиры давит на сознание. Тэхён бездумно водит глазами по стенам и мебели и мягко гладит Соджуна по голове, замечая, что тот явно пойдет волосами в своего отца — они будут такими же черными и кудрявыми. Зато носик, которым он прижимается к крепкой груди, точно как у Чонгука, из-за чего Ким еле сдерживается, чтобы не чмокнуть его и тем самым не разбудить задремавшего сына. Тэхён честно готовился к тому, что ему придется «пахать» и дома — все же Соджун требует к себе много внимания — но пока выдается возможность отдохнуть. Видимо, сын почувствовал состояние своего отца, из-за чего решил пожалеть его, и без того загнанного на работе. В любом случае, Тэхёну это только играет на руку — он и сам не замечает, как проваливается в сон, убаюканный мерным сопением своего ребенка. Их обоих ничего не тревожит. Тэхён единожды просыпается, чтобы осторожно проверить памперс, и, взглянув на часы, ложится обратно — вдоль дивана, подкладывая Соджуна у спинки, чтобы он не упал. Его уже стоит кормить, об этом напоминает висящее на экране уведомление. Чонгук вместе с няней и каким-то супер крутым педиатром, которого сам Ким ни разу в жизни не видел, составили буквально план на год: когда, в каком количестве и чем должен питаться малыш. Тэхён с более знающими людьми не стал спорить — надо, значит надо. Но сейчас у него рука не поднимается разбудить Соджуна, даже если не очень хорошо то, что он высыпается днем. Чонгук спасибо не скажет, когда ночью малыш начнет куролесить. И Ким был бы рад помочь, вот только ему самому придется уйти. Как странно: сын — его, а дом и омега — нет. Чонгук появляется только через час, когда Тэхён, решивший все же не трогать Соджуна, бездумно смотрит телевизор, через раз переключая каналы. Заслышав поворот дверного замка, он, как брошенная собака, подрывается с места и в мгновение оказывается в просторном коридоре, застывая на пороге. Каким бы уставшим ни выглядел омега, у Тэхёна все равно перехватывает дыхание при виде него. Видимо, в спешке Чонгук не смыл с себя макияж, из-за чего его и без того бездонные глаза кажутся еще чернее, оттеняемые бледной помадой на губах. Ким прокашливается, привлекая к себе внимание, и омега сразу же переводит взгляд на него — явно заспанного, но все такого же изможденного. Это заставляет поджать пухлые губы в недовольстве и посмотреть на Тэхёна сверху вниз и обратно. Чонгук тяжело вздыхает, когда замечает стоящую на полу сумку, из которой небрежно торчит рукав синей куртки. Он уже неоднократно говорил о том, что подстанция в лице многочисленных начальников обязана следить за чистотой рабочей формы сама, а не заставлять фельдшеров и врачей таскать всякую гадость домой. Ким на это каждый раз пожимал плечами — ему и самому не нравилась вечная стирка. Еще больше не нравилось то, что он был вынужден возвращаться с этим к сыну — мало ли, что «принесет» от своих пациентов. — Привет, — тихо произносит Чонгук первым, пока Тэхён осторожно поглядывает на него из-под спадающих на лицо кудрей. — Иди ко мне? Вопрос звучит откровенно глупо: будто Ким ребенок, только-только собирающийся совершить свои первые шаги. Забавно, что Соджун еще не научился ходить в то время, как его бестолковый отец — забыл, как это делается. Омега не давит, разве что испытующе смотрит своими подведенными глазами, из-за чего Тэхён тяжело сглатывает, беспомощно опуская взгляд на босые ноги, до сих пор продолжающие «гудеть» после тяжелого дня. Казалось бы, альфа постоянно ездит на машине, однако никто не отменял поисков подъездов и поднятий по этажам, где зачастую нет лифтов. А еще — перемещения пациентов на каталках. Чонгуку об этом всем, конечно же, незачем знать: он и сам страдает от мучительной боли в ступнях после часов, проведенных в неудобной обуви, поэтому Ким зачастую остается, чтобы сделать ему массаж. Это же так легко — оказаться в ногах своего омеги. И так тяжело — сделать шаг первым. Чонгук подходит к нему сам и без спроса целует, чуть потягиваясь на носочках. Его холодные после улицы пальцы обхватывают колючие щеки — Тэхён опять не побрился, но у омеги нет настроения высказывать недовольство. Ему просто по-человечески хотелось домой к своему сыну. А еще очень хотелось темной ночью прижаться к Киму и позволить себе уснуть прямо на нем — альфа очень редко ночует здесь. То из-за работы, то из-за… — Я соскучился, — шепчет Тэхён, беспомощно прикрывая глаза и прикусывая чужую губу. Как же я невыносимо по тебе скучаю. — И ты забыл заплатить няне. Чонгук коварно улыбается, урывая еще один скорый поцелуй, и нагло проводит языком по распахнутым альфьим губам, из-за чего у Тэхёна спирает дыхание — он постоянно забывает о том, какой невозможной может быть его большая радость, ничуть не уступающая в своих капризах маленькой. — Как я мог, — с паузами между каждым словом проговаривает омега, сохраняя улыбку. — Надеюсь, ты со всем разобрался? — звучит с подковыркой, из-за чего улыбка начинает казаться усмешкой. Тэхён вздергивает подбородком, который продолжают держать цепкие пальчики, и невозмутимо произносит: — Конечно, — его ладонь бесцеремонно ложится на ягодицы, обтянутые тонкими джинсами. — Всего-то весь мой аванс, — ему не стыдно признаться в том, что он не в силах тягаться с финансовым «аппетитом» омеги. Это было известно изначально. Кто он и кто Чонгук. Который вновь ехидно отвечает: — Как я мог, — получая за это болезненный щипок по одному из самых чувствительных мест. До остальных Тэхён, вполне возможно, в силу обоюдной усталости и неугомонного сына не сумеет добраться. — Джун-и проспал весь день, — мстительно произносит альфа, наблюдая, как насмешливое выражение лица за секунды превращается в удрученное. — Ты сделал это специально, да? — в тон ему говорит Чонгук и, урвав еще один быстрый поцелуй, продолжает: — Я в душ и вернусь. Фотосессия сегодня была весьма… вызывающей. Тэхён, вновь оглядев его с ног до головы, останавливается на подведенных глазах и собственническим жестом вытирает слегка осыпавшуюся тушь. Для Чонгука это — табу, потому что омега ненавидит, когда кто-то посторонний касается его лица, даже если это визажисты. Но этому грубому альфе, который рядом с ним превращается в самого покладистого в мире человека, почему-то позволяет трогать и гладить большим пальцем щеку, будто так и положено. — Я вижу. Тэхён вообще не спрашивает разрешения: этот этап, кажется, уже давно пройден, хотя иногда Чонгуку все же хочется возмутиться. Какое право он имеет? Должно быть, после рождения сына — все. Ведь Соджун не был ни неожиданностью, ни ошибкой. Просто в какой-то момент они оба поняли, что пора: омега, как бы горько это ни было осознавать, не молодеет, а Тэхён уже давно был готов к тому, чтобы стать отцом. Он никогда не скрывал того, что хотел детей, но почему-то все равно не отказывался от Чонгука, который сразу же заявил, что его карьера — превыше всего. Альфа не давил, не требовал, не помыкал, наоборот, с его-то темпом жизни пытался подстроиться, подгонял свой график, зная, что ему это сделать гораздо легче, чем звезде на пике своей популярности. Чонгук так и не захотел раскрыть свои отношения. Не хочет и сейчас, даже когда с рождения сына прошло полгода. То ли опасается массового недовольства из-за того, что больше не свободен, то ли ему просто стыдно признаться, что его альфа и супруг на словах — обычный фельдшер скорой помощи, контактирующий с не самыми приятными личностями. — Видишь, и ничего с этим не делаешь? — подначивает омега, спускаясь пальчиками от подбородка к плечу. — Прости, меня сегодня хватит только на… — неожиданно из гостиной слышится детский плач, — видимо, только на нашего сына, — заканчивает Тэхён, невольно вздрагивая из-за слишком громкого звука. — А все потому что надо было его вовремя кормить, — подкалывает Чонгук, целуя куда-то в шею, и за несколько секунд скрывается за дверью ванной, нагло оставляя плачущего Соджуна на его горе-отца. Ким неосознанно прикладывает руку на место поцелуя, растирает его и с тяжким вздохом направляется к сыну, который так не вовремя решил проснуться, не увидев никого возле себя. Тэхён берет его на руки, подхватывая под попу, и, прижав головку к своей груди, идет на кухню, чтобы поставить готовую смесь греться. К тому моменту, как Соджун делает первый глоток, понемногу затихая, Чонгук возвращается из ванной, тут же забирая все внимание себе. Ребенок хоть и сидит на руках своего отца, но голову поворачивает в сторону папы и не сводит с него черных круглых глаз. На лице омеги расцветает ласковая улыбка, он прижимает губы к детской макушке, ощущая слабый молочный запах, а после дарит поцелуй и Тэхёну, который совсем об этом не просил, но ничуть не против. — Голодный? — спрашивает альфа, кидая взгляд в сторону полупустого холодильника, в котором осталось только то, что готовила няня еще вчера. — На диете, — неуверенно отвечает Чонгук, набирая в стакан прохладную чистую воду. — Они считают, что я все еще не восстановился после рождения Джун-и… Тэхён скептично осматривает его с ног до головы, а затем коротко произносит: — А мне нравится. Знал бы он, как на омегу действуют эти слова — не прекращал бы их повторять. Но Чонгук не показывает своей настоящей реакции, только пожимает плечами, предпочтя оставить сказанное без ответа. — Приготовить смесь и на тебя? — подначивает его Ким. — Очень смешно. Лучше бы себя приготовил, — невнятно бурчит Чонгук. — Ты не против, если я подремлю пару часиков, пока ты здесь? — спрашивает он, поглаживая сына по голове. Омега стоит настолько близко, что Тэхён может ощутить его обжигающее дыхание на своей шее, пока Соджун беззастенчиво обмазывает отцовскую футболку смесью и своими слюнями. Альфа улыбается на это, наклоняется вначале к своей маленькой радости, целуя в лоб, а после и к большой — волосы Чонгука пахнут привычным шампунем и чем-то неуловимо сладким, что Ким так сильно любит вдыхать. — Мне жаль, но я собирался уйти, как только ты придешь, — тихо произносит он на ухо. — Нужно постирать вещи и приготовить что-то поесть… завтра снова на сутки. — Машинка у меня есть, — также шепчет Чонгук. — И отпариватель. И плита. И доставка. Останься? — Я пойду. Не хочу тебе мешать. — Да… да, конечно, — омега заметно мешкается. — Ты не мешаешь, — а после, решившись, притирается щекой к чужому плечу, встречаясь глазами с разморенным сыном. — Я знаю. — Это же не выглядит так, будто я хочу свесить на тебя ребенка? — спрашивает на выдохе. — Не выглядит, — Тэхён на мгновение зарывается лицом в его волосах, чувствуя, как он медленно, боясь растревожить, забирает Соджуна к себе на руки. — Ты же знаешь, я всегда рад провести с ним время. Я люблю свою маленькую радость, — он подмигивает ребенку, который начинает что-то лепетать, улыбаясь, и напоследок еще раз гладит его по макушке. И тебя я тоже люблю, моя большая радость. Чонгук тяжело вздыхает, стоит входной двери закрыться, а сыну на его руках — недовольно вскрикнуть, тем самым призывая отца остаться. Но Тэхён все равно уходит, потому что так привык, и ловит себя на мысли, что омега был прав, когда говорил, что он хочет большего. Зачем? Видимо, этот вопрос так и останется без ответа. Как и то — зачем Чонгук вернул ему деньги, отданные няне, без спроса подложив их в сумку.

💉

            — Не скорая, а зеленая, мать его, карета, — шипит Хосок и с громким стуком опускает свой судочек на рабочий стол, чем привлекает внимание всех остальных фельдшеров и врачей, приехавших на обед. — Чтоб я еще раз согласился катать ваших бомжей. Да ни за какие гроши! Слышатся редкие смешки, а после — вопросы о том, что успело произойти за вполне неплохое для всех утро. Хосок громко присербывает свой безумно сладкий зеленый чай с мелиссой, заваренный, конечно же, для успокоения, прежде чем набирает побольше воздуха в легкие, чтобы как на духу выдать: — Три бомжа! Три бомжа за три часа! Да мы выиграли гребаную лотерею сердобольных тварей, чтоб им там икалось. «А вдруг человеку плохо на улице стало?». Не вдруг! — восклицает врач, хлопая ладонью про столу. — Не вдруг! Так один из них вместо того, чтобы по-человечески подписать отказ от госпитализации, просто выпрыгнул из машины, сраный камикадзе. Открыл заднюю дверцу и чуть меня за собой не потащил… Побег, блять, из Шоушенка, — Хосок после гневной тирады неожиданно затихает, давая ушам остальных короткую передышку, а затем медленно переводит взгляд на сидящего сбоку напарника, который невозмутимо ест свою пресную лапшу, никаким образом не реагируя на чужие возгласы. — А Тэхён… хренов некромант. Несколько фельдшеров искоса смотрят на привычно мрачного альфу. Тот отставляет полупустую пластиковую миску в сторону и вполоборота садится к Хосоку, готовясь услышать, что тот произнесет. Явно же что-то связанное с самим Кимом, который в этих стенах является чуть ли не местной легендой — единственный, кто пережил троих главврачей, четырех начмедов и двух заведующих приемников этой загнивающей больнички, умудрившись поругаться абсолютно со всеми и при этом ни разу не услышать в свою сторону пресловутое: «Да у нас таких, как ты, по пять штук за забором в очереди стоят». Тэхён, конечно, за забором никого, кроме осточертевших бомжей и наркоманов не видел, но даже они вряд ли согласятся работать в этой дыре за спасибо. — Час назад откачал героинщика с передозом, — услышавшие это медработники не скрывая кривятся: не профессия, а просто мечта. — Так он очухался! И послал его! — кивок в сторону Тэхёна. — «Пошел ты». «Нет, ты пошел», — кривляет голоса врач. — Я не удивлюсь, если он на нас потом жалобу напишет за несоблюдение субординации… — Надо было перекинуть его рембригаде, — коротко произносит Тэхён, не радуясь повышенному к себе вниманию. Откачал — молодец, вот только в действительности его никто за это не похвалит. Даже сам виновник торжества, который очевидно хотел покончить с собой, а злой дядя-фельдшер ему не позволил. — А лучше — психбригаде, они бы точно с ним управились. — И играли бы мы с вами в «горячую картошку», — доносится откуда-то со стороны упомянутых бригад, на что Тэхён лаконично показывает им нецензурный жест. — Вы — нам, мы — в наркологичку, наркологичка — в тубдиспансер, тубдиспансер — в инфекцию, а инфекция — в терапию. Дальше у нас два варианта событий: он попытается выпрыгнуть из окна, из-за чего окажется в травме; или же он вскроет себе вены, что прямая дорога в дурку. То есть обратно к нам. — Про морг ты принципиально умалчиваешь? — скептично спрашивает Хосок. — Все мы когда-нибудь там окажется, — философски звучит в ответ. Тэхён больше не следит за продолжающимся диалогом, потому что все его внимание занимает молчащий телефон: Чонгук обещал позвонить, как только что-то выяснится. Ему сегодня вынужденно пришлось сдвинуть все расписание и остаться дома, потому что у Соджуна вновь поднялась температура, а няня «с таким точно не справится». Ким, уже к тому моменту заступивший на смену, попросил омегу не паниковать и не падать из крайности в крайность, из-за чего они умудрились в край разругаться прямо по телефону, пока на фоне плакал беспокойный Соджун. С тех пор Тэхён, как верная собака, продолжает ждать хоть какой-то весточки: после выпитого сиропа сыну точно должно стать легче, но его папа, по всей видимости, переломается, если соизволит об этом сообщить. Альфа тяжко вздыхает, прикладываясь к чашке с остывшим чаем, и краем уха подмечает, что Хосок уже успел переключиться на другую, не менее животрепещущую тему: — …вы думаете, это я с терапевтами в приемнике срусь? — врач тычет себе пальцем в грудь. — Вы даже не представляете, как круто работать вместе с Тэхёном: он двери стационара ногой распахивает с возгласом: «Я такой скандал учиню!», когда нам отказывают в госпитализации. — Хватит нести бред, — Тэхён случайно ударяет чашкой по столу, при этом оставаясь каким-то спокойным, из-за чего все сидящие в комнате отдыха с сомнением относятся к рассказанному Хосоком. Впрочем, есть пара старичков, которые видели этого альфу в худшем из его настроений, и тогда «летала» не просто подстанция, а вся больница. Ким, если его довести, и сам доведет кого угодно, ведь тогда его язык перестает иметь функцию отключения, из-за чего альфа говорит такое, что никто и никогда не решится произнести вслух. А так это один из самых невозмутимых фельдшеров, который к своим годам смог познать какой-то необъяснимый дзен, позволяющий ему практически ни на что не реагировать и сохранять остатки нервов. Практически. Потому что в следующую секунду происходит что-то из ряда вон выходящее: внезапно раздается звук сирены, которая заставляет подскочить каждого сидящего в комнате, прежде чем до них доходит, что это звонок телефона сегодняшней звезды. Мысленно Кима уже прокляли за такой рингтон — это ж надо было из всех возможных выбрать именно этот. А из всех возможных омег — именно этого. Тэхён за секунду подрывается с места, собираясь выйти из помещения из-за личного разговора, однако поднять трубку ему приходится раньше, иначе Чонгук просто скинет вызов. — Слушаю, — кратко и напряженно произносит альфа, пробираясь через ряды заставленных стульев, и случайно задевает Хосока, из-за чего тот вновь пачкается в своей же еде, возмущенно вскрикивая. Это вызывает редкие смешки, а кто-то сердобольный тянется за салфетками, чтобы помочь оттереть жирное пятно. — Уже прошло полтора часа, температура не сбилась, — без приветствия начинает Чонгук, и Тэхён только по одному его загнанному дыханию может предположить, что омега безуспешно пытается укачать их сына. — Стала только выше. Он постоянно плачет, я не могу. Мне кажется, еще чуть-чуть, и заплачу уже я. — Зря ты отпустил няню. — Хочешь сказать, что я не могу справиться со своим ребенком сам? — вмиг заводится Чонгук, нечаянно прислоняя телефон к рыдающему Соджуну, который перебивает часть предложения. Но Ким понимает и так. Это очередная больная для них обоих тема — невозможность посвящать сыну все свое время, из-за чего кажется, будто он растет где-то в стороне от них. — Хочу сказать, что тебе нужно отдохнуть, — Тэхён с силой закусывает губу, замирая посреди комнаты и забывая о том, что планировал куда-то выйти. — А Джун-и тебя окончательно вымотает. — Кто бы говорил, — шипит Чонгук в трубку. — Ты поможешь или будешь просто воздух сотрясать? — и неосознанно грубит, потому что сам на нервах и потому что у него раскалывается голова от бесконечного плача и поглощающего беспокойства: у Соджуна уже не должно быть температуры, тем более такой высокой. А вдруг это не из-за зубов, а из-за того, что его горе-родители притащили какую-то заразу в дом? — Хорошо, — ничего хорошего. — Уколи ему литичку, сейчас я посчитаю и пришлю дозировки… — Ты издеваешься надо мной? — Что такое? — Наш педиатр, — омега специально выделяет слова интонацией, придавая им какую-то особую значимость, — запрещает использовать литичку. Говорит, что она угнетает кроветворение и вообще… много всего вызывает. — Может, это ты надо мной издеваешься? — также вспыхивает Тэхён, не в силах слушать этот бред, пока его ребенок разрывается криком. — Какой, к чертям, педиатр? Пусть засунет свой диплом себе в… — Не разговаривай со мной таким тоном! — перебивает Чонгук. — И где сейчас твой педиатр? Почему не приедет, чтобы осмотреть нашего сына? — Он сейчас на конференции. В другом городе. — Ну, конечно, конференция, — язвительно произносит Ким, мысленно проклиная всю эту псевдонаучную деятельность. — Ты правда думаешь, что у Джун-и от одного укола разовьются язвы, тромбо-, лейкоцитопения или что там тебе еще наплели? — омега вместо ответа шумно дышит в трубку, еле сдерживая себя, чтобы не сказать ничего грубого. В конце концов, у Тэхёна в таких вещах опыта куда больше, чем у какой-то там звезды. — Да я всю жизнь детям литички ставил и ничего! Живы-здоровы! А ты хочешь, чтобы наш ребенок сгорел из-за жара, Чонгук? Ты вообще соображаешь или как? — Тэхён явно перегибает палку, но и у него не железные нервы. Это же легче всего — сорваться на омеге, который и без того в одном шаге от безумной истерики. Ким сдерживает себя, чтобы в очередной раз не спросить про хваленого педиатра — сторонника доказательной медицины и только ее, который, вероятно, и дня не провел в реальной больнице, где среди бесконечного приема нужно выписывать и излюбленные противовирусные, и экстракты для печени, и глицин с пирацетамом, просто потому что это — единственное, что есть и что в какой-то степени может помочь. Хотя бы в качестве плацебо. — Я… я не смогу уколоть, Тэхён. Он же такой маленький… — Я тебя учил, — говорит альфа, чувствуя, как на его плечо успокаивающе ложится ладонь Хосока, который по нескольким фразам понял, что дело пахнет жареным и напарника надо тормозить. Ким благодарно кивает ему, приходя в чувства, и только сейчас понимает, что подозрительно притихшие коллеги прекрасно слышали то, как он отчитывал своего супруга. Позорище. — Я не смогу, — срывается на шепот Чонгук. — Я лучше вызову скорую. Не смогу сесть за руль, не смогу довезти Джун-и в таком состоянии… — И кого ты вызовешь? — усмехается Тэхён. — Меня? — Не хочу я тебя видеть, — горько произносит омега. — И не приезжай сегодня домой. Или когда там заканчивается… твоя смена, — после чего бросает трубку. Ким чертыхается, изо всех сил сжимая телефон в руке, и напоследок выдыхает: — Да твою ж мать! Но к этому моменту слышатся только гудки. Он порывисто ударяет обеими ладонями по многострадальному столу, из-за чего на дорогом экране расползаются мелкие трещинки. Хосок осторожно забирает чужой телефон, опасаясь, что после этого всплеска чувств Тэхёну придется покупать новый. Ким безумным взглядом осматривает всех вокруг, кто невольно стал свидетелем его разговора, нервно хлопает по карманам в поисках зажигалки и сигарет и, не произнеся ни слова, срывается на улицу, чтобы ненароком никого не прибить. Хосок решает остаться в комнате, предоставляя напарнику необходимые тишину и одиночество, и только кидает обрывчатое: — Драма… — Ему просто нужно отдохнуть, — пожимает плечами фельдшер рембригады, не стесняя себя тем, чтобы закурить прямо в помещении: курилка сейчас все равно занята одним разозленным альфой. — Придет домой, проспится и помирится, — звучит от него даже слишком обыденно. — Кто из нас не рычал на родных после этого дурдома?.. Тэхён успевает съездить еще на три абсолютно бессмысленных вызова, прежде чем ставит перед фактом Хосока и свое начальство, что направляется домой — с него хватит. Бригад на сегодня и без него достаточно, а подрываться на головную боль, диарею и измерение давления он не намерен. Особенно когда его ждет сын, которого, если у него до сих пор не упала температура, нужно везти в больницу. А еще омега — с Чонгуком никогда не бывает просто, но в этот раз Ким согласен с тем, что сам перегнул палку. С ним ведь надо нежно и аккуратно, тем более когда он так раним. Тэхён его много раз просил поберечь себя, а в ответ слышал лишь раздраженное: «Хоть кто-то же должен зарабатывать в нашей семье». Очередной меткий бросок в то, что Ким даже со стажем и ответственной профессией не способен в полной мере удовлетворить все желания своей семьи. И не потому что Чонгук привык жить на широкую ногу, у Тэхёна порой не хватает денег даже на самого себя, и эта проблема дамокловым мечом висит над ними обоими — Чонгук все ждет, когда его альфа решится что-то изменить. А что менять, когда он большую часть жизни провел в белой машине под вой сирен? Что менять, когда он не видит себя ни в чем другом? Бросать знакомое и привычное, когда тебе сорок, намного тяжелее, чем когда двадцать. Чонгуку с его звездной карьерой этого никогда не понять: перед ним не стоит выбора — уходить со сцены или нет — потому что даже если уйдет, она его не оставит. Популярность будет следовать за ним по пятам, и это — еще одна проблема, которая не дает ни ему, ни Тэхёну построить крепкие отношения. Потому что легче, когда омегу считают завидной парой, чем когда знают о том, что у него есть любимый сын и не совсем любимый альфа. Не подходящий ему по статусу. Не смеющий даже стоять наравне с тем, кого по праву назвали национальным достоянием. Тэхёну это все давно известно, вот только он до сих пор не понимает, почему Чонгук не отпускает его от себя. Конечно, у них есть Соджун, который накрепко связал две жизни, и все же… омега не позволяет ни приблизиться, ни уйти окончательно. Будто сам не знает, чего хочет, а ведь он привык все и сразу. Чтобы альфа был его и по его. В голове возникает лишь неуместное «неамис». Это слово он случайно услышал на какой-то медицинской конференции, которые по молодости и глупости имел интерес посещать. Сейчас-то уже не до того… Близкое столкновение с Чонгуком оборачивается близким скучанием, ведь сколько бы они ни были вместе, сколько бы часов ни провели рядом, Тэхён не перестает мучительно по нему скучать. Он просто до зуда под кожей хочет к своему омеге. Хочет, чтобы их то ли столкновение, то ли скучание сократилось до единственного близкое. Как же нестерпимо нужен Чонгук. Когда Ким возвращается домой в одиннадцатом часу ночи, открывая дверь своим ключом, который омега вполне имеет право забрать, то натыкается лишь на темноту — нигде не горит свет. Он наплевал на недоработанную смену, из-за чего потом будет писать сотни объяснительных и получать штрафы, но сейчас он тихо снимает ботинки, бросая сумку в коридоре, также тихо моет руки и на носочках направляется в спальню, откуда слышно слабое сопение. Чонгук мог бы развалиться на всю кровать, заняв обе стороны, но он ютится лишь на одной, трепетно обнимая распахнувшего глаза сына за животик. Тэхён глупо прислоняет указательный палец к губам, без слов прося Джун-и не шуметь, будто тот и правда способен его понять. Однако сын не издает ни звука, только внимательно следит за передвижением отца в темноте и позволяет себе недовольно всхлипнуть, когда тот куда-то уходит. Чонгук, не просыпаясь, только ближе придвигает ребенка к себе, не реагируя на посторонний шум, потому что даже во сне все его внимание приковано к сыну. Тэхён наспех принимает душ, заходит на кухню, чтобы прибрать устроенный за день бардак, потому что омеге было явно не до этого, и находит оставленный там же градусник, показывающий какие-то запредельные цифры. Это вызывает слишком тяжелый вздох: альфа как знал, что нужно было сразу срываться с работы, чтобы помочь с сыном. Но он этого не сделал — и Чонгук как-то справился сам. Возможно, наконец подействовало жаропонижающее, или Соджун просто устал от бесконечного плача и решил полежать в тишине. Тэхён лишь знает, что списанные ампулы, которые он по праву насобирал со своей укладки, остались на полочке нетронутыми. Альфа бесшумно возвращается в спальню и, боясь потревожить, осторожно берет сына на руки, чтобы переложить его в кроватку. Прикладывает губы к его голове, не чувствуя жара, и облегченно выдыхает, укрывая его одеялом. А после и сам забирается в постель, придвигаясь ближе к середине, потому что Чонгук в обиде лег на самый край. Тэхён прикасается своей грудью к его спине, зарывается носом в волнистые пряди — тут еще можно поспорить, в кого их сын пойдет своими кудрями — и протяжно целует куда-то в загривок, наслаждаясь практически неуловимым ароматом. Омега пресекает его попытку положить руку на талию, но после все равно сдается, позволяя чуть ли не вжать себя в необъяснимо горячее тело, из-за чего вмиг становится тепло. Чужие губы разгоняют предательские мурашки по затылку и спине, которые буквально можно прочувствовать, — Тэхён издевательски не надел футболку, из-за чего дрожь омежьей кожи передается и ему. — Я говорил тебе не приходить домой. И куда же мне идти? — Не злись, — звучит интимное над ухом, куда тоже падает поцелуй. — Моя большая радость… если бы ты знал, как я ненавижу тебя обижать. Чонгук сильно жмурится, укладывая свою ладонь поверх чужой, крепко вцепившейся в его талию, и прикусывает нижнюю губу, чтобы позорно не всхлипнуть. Весь этот день — одно сплошное недоразумение, как и этот альфа, который без зазрения совести ластится, делая вид, что между ними все хорошо. — Последнее, чего я хотел сегодня… это чтобы ты начал меня отчитывать, — горько произносит Чонгук, стискивая лежащую на его боку руку. — Ты же знаешь… я стараюсь. Быть хорошим папой для Соджуна. Быть хорошим омегой для тебя. Быть просто хорошим, а не суперзвездой, личную жизнь которой не обсуждает разве что немой. Ему так осточертело постоянно оглядываться, боясь преследований, постоянно переживать, что кто-то узнает о Джун-и и захочет ему навредить, постоянно переживать о том, что, сделай он что-то не так, и его фанаты от него откажутся. А ведь Чонгук уже сделал — потому что сейчас лежит рядом с каким-то неотесанным альфой, спиной чувствуя, как глубоко и тяжело вздымается его грудь. И осознание собственной беспомощности и неспособности раскрыть всему миру правду о том, с кем он делит свои ночи, заставляет его отрывисто вздохнуть, что вполне можно посчитать за полноценный всхлип. Тэхён и считает, когда ощущает чужую мелкую дрожь, означающую только то, что Чонгук еле сдерживает себя, чтобы окончательно не сдаться обволакивающему позади теплу. Предупреждал же раньше — что не сможет, что расплачется. Так оно и происходит. — Прости, — Тэхён целует куда-то в скулу, чуть нависая сверху. — Мне тоже тяжело. Осознавать, что никогда не даст своему сыну то, чего он заслуживает. Осознавать, что никогда не будет достоин своего звездного омеги. Осознавать, что его большая радость — это маленькая для всех остальных. — Ты жалеешь о том, что начал это все… — попытки построить семью, — …со мной? — тихо спрашивает Чонгук, так и не решившись обернуться. Потому что со стеной разговаривать легче: так он не увидит раскаивающихся глаз напротив, которые способны заглянуть прямо в душу — это первое, на что он обратил внимание, когда только-только познакомился с грубым фельдшером, который по чужому приглашению оказался на закрытой вечеринке. Чонгук был пьян, Тэхён со своими черными кудрями — невообразимо красив, а кровать — слишком удобна для того, чтобы упасть в нее из-за сильного толчка. Ким тогда навис сверху, глубоко поцеловал, и омега, заглянув в темные раскосые глаза, понял, что попал. Попал настолько, что позволил этому невозможному альфачу без спроса посещать собственную квартиру. Попал настолько, что начал подстраивать под него свой график, лишь бы иметь возможность его увидеть. Попал настолько, что впервые в жизни сказал менеджеру не лезть не в свое дело, когда тот вскользь упомянул, что эти неправильные отношения нужно прекращать. Попал настолько, что спустя время согласился подарить Тэхёну сына, наплевав на все возможные последствия, которые настигли его сразу после рождения Соджуна. Альфа ведь о многом не знает, наивно думая, что только ему приходится копаться в грязи, пока сам Чонгук блистает на сцене. Расскажи омега и долю того, что ему приходилось и приходится переживать — и Тэхён сойдет с ума. — Не жалею, — томным шепотом на ухо. — С первого взгляда, — поцелуем на плече, — влюбился в тебя, — мурашками по спине. — С первой встречи, — языком по шее, — захотел с тобой семью, — тихим стоном сквозь приоткрытые губы. — С первой ночи, — легким укусом, — думал только о тебе. Всегда о тебе, — мелкой дрожью. — А ты жалеешь? Ты мог выбрать кого угодно… — Не жалею, — прерывает Чонгук, чувствуя, как горячая ладонь начала гладить низ его живота. И из-за этого незатейливого движения у омеги подгибаются пальцы на ногах, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. — Меня тянет только на невыносимых альфачей-фельдшеров. Ты не знал? Тэхён довольно улыбается. — Не хочешь повернуться ко мне лицом? — мягко предлагает он. Приподнявшись на одной руке, он нависает сверху так, что видит и заалевшую мокрую щеку, и чуть приоткрытые губы, которые еще не имел возможности зацеловать. — Правда не хочешь? — омега в ответ мотает головой по подушке. — Но мне срочно нужно кое-что у тебя спросить. — Шепни на ушко. Опираясь на локоть, Ким медленно приближается к чужому лицу, пока Чонгук безуспешно пытается отползти на самый край кровати, и цепляет зубами мочку его уха, следом прикусывая и подбородок. — Я прощен? — несколько поцелуев спускаются по омежьей шее. — Нет? — Чонгук переворачивается на живот и смущенно упирается лицом в подушку, пытаясь отодвинуться от этого наглого альфача. — И что мне нужно сделать, чтобы ты меня простил? — Тэхён практически валится на распластанное тело, запирая его в своеобразную клетку из своих рук. — Для начала… — и только омега хочет ответить «Слезть с меня», как из рядом стоящей кроватки доносится недовольное хныканье, — …успокоить нашего сына. — Мне кажется, он ревнует, — беззлобно выдыхает Тэхён, перекатываясь обратно на свою сторону. Чонгук, почувствовав свободу, тут же ложится на спину, наконец повернув голову в сторону Кима. — Кого к кому? — наивно уточняет омега, протягивая свою ладонь для того, чтобы Тэхён вложил в нее свою. — Сейчас проверим. Он, как обычно, поступает по-своему, одним рывком притягивая Чонгука к себе, чтобы наконец-то дорваться до его губ. Омега успевает только удивленно вскрикнуть, прежде чем его накрывают поцелуем, а после довольно замычать, почувствовав, как Тэхён собственническим жестом зарывается в растрепанные волосы, убирая мешающие прядки за ухо. Чонгук невольно впивается ногтями в его спину, позволяя до умопомрачения себя целовать и нагло проникать языком в рот. Оторвавшись, альфа каким-то слишком цепким взглядом осматривает его лицо, на котором уже успели высохнуть редкие слезы, и после, начав ластиться, клюет в уголок закусанных им губ. Соджун вновь подает голос, захныкав, чем вызывает нежную улыбку у обоих. — Этим он в тебя пошел, — шепчет Чонгук, на секунду прикрыв глаза. — Тоже не хочет ни с кем меня делить. — А мне кажется, он просто капризничает, — Тэхён поднимается с постели, в несколько шагов приближаясь к детской кроватке, чтобы проверить памперс, а после подержать Джун-и за ручки. Не собирается лишний раз тягать его туда-сюда, чтобы не растревожить, когда тому и так хорошо лежится. — Интересно, в кого бы это? — альфа, склонившись, поворачивает голову к Чонгуку, который без зазрения совести закидывает ногу на ногу и непринужденно начинает покачивать ступней. Домашние шорты спадают дальше некуда, из-за чего Киму приходится тяжело сглотнуть. Только не при сыне. — Тэхён, — как-то слишком серьезно начинает Чонгук, вновь обращая на себя внимание, пока Соджун играется с отцовскими пальцами, пытаясь утянуть их в рот вместо соски. Альфа только гладит его по голове, надеясь не ощутить поднимающуюся температуру. — Ты останешься… завтра? — Без проблем присмотрю за Джун-и. У меня выходной, — Тэхён понимает вопрос по-своему. — Я имею в виду… мы вроде как… ни разу не проводили время… как семья? — бормочет омега, натыкаясь на пристальный взгляд темных глаз. Ким вновь осматривает его с ног до головы, пытаясь что-то отыскать. Возможно, причину, из-за которой Чонгук спустя полгода решил предложить нечто подобное. — Ты хочешь, чтобы я остался вместе с тобой? — на всякий случай уточняет он, на что получает согласный кивок. — Я думал, ты улетаешь завтра на съемки… — Я все отменил, — быстро поясняет Чонгук. — Они наложили на меня какие-то штрафы, — нехотя признается. — Возможно, разорвут контракт… но все в порядке. Тэхён невольно думает о том, насколько они оба похожи: Ким ведь тоже схлопотал за сегодня несколько служебных записок, которые непонятно как отразятся на будущей зарплате, лишь бы поскорее вернуться домой. — Чонгук, — омега поднимает на него умоляющие глаза, до этого уставившись на кроватку с лежащим в ней сыном, — я с радостью проведу с тобой время, — и сердце на секунду замирает. — И с Джун-и, конечно же, — Ким целует ребенка в обе щечки, искренне улыбаясь. — Я так понимаю, ты нам сегодня не дашь поспать. Да, проказник? — Вот этим он точно пошел в тебя, — с намеком в голосе произносит Чонгук, в мгновение расслабляясь, ведь услышал самое главное. Завтра они посвятят время семье.

🏥

            Все идет наперекосяк ровно в тот момент, как в сети появляются провокационные фотографии: стоя перед воротами строго охраняемого сектора, некий альфа глубоко целует свою звезду, обхватив за щеки. И было бы не особо страшно, если бы Чонгук не держал на руках маленького Соджуна, которому тоже достался отцовский поцелуй — прямо в макушку. Это уже катастрофа. Тэхён тогда уверял, что вокруг никого нет, кроме частной охраны, которая спровадит любого зеваку, а потому не постеснялся покуситься на честь своего звездного омеги прямо посреди полупустынной улицы. Ему просто до зуда под кожей хотелось хоть раз это сделать — зацеловать вечно настороженного Чонгука где-нибудь вне дома. И это сыграло злую шутку, потому что сразу после публикации фотографий между ними двумя произошла одна из самых крупных ссор — вплоть до того, что омега запретил приближаться к себе и к сыну. Все выглядело так, будто Ким в мгновение стал ему ненавистен, но правда заключалась в том, что Чонгук просто не знал, как еще оградить его от участия в будущем кошмаре. Хватит и того, что в это оказался втянут их маленький сын, и, будь омега один на этих снимках, он бы мог просто сослаться на помощь старому другу, у которого есть ребенок… присутствие Тэхёна все испортило. Отпираться было некуда — звездный омега вмиг потерял статус одиночки, а вместе с тем и значительную часть своих фанатов. Тэхён не разговаривает с ним уже около недели — столько же не видит и сына. Потому что в тот роковой вечер сдуру швырнул ключи от чужой квартиры и ушел к себе — в холостяцкую берлогу. Слушать бредни Чонгука о том, что это он во всем виноват, было выше его сил. Только потом понял, что поступил слишком опрометчиво: когда Чонгук перестал открывать двери и брать трубки. Звонок няне тоже ничего не решил — та вежливо попросила набраться терпения и переждать бурю. Возможно, эта женщина была умнее их обоих, которые умудрились разругаться практически на ровном месте. — …Если бы ты не скрывал меня, все было бы нормально! — Нет, мне нужно было рассказать всем, что я встречаюсь с гребанным фельдшером! Мы даже не живем вместе! — Так а кто в этом виноват? — Ну, не знаю. Попробуй посмотреться в зеркало… Сейчас Ким, сидя в машине скорой, наконец понимает: случись что, и омега при большом желании способен отобрать у него возможность видеться с Соджуном. Даже не воспитывать — об этом не идет и речи. С момента его рождения Тэхён только и делал, что выступал в роли приходящего отца. Безропотно на нее согласился, ведь… кто он? Он Чонгуку не супруг и даже не парень: они никогда не обговаривали собственные роли. Между ними какие-то отношения, в которых оба только и делают, что обижают друг друга, между ними — большие проблемы, между ними — горькие ссоры, а еще между ними — обожаемый сын, для которого ничего не жалко. Чувства? Разве что тоски от того, что не мог ни видеть, ни слышать омегу, намеренно ограничившего общение и встречи. До чистой и здоровой любви не дотягивает, хотя Тэхён и ловит себя на мысли, что хочет Чонгука до банального обнять. Не приехать по первому зову, не целоваться до умопомрачения, не заняться сексом, а просто… побыть вместе. Хочет большего? Хочет. Потому что буквально затрахался скрывать папу своего ребенка ото всех; ночевать отдельно, разъезжая от квартиры до квартиры; делить сына с няней, видеть его, только когда попросят или разрешат; не иметь возможности свободно заявить, что его омега — его и, черт возьми, плевать ему на все остальное. Плевать на фанатов, на статусы и на деньги, ведь, в конце концов, Чонгук почему-то выбрал не кого-то из своего окружения, а простого работягу-фельдшера, который ради него готов преодолевать все сложности, терпеть капризы, оправдывать глупые решения. Достаточно одного — Чонгук захотел, значит, будет его и по его. Зачем? Потому что буквально затрахался невыносимо скучать по своему омеге, даже когда тот находится близко. Сейчас особенно далеко. Зажженная сигарета тлеет в руке. Тэхён раздраженно тушит ее о жестяную банку, служащую пепельницей, и закрывает окно. Они наконец-то приехали к нужному месту. Очередной вызов не выбивается из ряда предыдущих: у какой-то омеги поднялось давление. Вызвонил заботливый муж, но, судя по тому клоповнику, в котором оказалась скорая, в этой семье и без болезней все не так радужно, как могло бы быть. Хосок, вылезающий из салона, не стесняясь, сплевывает прямо на землю — его от резкой езды Джисока умудрилось укачать. Тэхён дает ему пару минут на передышку, подхватывая укладку, и медленным шагом направляется в сторону нужного подъезда — ближе подъехать не удалось из-за припаркованных в несколько линий машин. Будет тяжко, если, в конце концов, придется госпитализировать женщину на каталке: на улице холодно и сыро, а скорая стоит довольно далеко. К тому моменту, как Ким нажимает на кнопку домофона, подбегает Хосок и следом вырывает из его рук укладку — не то чтобы Тэхён сопротивлялся. Он, вон, лучше бумажки сейчас попишет, чем будет вести занимательный расспрос омеги и не менее занимательный осмотр. Хорошо, что рядом есть товарищ, готовый подменить, когда сам Тэхён пребывает в настолько разрозненных чувствах из-за семейной драмы, что не способен адекватно соображать. А это несомненно повлечет за собой ненужные на работе проблемы. Спасибо Хосоку, который весь день не задает лишних вопросов, хотя на подстанции уже все наслышаны о звездном омеге Кима, которого тот так тщательно скрывал. Это ж надо было умудриться поймать такой ракурс, где прекрасно видно лицо самого Тэхёна: коллеги на работе узнали его без проблем. Поэтому он был вынужден всю смену отсиживаться в машине, нервно попивая чай, который любезно приносил Джисок. На домофон никто не отвечает — дверь, пиликнув, открывается сама собой, позволяя войти внутрь убогого подъезда, который, по всей видимости, даже не проветривают. Затхлый воздух ударяет прямо в лицо, заставляя скривиться. На нескольких этажах валяются использованные шприцы и отдельно иглы, Тэхён брезгливо их переступает, а полупустые бутылки ногой отбрасывает в сторону. Раньше он часто удивлялся, как целый дом могут населять маргинальные элементы, но вот он здесь — уже подозревает, что вызов был заведомо ложным. — Вряд ли тут давление поднялось, — морщится Хосок, идя позади. — Скорее, передоз. Или избиение. — Надень две пары перчаток. На всякий случай, — говорит Ким, будто это и вправду может защитить. Хосок притормаживает на лестничном пролете, копаясь в укладке, пока Ким невозмутимо поднимается к нужной квартире. Ее обшарпанная дверь оказывается заперта. Приходится несколько раз постучать кулаком — вместо звонка висят какие-то обрубленные провода. Скорую помощь здесь ждут или как? Тэхён брезгливо кривится, стоит ему услышать какую-то грязную ругань… А затем пораженно замирает. Синяя куртка мгновенно окрашивается в красный. В цвет вышитого на ней креста. — Тэхён? — подозрительно спрашивает Хосок, услышав звук открывшейся двери, но не услышав следующего за этим вежливого приветствия от напарника. — Что..? Произошло. Он медленно поворачивает голову, видя, как какой-то мужчина спешно вытирает простой кухонный нож о собственную футболку, а после раздается оглушительный крик. Возможно, той омеги, которая безуспешно пытается оттащить своего мужа от нагрянувшего фельдшера. А, возможно, кричит и сам Хосок, мгновенно подрывающийся с места, чтобы подхватить осевшего Тэхёна, который за эти секунды успел получить еще один точный удар. Врачу откровенно плевать, что станет с женщиной, которую насильно запихивают обратно в квартиру, закрывая на замок. Но не плевать на Тэхёна, который ошарашенно прижимает руку к полученным ранам. Укладка остается забытой на лестничной клетке, потому что Хосок, положив чужую руку себе на спину, спешно пытается убраться из этого места: пропитый альфа очевидно еще не закончил начатое, напав на бригаду. Тэхён еле перебирает ногами, сереет прямо на глазах, пока за ним на бетонной лестнице остается кровавая лужа. Тяжелое дыхание они с Хосоком делят на двоих — врачу тяжело буквально нести весь чужой вес на себе, хотя Тэхён искренне пытается помочь, идя самостоятельно. — Сука! — в сердцах шипит Хосок, чувствуя под боком чужое суматошно бьющееся сердце. Свое тоже чуть ли не выпрыгивает из груди. — Держись, слышишь? — Ким слабо кивает, не найдя в себе сил на полноценный ответ. — Нам бы только добраться до машины… Их настигают на первом этаже — перед самым выходом. Хосоку приходится скинуть с себя раненого напарника, чтобы открыть двери и позвать Джисока, который в это время размеренно курит возле машины, ни о чем не подозревая. Стены подъезда, какими хлипкими бы ни казались, не пропускают ни звука. Однако водитель, только заметив в окнах первого этажа что-то неладное, бросает окурок наземь и, на всякий случай, идет проверить — мало ли, нужна его помощь в перемещении вызвавшей омеги. Его опережает окровавленный Хосок, который вывалившись на улицу и прислонившись руками к его груди, начинает сбивчиво шептать: — Вызывай полицию. Там Тэхён… А Ким, оставшись наедине со своим убийцей, обессиленно пытается оттолкнуть его от себя, спотыкаясь на ступеньках и почти что мешком валясь вниз. — Да твою ж мать! — в сердцах произносит он, ударяя одной рукой по холодному бетонному покрытию, пока второй зажимает не прекращающую кровоточить рану. Из-за падения он стирает подбородок до болезненных ранок, чудом умудрившись не прикусить язык, и рвет плотные рабочие штаны — на колене расцветает большая гематома. Альфа пытается встать, понимая, что если не сделает этого, его просто зарежут здесь — как свинью — но успевает только перевернуться, выставив ладонь вперед. Заточенное лезвие пронзает ее насквозь, заставляя истошно закричать, а после исчезает, из-за чего кровавые капли начинают стекать прямо по локтю, падая и на лицо. — Ублюдок… — выплевывает Тэхён, чувствуя металлический привкус во рту, и со всей мощью пинает пьяного альфу в живот. — У меня сын маленький. В этот момент на пороге появляется Джисок, который в мгновение подхватывает лежащего фельдшера за подмышки и вытаскивает его из подъезда на холодную улицу. Использовать каталку не остается времени: Ким, не без чужой помощи встав на ноги, из последних сил плетется к машине скорой, пока водитель осторожно поддерживает его сбоку. Хосок, чудом сумевший отобрать нож, толкает пьяного мужчину, который не перестает бормотать что-то о том, что у него попытались забрать омегу. Тот ударяется головой о выступающие почтовые ящики, но все равно остается в сознании. Этих нескольких выигранных минут становится достаточно для того, чтобы помочь Тэхёну забраться в машину — будь неладны эти высокие порожки, из-за которых приходится задирать ногу чуть ли не выше колена, — и запрыгивает следом, успев вовремя закрыть двери. — Насрать на всех, — шипит Хосок, когда замечает, что Джисок мнется: им ведь нельзя покидать место происшествия. — Полицию вызвали? Вызвали. А Тэхён к моменту их приезда двинет кони. Ким сам пытается безуспешно перевязать себя, ругаясь, когда не получается, прежде чем Хосок, сообщивший по рабочему телефону о нападении на бригаду и о том, что его напарнику срочно требуется помощь, выхватывает у него бинт и принимается делать подобие тугой тампонады. Умудрился оставить укладку в том злополучном подъезде — за такое потом по головке не погладят. Хотя сейчас, когда самодельные тампоны мгновенно пропитываются кровью, на это становится все равно. Джисок гонит по дороге со всей дури, создавая аварийные ситуации, но его опыт скоростной езды никуда не деть — в конце концов, двадцать лет за рулем машины скорой. Когда Хосок на ходу достает запасные катетеры, чтобы поставить те сразу в обе руки, потому что не способен сделать большего, Тэхён останавливает его, жестом прося наклониться, чтобы что-то сказать. Врач затягивает жгут, протирает ватой локтевой сгиб, прежде чем с первого раза попасть в вену, и слышит возле уха тихое: — Скажи Чонгуку, что я остался на вторые сутки. Он позвонит сегодня… — чтобы помириться. — Обязательно позвонит, — Ким тяжело выдыхает, прикрывая глаза, перед которыми скачут мушки, и достает из испорченной куртки телефон, экран которого пестрит трещинами. Сломался, как и его владелец. Хосок ошарашенно смотрит на альфу. — Не неси ерунды, — просит. — Блять, Тэ… как же нас угораздило-то так? — а беспомощный всхлип застревает в глотке. Вопрос остается без ответа. Как доезжают, что делают дальше, куда увозят потерявшего сознание Тэхёна — Хосок уже не помнит. Он остается посреди коридора, измазанный в чужой крови, и изо всех сил стискивает в руке отданный телефон, надеясь, что тот все же зазвонит. По памяти набирает чужой пароль, который успел узнать за годы совместной работы, но не решается зайти в контакты — понятия не имеет, кому нужно сообщить о состоянии Тэхёна и кого просить привезти ему вещи, если он… Если он все-таки выживет. Ким что-то говорил о Чонгуке, но Хосок не уверен, что имеет право дергать омегу, потому что совсем не знает об отношениях этих двоих. Поэтому врач скорой помощи просто устало валится на скамейку в общем коридоре, отказываясь вернуться на подстанцию, чтобы привести себя в надлежащий вид. Плевать ему на все, кроме того, что в самый нужный момент он по-глупому растерялся, из-за чего Тэхён оказался в таком состоянии. Наивно полагал, что был готов ко всему, ведь на скорой он сталкивался с действительно страшными вещами. Но никогда не думал о том, что ему придется вытаскивать своего напарника с того света. Защищать от пациента. Хосок истерично усмехается, приковывая к себе подозрительные взгляды остального медперсонала. Черт возьми, фельдшера же действительно пытались убить. Кто знает, зачем. Может, тот мужчина просто перепил, из-за чего теперь Тэхён лежит в операционной. Алкогольное опьянение никогда не было смягчающим обстоятельством. Может, он перепутал Кима с кем-то другим, а может, и вовсе сошел с ума. Хосок перебирает с десятки причин и объяснений всего произошедшего, но не находит ничего действительно значимого. Тэхёна попросту попытались прирезать. Вот и благородная профессия, которой тот отдал большую часть своей жизни, и благодарные пациенты, спасенные только потому, что скорая успела вовремя приехать и оказать помощь. А Хосок, похоже, не успел. Иной причины, почему Тэхёна так долго держат в операционной, а после без объяснений переводят в реанимацию, у него нет. Ему ведь сообщили бы, если бы все было слишком плохо? За прошедшие часы Джисок, снятый со смены, успевает несколько раз зайти, чтобы узнать о здоровье фельдшера. Состояние самого Хосока и без того бросается в глаза — он все еще в ужасе. И когда Джисок приносит ему, беспомощно прислонившемуся спиной к стене, горячий успокаивающий чай, разбитый телефон наконец подает признаки жизни. Заходится тревожной вибрацией. Хосок и сам не заметил, что все это время стоял беззвучный режим, из-за чего мог пропустить чужие звонки. Альфа тут же спохватывается и принимает вызов, до боли закусывая губу. Как он должен об этом сказать? Контакту Супруг(?). — Тэ, — раздается неожиданно ласковое на том конце, — ты звонил? — Хосок не помнит, успел ли Ким набрать кого-то в этой суматохе и борьбе за собственную жизнь, а потому подбирается на месте, еще крепче сжимая телефон в дрожащей руке. — Прости меня. Давай поговорим обо всем чуть позже? Я весь в работе, но я.. безумно по тебе скучаю. Нежный голос продолжает лепетать что-то, что совсем не предназначено для чужих ушей, прежде чем окончательно расклеившийся Хосок жестоко не обрывает чужие надежды одной лишь фразой: — Тэхён в реанимации. — Что?.. — Мы поехали на вызов. Все было как обычно. Потом на нас напали. Тэхён сильно пострадал, — кратко объясняет Хосок, еле сдерживая подступающие слезы, и тщательно подбирает каждое слово, не желая пугать излишними подробностями. — Вы… сможете привезти ему какие-то вещи, как только его переведут в обычную палату? — Его переведут? — тихо уточняет голос, приобретший странную интонацию. Хосок вначале не понимает смысла вопроса, а после до него доходит. — Мне хочется верить, что да, — наконец отвечает он. Омега на той стороне не благодарит и не прощается, просто бросает трубку. А еще Хосоку очень хочется верить в то, что контакт Супруг(?) был тем самым, кому стоило сообщать о состоянии Тэхёна. Ведь тот перед потерей сознания искренне просил соврать о том, что просто остался на вторые сутки.

💔

            Омега врывается на территорию больницы поздно ночью, бросая свой новенький «Мерседес» прямо перед машиной скорой помощи, возле которой, облокотившись о двери, нервно курит Джисок. Водитель окидывает заинтересованным взглядом нахала, которому так просто позволили переехать за шлагбаум, и только по звонкому голосу признает в нем супруга Тэхёна. А после, стоит тому снять черные очки, — настоящую звезду, которую никогда не ожидал увидеть вживую. Раньше доводилось только с экранов телевизоров. А еще — с экрана телефона Тэхёна, когда тот делился важными для его семьи моментами. Выходит, его омегой и человеком, который подарил ему сына, все это время действительно был Чонгук. Гуляющие в сети фотографии не врут. Чонгук, который, нервно оглядевшись по сторонам, жестом просит дать ему сигарету и зажигалку и становится рядом, после чего делает непривычно тяжелую затяжку. — Давно не курили? — спрашивает Джисок, без стеснения оглядывая омегу с ног до головы. Вряд ли ему удастся когда-нибудь еще так близко увидеть национальное достояние. — С тех пор, как мы начали планировать рождение Соджуна, — просто отвечает Чонгук. И на невысказанный вопрос в чужих глазах также коротко поясняет: — Я знаю, кто Вы. Поверьте, Тэхён любит трепаться обо всех, кого считает близким. — Странно, что он ни разу не рассказывал о Вас, — подмечает Джисок, по привычке выдыхая дым куда-то в сторону от омеги, хотя тот курит похлеще его самого. И все же сигарета ничуть не портит его утонченных рук. Чонгук, стоящий под тусклыми больничными фонарями, выглядит жестоко разбитым, хоть и сохраняет остатки былого спокойствия. Водитель замечает, что тот сорвался сюда прямо с каких-то съемок, ведь на нем все еще держится укладка, а макияж, хоть и потек из-за недавних слез, все равно не перестает подчеркивать его необъяснимую красоту. Джисок тяжело сглатывает, не смея отвести взгляд. Прекрасно понимает Тэхёна. Таким — только любоваться. — Насколько все плохо? — обманчиво незаинтересованно спрашивает Чонгук, однако дрожащая в его пальцах сигарета, неровно роняющая пепел на землю, выдает его с головой. — Мне отказались сообщать по телефону. — Я не знаю, — пожимает плечами Джисок, а после на минуту скрывается в салоне машины, позволяя омеге докурить в тишине. — Я не родственник, — открыв окно, поясняет он. — А это, кажется, Ваше… Чонгуку протягивают забытые часы — дорогой подарок не менее дорогому человеку. Омега с силой сжимает губы, не волнуясь о нанесенной помаде, и сдержанно забирает принадлежащее Тэхёну. — Он снял их перед тем, как поехать на тот вызов. Вечно боялся, что с ними что-то случится… А случилось с ним самим. — Спасибо, — кивает Чонгук, застегивая ремешок на своей кисти, чтобы не потерять. — Я пойду… — тянет он, подбирая слова, но альфа понимающе продолжает за него: — Ругаться? — горько усмехается. — Доказывать, что родственник. — А я и не знал, что Вы не расписаны. Тэхён, черт… хоть бы сказал. — Скоро будем, — уверенно произносит омега так, будто не видит иных вариантов. Потому что все должно быть его и по его. И альфа, прикованный к койке — тоже. — Не подскажете, где здесь приемный покой?.. Джисок, указав дорогу, провожает звезду искренне обеспокоенным взглядом: ему и самому ничего не известно о состоянии Тэхёна. Подробности может знать разве что Хосок, который остался ждать хоть каких-то новостей. Ему тоже ничего не сообщают, врачебная тайна, чтоб ее, ведь он не является родным. А вот омега, резко появляющийся на пороге закрытого отделения, — вполне. Проблема только в том, что по документам он тоже Тэхёну никто. И ему придется очень сильно постараться, чтобы доказать свою причастность к чужой жизни. Хосок настороженно смотрит на то, как до умопомрачения красивый омега начинает заметно повышать голос, ведь ему в чем-то отказали. Это безумие — пытаться что-то требовать в этих стенах, где почему-то каждый считает своим долгом скрыть информацию о пострадавшем фельдшере. А Чонгук, изначально не надеясь на простой разговор, раздраженно угрожает обомлевшей медсестре, которая посмела сказать ему «не положено». В первый раз в жизни пользуется своим статусом звездного омеги — хоть где-то тот должен был пригодиться. — Если Вы сейчас же не пропустите меня к отцу моего ребенка, — выделяя каждое слово, произносит он, — я обещаю, что вся ваша шарашкина контора будет гореть синим пламенем. Вы знаете, кто я такой? По глазам вижу, что знаете, — слабый кивок в ответ. — А кто Тэхён? Уверен, он не раз привозил вам всякую гадость… — небрежно отзывается омега о бывших пациентах. — Хотите скандал? Я устрою. — Молодой человек… — Пропустите его, — подает голос Хосок, заметив, что омега Тэхёна в одном шаге от того, чтобы не проложить себе путь силой. — Врач — врачу, слышали о таком? Тэхён полжизни отдал этой больнице, — и чуть не отдал всю. — Сделайте исключение, позвольте супругу побыть рядом с ним. — Но по документам он… — Да распишемся мы! — раздраженно произносит Чонгук, внаглую перебивая. — Хоть завтра приведу сюда регистратора, священника, кого хотите. Мне срочно нужно увидеть моего альфу, — медсестра, стоя за высоким постом, вновь хочет что-то возразить, но омега резко подрывается к закрытой двери, на ходу бросая: — Ай, да к черту вас всех, так пройду. Хосок восхищенно смотрит ему вслед, преграждая дорогу ошарашенной медсестре, которой этой ночью не повезло попасть под руку зазнавшейся звезде. Врач уверен — будь воля Чонгука, и Тэхён бы уже лежал в дорогущей частной клинике, где с него сдували бы пылинки и выполняли каждый каприз, а самого омегу без вопросов пропускали в палату. Но пока приходится обходиться малым, хотя и это дело времени — когда омега займется вопросом перевода. Что-то Хосоку подсказывает, что Тэхён здесь надолго не задержится — выпишут за нарушение режима. И, может, оно и к лучшему. Чонгук впопыхах вваливается в палату, успев высмотреть нужный номер в лежащем на посту журнале, и аккуратно прикрывает за собой двери, опасаясь, что сюда зайдет кто-то еще, помимо злобной медсестры. И совсем не ожидает напороться на чужой осознанный взгляд, которым Тэхён подозрительно спокойно осматривает его с ног до головы. — Ты слишком громко ругался с персоналом, — подмечает Ким. — А еще не надел халат и шапочку. — Проснулся… — с облегчением выдыхает Чонгук, в несколько шагов преодолевая ничтожное расстояние до постели, на которой лежит Тэхён, прикрытый одной лишь простыней. — Где твои бахилы, Чонгук? — Закрой рот. Омега присаживается на край постели, не найдя стул, которого здесь и не должно быть, и легонько прикасается к кудрявым волосам, опираясь на локоть. Тэхён довольно придвигается к родному прикосновению и в наслаждении прикрывает глаза, чувствуя, как его трепетно гладят по голове. Ким так бы и провалился обратно в сон, если бы не рука, пожелавшая раскрыть простынь, чтобы узнать, что же под ней прячут. Альфа перехватывает ее своей перебинтованной и предупреждающе смотрит, чтобы Чонгук даже не пытался. Не для его глаз. Не для его сердца. — Оно тебе надо? — вяло спрашивает Тэхён, сжимая продолжающую тянуться кисть. — Что я там не видел? — обманчиво шутливо отвечает омега, успевая схватиться за самый краешек белоснежной простыни, прежде чем его бесцеремонно отталкивают, заставляя чуть ли не свалиться с постели. — Тэхён?.. — Я не хочу, чтобы ты расстраивался. — Я не расстроен, альфа. Я в блядском ужасе, — признается Чонгук, не скупясь на выражения. — Ты же чуть не умер… — Как наш сын? — внезапно интересуется Ким, имея удовольствие наблюдать ошарашенный взгляд. Чонгук склоняется прямо над лицом альфы, позволяя головой лечь на свое предплечье. — Много плакал? Пока меня не было. И кто знает, сколько не будет еще. — Не больше, чем я, когда узнал, что на тебя напали с ножом, — как на духу выдает омега, бегло облизывая губы, с которых уже давно стерлась вся помада. — Ты издеваешься? — Может быть, немного. На правах больного, — слабо улыбается Тэхён, щурясь из-за тусклого света, который кажется необычно ярким и неприятно режет по глазам. — Я сейчас добью тебя и скажу, что так и было, — Чонгук поднимает голову к потолку и быстро-быстро промаргивается, не давая подступившим слезам омрачить свое и без того измученное лицо. — Я думал, что это все, — звучит неожиданное признание. — Перезвонил тебе. Надеялся, что ты тоже хочешь прекратить эту ссору. Какой же она теперь кажется бессмысленной… — Чонгук. — Мне ответил Хосок, — омега с силой прикусывает губу, не реагируя на обращение. — Сообщил, что ты в реанимации, — пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — А я не мог выбросить из головы то, что в последний наш разговор сказал тебе катиться к черту, — и ногти впиваются в нежную кожу ладоней. — Чонгук… Докатился же. — А я тебя люблю, представляешь? — тот наконец опускает глаза, встречаясь с такими же темными и пристально смотрящими в ответ. Замечает, что у альфы в кровь стерт подбородок, и трепетно касается его свободной рукой. Ким буквально млеет от этого прикосновения. — Я не смог даже представить, что тебя нет. Что я буду делать тогда? Что будет делать Джун-и? Тебя нет, Тэхён. Больше с нами нет. — Моя большая радость. Тэхён волнительно целует тыльную сторону его ладони, задерживаясь на ней губами, и только в этот момент замечает свои же часы, ремешок которых изящно огибает омежью кисть. Дорогой подарок не менее дорогого человека. Не менее дорогому человеку. — Выбрось все это из головы… — неуверенно начинает Ким, пытаясь подобрать слова, которых попросту не находится. Что он должен сказать? Что скоро поправится? Что все нужно забыть? Что оно не стоит и единой слезы? Что Чонгук просто должен поехать к Джун-и и не тратить нервы на лишние переживания? Да разве он послушает? «Ублюдок… у меня сын маленький». А еще у Тэхёна — омега, который в очередной раз сорвал контракт, нарушил все возможные правила дорожного движения, заплатил охраннику на больничном посту и не постеснялся воспользоваться звездным статусом, нагрубив простой медсестре… Сделал все, лишь бы увидеть своего не-супруга. — Я хочу большего, Ким Тэхён. Например, тебя в качестве супруга. А у самого глаза стеклянные-стеклянные: смотрят с такой преданностью и нежностью, что можно подумать, что это и не Чонгук вовсе. Но это он — с боем прорвавшийся к постели своего фельдшера, только чтобы убедиться, что Тэхён, в конце концов, будет в порядке. — И ты это получишь. Это он — желающий, чтобы все было по его. И альфа рядом с ним тоже должен быть его и по его. Зачем? Да потому что любит. И больше не хочет близко скучать.