Превращая душу в камень

В людском мире наступил покой, шаткий, похожий на откровенную ложь. В мире заклинательства повисло напряжение, давящее сверху тяжким грузом на каждого, кто наблюдал за всем тем, что произошло за последний год. Наступило затишье, но оно не предвещало совершенно ничего. Мёртвая тишина оглушала людей. Незнакомые лица, шепчущие везде и всюду, воодушевляющие вести о наступившем мире и спокойствии, сами его так и не ощутили. Тяжело было всем без исключения. Каждый потерял что-то ценное в этой войне за справедливость. Но за справедливость ли они боролись, если всё закончилось именно так? Шли годы, мир восстанавливал разрушенные земли. Кто-то старался забыть о произошедшем, а кто-то до сих пор рассказывал подробности о противостоянии светлого и темного пути. Они, словно заевшая пластинка, вещали об одних и тех же событиях снова и снова, приплетая и приукрашивая выдуманными фактами давно известную историю, пуская слухи, больше похожие на сказки из детских книжек. Луна сменила солнце, и ночь вступила в свои права, накрыв небо сверкающе синим шифоном, усыпанным звёздами. Бичэнь со звоном падает на пол, издавая пронзительный звон, словно протестуя действиям своего хозяина. Юное тело оседает на пол, хватаясь тяжело двигающейся рукой за рукоять своего меча, старясь удержать его ослабшими пальцами. Резкий металлический запах заполняет всё помещение небольшого домика, смешиваясь с тёплым ароматом сандала, выходя через единственное открытое окно, от которого веет ночной прохладой и приятным запахом свежей травы. Облачные глубины покрыты тишиной. Светлое лезвие легендарного оружия покрыто кровью своего владельца. Из щели на шее вытекает яркая алая кровь, струей пуская горячую кровь течь по телу, оставляя дорожки на белоснежной коже, которая становилась ещё бледнее от уходящей из неё жизни. На траурном одеянии, выглаженном и аккуратном, излучающим чистейшую натуру и душу под ним расцветали красные пятна, словно цветы ликориса. Он слишком молод для этого. Лицо заклинателя сквозило умиротворением и спокойствием. Боль была мимолетной, фоновым шумом в тяжёлом потоке мыслей, погружающих душу в океан рассуждений. Но вскоре голова пустеет, оставляя тишину и желание погрузиться в сон. Он не был немногословен, но в его глазах было больше слов, чем во всех книгах и свитках до боли знакомой библиотеки. Его лицо всегда было серьёзным, он казался грубым и бессердечным, но так считали лишь те, кто не был близко знаком с ним. В золотистых глазах юноши был целый мир. Мир его эмоций, потаенных страхов, невысказанных мнений, непроявленных чувств. Всё, как и твердили правила, он был праведен и спокоен всегда, потому все радости и разочарования он проживал внутри. Всё перевернулось с ног на голову в тот миг, когда этот неугомонный юноша приехал на обучение в Облачные Глубины. Непослушен и неудержим в своих деяниях и помыслах. Его не пугали ни старейшины, ни наказания, которые он получал за свой болтливый язык. Пока все отмалчивались под гнетом нескончаемых правил и угрюмых учителей, тихо ожидали окончания учёбы, чтобы, наконец, уехать домой. Он смело высказывал свои мысли и идеи, всегда предоставлял неопровержимые доказательства своим странным и опасным теориям. Но Облачные Глубины не поддерживали боевой нрав молодого адепта. Потому, недолго думая, старейшины приняли самое верное решение, и вскоре вместе с главой ордена Юньмэн Цзян он покинул Гусу раньше остальных учеников. Оставив после себя множество воспоминаний и встревоженный покой Лань Ванцзи. По мнению многих, именно Вэй Ин должен был исправиться в обществе Лань Ванцзи, смотря на всегда прилежного и праведного ученика. Но всё было в точности наоборот. Своими действиями он выводил Второго Нефрита на открытые эмоции, которые, как казалось ему самому, не был способен. Хоть в основном это были гнев и раздражение, но даже это являлось удивительным явлением в повседневности Второго Нефрита Гусу Лань, размеренную жизнь которого снесло тёплым ураганным ветром по имени Вэй Ин. Но время идёт и теперь раздражающий и бесстыдный Вэй Усянь стал, чем то родным и тёплым, местом, где можно спрятаться и на время забыться, позволить себе на некоторое время стать слабым ребенком с детской наивность прижимающимся к чужому телу навстречу ласковым объятиям. Желание всегда находиться рядом с ним или хотя бы иметь возможность видеть его прекрасную улыбку и слышать беззаботный смех, загоралось внутри, словно сигнал тревоги в далеком океане, на помощь которому уже никто не придет. Ведь человек который ему нужен мертв. Каждый миллиметр Облачных Глубин напоминает о нём. Каждая тропинка, закуток пропитаны воспоминаниями о былых временах, когда дни казались мгновением в бесконечном потоке однотипных дней, пропитанных безмятежностью мирной жизни. Солнце светило чуть ярче, а трава под ногами ощущалась приятней. Каждый раз, сидя в Цзинши, он верит, надеется, что дверь резким движением распахнется и в помещение незаметно проскользнет Вэй Ин. Неважно, насколько неучтиво и грубо, но это будет гораздо желанней одиночества, проникающего глубоко под кожу, словно инфекция, распространяясь по всему телу колючим холодом. Он не пожалел бы всеми правилами запретной "Улыбки Императора" учтиво припрятанной в глубине его комнаты, только ради него. И попроси он разделить это вино на двоих, Лань Чжань не откажет. Никогда и ни в чём больше не откажет, только бы Вэй Ин был рядом. Библиотеку он старательно обходит стороной и без особой надобности там не появляется. Ведь он не способен полноценно погрузиться в работу или чтение. В месте, где они провели так много времени наедине, его накрывают видения, больше похожие на сладостный сон: он слышит насмешливый и весёлый голос, заливистый смех, ловит взглядом такие родные черты лица, плавные движения тела, словно Вэй Ин тут сидит прямо напротив, щебечет очередную чушь, лишь бы завладеть вниманием Лань Чжаня. И он позволяет ему это. Но как только все растворяется, образ исчезает, оставляя после себя давящую тишину и пустую бездушную библиотеку. Лань Чжань теряется, в попытках вновь увидеть, услышать, почувствовать присутствие, тепло его тела, прикоснуться к мягкой коже, зарыться в волосы, впитывая его запах. Вэй Усянь — это лучик солнца среди затянутого серыми тучами неба, что светит не ярко, но всё-таки пытается согреть. Он — тёплый чай после зимней прогулки разливается теплом по телу, заставляя забыть обо всем неприятном, что произошло за день. Как котёнок тянется ко всему неизведанному, вопреки возможной опасности. Маленькое солнце, что хочется спрятать в кармане от жадных до тепла людей и беречь его, как самое драгоценное, что есть в жизни. Не применяй Лань Чжань заклинания молчания на Вэй Ине, он бы услышал и запомнил больше слов, сказанных им невпопад, ради веселья, вновь нарушить умиротворение Лань Ванцзи своими поддразниваниями. И даже гневные речи, угрозы в свою сторону он готов был слушать, только бы это был Вэй Ин. Наслаждаться, как меняется его голос и звонко звучит смех, искренность которого начала теряться в событиях прошлого. Смех, через который проскальзывала явная усталость Старейшины Илин, чья кожа становилась бледней с каждым днем. Он терял в весе, отказывался от еды, отдавая свою порцию маленькому А-Юаню. Казалось, вот-вот под тонким подобием кожи будут виднеться кости. Он угасал, словно свеча, растекаясь неровной лужицей с горячим воском, отдавая все тепло, которое в нем осталось окружающим. Он скучал и скорбил, жалел и восхищался. Такой была его любовь. Лань Чжань утопал в нескончаемых сожалениях о многом, в том числе, что осознал свои чувства слишком поздно. Слишком долго считал, что это раздражение. Не различал, что говорило его сердце, а что твердили правила в его голове. Непреодолимое желание вернутся в прошлое и всё исправить терзало по сей день. Вернуть то время, когда можно было спасти много жизней, в том числе одну из самых важных — Вэй Ина. Лань Ванцзи готов научится любить, биться в попытках открыто показать свои чувства, ухаживать за ним, как за самым прекрасным и хрупким цветком, боготворить его, как истинного небожителя. Только позвольте осуществить эти несбыточные мечты, что засели глубоко в голове. Прошло так много времени, что черты лица любимого человека начали размываться в его памяти. Он помнил все детали его внешности, но образ был неточным, слегка затуманенный временем, прожитим без него. И только портреты, которые упорно рисовал Лань Чжань, помогали несправедливой человеческой памяти не стереть его красоту и изящество из осколков воспоминаний. Чудесные серые глаза невероятно яркого человека, так подходившие ему. Глаза — грозовое небо на фоне солнечной улыбки, что укрывала все его страдания, страхи и ненависть к себе за огромным темным занавесом, который так никому и не открылся. Лань Ванцзи сам попал в эти любезно расставленные сети, всецело пропал, когда позволил себе прикоснуться к его непослушным губам. А те в ответ безвольно поддались на провокацию, подливая масла в огонь разбушевавшихся чувств, наконец, вырвавшись при первой возможности, хлынули через край, отчего Лань Ванцзи позволяет себе насладиться опьяняющим и нежным поцелуем, переходящим в настойчивую страсть пропитанную искренностью. До чего удивительно и приятно наблюдать за смущённо разгоряченным юношей. Вечно болтливого, впервые не в силах проронить ни слова, Лань Чжань впитывает эту картину, рассматривая каждый миллиметр кожи, покрытой румянцем, растрепавшиеся слои верхних одежд, сбитого дыхания. В попытках противостоять самому себе, в желании пойти дальше, прикоснуться к шее впиться зубами в нежную кожу, оставляя следы на самых видных местах, покрыть каждый укус поцелуем, опуститься ниже, позволить себе коснуться ключиц, а затем и остального тела, наслаждаясь, как под его руками, от его действий, оно становится податливым и мягким. Но всё же трусливо сбегает. Красивое подтянутое тело, словно выточенное искусным скульптором, облаченное в чёрное ханьфу с красными вставками, всегда придавало ему очарования. Крепко закрепленный пояс подчеркивал тонкую талию. Лань Чжань испытывал отчаянное желание прикоснуться к нему, сжать в объятьях и спрятать от остального мира, всего, что причинило ему столько боли. Подарить хотя бы на мгновение ощущение безопасности, снять груз, накопленный годами, дать возможность вздремнуть без навязчивых мыслей и тревоги за других. Его волосы были непослушными и обворожительно переливались в лучах солнечного и лунного света. Чёрные, словно вороньи крылья. Они пахли солнцем и лотосами. В юношестве заплетенные в высокий неряшливый хвост, который вторил действиям хозяина. А затем, словно меняясь вместе с человеком, покорно растекались по ровной спине Вэй Ина, всегда закрепленные алой лентой. Лишь на поле боя, покачиваясь от ветра и витающей в воздухе темной энергии, излучали настороженность и враждебность Вэй Ина. Сколько поражений, невзгод и разочарований он пережил в одиночестве. Метался в попытках самому выпутаться из бездны испытаний, в которые бросала его жизнь. Но жизнь не щадила его, вновь и вновь позволяя взбираться вверх в надежде на спасение, а затем резко сбрасывала вниз, в темноту обаолакивающей кожу холодом и сжимая его душу до крика, который никто не услышит. Всю вину и волнения за случившееся в прошлом он нес один. Его не научили делится своими переживаниями, учили защищать даже ценой своей жизни, уважать и ценить, что дают, не просить большего — такова была его философия. Он всегда был честным, не имел жажды к деньгам, не растерял той доброты и чувства сострадания, что подарила ему жизнь. Он излучал комфорт и уют и не растерял той детской искренности и радости, что подарила ему жизнь, пользуясь, когда мог её себе позволить. Лань Ванцзи никогда не забудет ту прогулку в Илине, когда маленький А-Юань помог им вновь встретиться. Вэй Ин, казалось, искрился радостью при виде Лань Чжаня. А тому большего и не надо. Несмотря на плачевное положение его поселения на горе. Призираемый всеми Вэй Ин улыбался, словно ему всё равно на мнение остальных. Вэй Усянь был прекрасен. Лань Чжань никогда не жалел, что до последнего защищал его, хватался мертвой хваткой за любую возможность остановить происходящее, но без конца винил себя, что потерял, не смог уберечь хрупкое, истерзанное тело, чьи глаза полностью затопила тьма. Он был готов пожертвовать всем ради него, но было поздно. Не в силах простить людей, что даже не прислушались к его словам, а лишь слепо верили любым слухам и до сих пор сваливали все свои неудачи на проказы Старейшины Илин. 33 удара дисциплинарным кнутом были смертельны, но боль от потери любимого — хуже. Она пронзала, рвала на части и пронизывала не только тело, но и душ. Пока за спиной порезы доходили до костей, а брызги крови разлетались на несколько метров, задевая одеяния близ стоящих старейшин. Лань Ванцзи казалось, что у него забрали душу, вырвали сердце, оставив вместо него бездонную пропасть, апатию и безысходность с бесконечной скорбью о человеке, отныне занимающем все мысли. И тем не менее, он не издал ни звука во время наказания, а затем не отвечал ни на один вопрос. Десятки глаз смотрели с нескрываемым призрением, отвращением, а некоторые даже злорадством. Никто никогда не подумал бы, что гордость всего Ордена, Второй нефрит Гусу Лань совершит что-то столь безрассудное. Лишь глаза брата были пропитаны тоской и ...пониманием? Лань Сичэнь вздрагивал с каждым взмахом кнута, а затем помог бессильно упавшему на холодную землю телу добраться до Цзинши. Обрабатывал раны и ухаживал за братом ежедневно. Всегда понимал без слов все, о чем думал Лань Чжань, потому не задавал вопросов и делал все молча. Эта тишина была успокаивающей и на какое-то время позволяла забыться, заснуть крепким сном под ласковыми прикосновениями. Когда ему сообщили, что Старейшина Илин мертв, а его останки так и не удалось отыскать, Лань Ванцзи пропал, вместе с красной лентой, что тайком принёс ему Лань Сичэнь. С ещё свежими кровоточащими ранами на спине, он в тайне покинул Облачные Глубины и отправился на поиски Вэй Ина или его останки. Он не мог поверить в то, что он умер. Эта истина не укладывалась в голове. Но поиски были обречены на провал. Он упал на колени посреди бывшего поселения остатков Вэней, где сейчас царила атмосфера ужаса. Хватает воздух ртом, пытаясь понять, осознать произошедшее. Где-то до сих пор виднелась кровь. Большую часть построек сожгли, а остальное разрушили и довели до неузнаваемости. Лань Чжань сидел и прокручивать в памяти все что помнил об этом когда-то уютном месте. Где, несмотря на тяжёлую жизнь, люди были благодарны, что им дали шанс прожить чуть дольше. Всегда радостно встречали гостей, когда видели, что им не причинят зла. Не жаловались, а лишь просили не обижаться на скромные угощения. Хотелось верить, что это все лишь долгий кошмарный сон, который будет длится одну долгую темную ночь. Ему не нужна такая реальность. Спина пропиталась кровью, а ноги перепачканы грязью и залой. Взгляд пуст, по щекам стекали жгучие слёзы. Как вдруг послышался стон, больше похожий на скулеж, совсем тихий. А затем в дупле большого старого дерева, слегка подгоревшего, Лань Ванцзи нашёл свой смысл жизни. Маленький комок счастья — то единственно, что осталось после всех трагических событий. Ребёнок в его руках был одет в потрепанные, несколько раз перешитые одежды, лицо в садинах и измазано грязью. Это, несомненно, был А-Юань. Лоб дитя был горячим, а исхудавшие щечки покрыты нездоровым румянцем. Потому Лань Чжань, невзирая на режущую боль в спине, хватаясь за последнюю надежду на счастье, немедленно отправился обратно в Облачные Глубины. На входе его встретил брат, который в последний момент успел поймать ослабшее тело брата вместе с ребёнком. — Спаси его, пожалуйста. — прохрипел Лань Чжань, а затем впал в беспамятство. Когда через день он вновь пришёл в себя, хотел подорваться и броситься на поиски ребёнка, но резкая боль в спине не позволила даже сдвинуться с места. Рука брата успокаивающе погладила по голове. — Он здесь, рядом с тобой, все ещё спит. Мы делаем всё, что можем, но пока его состояние остаётся крайне тяжёлым. — мягким голосом произнёс Лань Сичэнь, после чего смочил небольшой кусок ткани холодной водой и положил обратно на голову ребёнка. Наконец, сфокусировав взгляд, Лань Чжань заметил, что рядом с ним лежит А-Юань. Маленький и такой хрупкий, всё ещё тяжело дышащий. Он аккуратно пододвинулся и дотронулся своим пальцем до маленькой ручки, которая, не теряя времени, вцепилась в него мёртвой хваткой. Этого хватило, чтобы губы Лань Чжаня тронула мимолетная улыбка. И он вновь уснул. Через пару дней Лань Чжань мог передвигаться без помощи, медленно, тяжело, но передвигаться. Лечь на спину для него не являлось возможным. Большую часть времени он проводил рядом с ребёнком. Состояние А-Юаня не улучшалось, но и не становилось хуже, что уже радовало. Дни на пролёт Лань Чжань не выпускал дитя из рук, сам ухаживал, кормил и поил. Лишь лекари и Лань Сичэнь могли спокойно прикасаться к ребёнку. Малыш стал отдушиной для Лань Ванцзи. Спасением и последним, что оставил после себя Вэй Ин. Когда А-Юань пошёл на поправку и начал говорить, Лань Чжань, казалось, начал светится от счастья. Он не показывал это другим, но брат видел и чувствовал, что теперь весь мир для Лань Ванцзи — это дитя в его руках. — Богач-гэгэ, когда вернётся сянь-гэгэ? — Спрашивал А-Юань изо дня в день всё ещё тихим и осиплым голосом. — Совсем скоро он вернётся к нам, а пока он будет наблюдать с Облаков, чтобы А-Юань скорее поправился. — Тихим голосом говорил ему Лань Ванцзи. Сам он предпочёл бы верить, что Вэй Ин жив и лишь прячется где-нибудь в горах, но зная, как яростно кланы обыскивали каждый уголок земли и не нашли ничего, кроме флейты и ленты, а проигрывание расспроса души на протяжении долгого времени не дало никаких результатов. Вера медленно покидает его разум и остается надеяться, что Вэй Ин попал в хорошее место, где залечит свою душу и сердце встречей с сестрой и родителями и будет счастлив в ином мире. Останется яркой звездой на ночном небе. А пока Лань Чжань позаботиться о том, кого так любил Вэй Ин здесь. Он скроет факт происхождения ребёнка, будет жить новой счастливой жизнью, ведь у него всё впереди. Но тем планам было не суждено сбыться. Ведь очень скоро так тяжело идущий на поправку детский организм дал сбой, а болезнь не упустила возможность, словно кровожадный зверь, заметивший малейшую невнимательность своей жертвы, накинулся на нее, начав с новой силой наносить вред ребёнку. Лань Чжань перестал спать и есть, сутками проводил время у кровати, вливая в тело А-Юаня энергию. Лекари боролись до последнего, но всё было напрасно. Спустя несколько дней прямо на руках Лань Ванцзи тело маленького хрупкого дитя перестало дышать, а затем охладело, покрываясь уродливыми трупными пятнами. Казалось, Лань Чжаня окунули в ледяную воду. Он никогда не чувствовал столько безысходности и страха. Где-то внутри что-то треснуло, а затем разбилось на сотни мельчайших осколков. В тот день Лань Чжань плакал долго и безостановочно, прижимая к себе тело А-Юаня. Внутри он бесконечно молил Вэй Ина о прощении за то, что не сберег единственное, что ему доверил, оставил после себя Вэй Усянь. Это дитя должно было прожить долгую счастливую жизнь. Он хотел научить его всему, что знал сам. Им бы гордились и восхищались. Увидеть его первые победы и вместе переживать поражения. Познать радость от первого палета на мече. Подарить ему духовное оружие, которое будет сопровождать и защищать его на протяжении всей жизни. Лань Чжань ещё не показал ему поляну с кроликами, которую он создал в память о Вэй Ине. Надеялся, что будет жить ради А-Юаня, но судьба вновь оторвала у него часть души, заставила испытать всё то, что он испытал, когда потерял любимого человека. Но сейчас это далось тяжелее. У него отобрали последнюю надежду на счастье. Казалось, только начавшие заживать раны начали кровоточить с новой силой, отзываясь жгучей болью где-то внутри. Он просидел у могилы А-Юаня ровно 3 месяца, иногда отлучаясь для того, чтобы хоть как-то поддерживать жизнь в своем организме. Мысли были поглощены смертью дорогих ему людей. Он размышлял о том, каким красивым юношей мог вырасти А-Юань, как много всего увидеть и узнать. Но всё оборвалось одним ужасным утром, которое никогда не сотрется из памяти измученной души. Как много смог бы добиться Вэй Ин своими изобретениями, которые знаменитые кланы стали использовать в своих целях без зазрения совести, и ни разу не поблагодарил его за это. Лань Ванцзи было стыдно перед братом. Он видел обеспокоенный взгляд и старался уверить, что он в порядке, но, видя свое отражение в глазах брата, понимал, что он и сам себе бы не поверил. Когда он, наконец, перестал круглосуточно сидеть у могилы и привёл себя в порядок, а затем пошёл выпрашивать работу у брата, он увидел в глазах Лань Сичэня страх, но тот не стал ему перечить, лишь передал работу с некоторой документацией, вопреки неодобрению Лань Цижэня. Лань Чжань заперся в Цзинши и дни напролёт занимался работой с документами и помогал брату, который часто навещал его. Утром ему на пороге оставляли еду и свитки, а вечером забирали. Так и прошёл целый год. Затем внезапно, как для себя, так и остальных, Лань Чжань выбрался в город. Цель своего визита не назвал. Никто и не подумал бы что он выбрался ради кувшина знаменитой "Улыбки Императора". Продавец косо глянул на безжизненное лицо заклинателя, но решил промолчать. Лань Ванцзи неосознанно искал среди бесконечного потока людей одного единственного человека, за которым так скучал. А затем произошло непоправимое. Лань Чжань напился и проснулся с ожогом на груди. Несмотря на жгучую боль на коже, он был рад. Не сожалел о содеянном, познать те раны, что ему достались, испить вина, что он любил, было лучшим чувством, что он испытал за последнее время. Голова раскалывалась от выпитого вина, а в душе впервые за долгое время царило спокойствие. Так проходили дни, менялись времена года, а Лань Чжань менялся вместе с ними. Он всё чаще уходил в себя, не выходил из домика и окончательно растерял любые эмоции. Казалось, чувства притупились, мысли крутились в голове, воспроизводя воспоминания лишь об одном человеке. Апатия накрыла с головой, погружая в бессонные ночи. Ведь каждый сон бесконечно прокручивал кинопленку о беззаботном времени, где его лучезарная улыбка светилась так ярко, что действительно грела изнутри. Жаль, во сне нельзя остаться навсегда. Просыпаться в мире, где его уже нет, слишком мучительно. Брат до последнего поддерживал его и старался приходить к нему как можно чаще. Лань Чжань невероятно благодарен ему, о чём говорил его воодушевлённый взгляд, как только брат входил в Цзинши. Но с каждым днем жить становилось тяжелее, а внутренний голос начал подавать сомнительные на первый взгляд идеи. Наконец, закончить это всё. ... Взгляд упал на другую руку, в которой расположились две аккуратно перевязанные ленты — красная и белая, а на лбу Лань Чжаня впервые за долгое время отсутствовала лента. По полу слышится тихий звук, словно что-то царапает пол. Лань Ванцзи перевёл взгляд чуть дальше, а впереди показались два пушистых комочка чёрного и белого цвета с повязанными тонкими лентами на ушах: красная у чёрного, а белая у белого. На удивление, пришли именно те кролики, что подарил ему Вэй Ин. Довольно иронично. Черный аккуратно подкрался к руке с лентами, белый лишь тихо прыгал за ним. Черненький понюхал руку, а затем, застыв на пару секунд, решаюсь на отчаянный шаг доверия, потерся мордочкой о ладонь Лань Чжаня. Мягкая шерстка приятно отдалась теплом в душе, а лицо тронула улыбка, неожиданно для себя он почувствовал как из глаз потекли слезы. Белый кролик стоял позади черного, украдкой глядя на лицо Лань Ванцзи. Ноющая боль от пореза заглушалась потоком эмоций, которые копились в нем слишком долго и начали отчаянно рваться наружу вместе со слезами. Кролики поочерёдно запрыгнули на колени Лань Чжаня и решили прилечь поспать прямо на нём, свернувшись в один черно-белый клубок. Как бы хотелось сейчас также прикоснуться к Вэй Ину, уснуть в его успокаивающих объятьях и больше не просыпаться. Кровь не останавливалась, а перед глазами всё начало смазываться, веки потежелели, сознание неторопливо клонит в сон. И он не смеет отказываться вновь увидеть во сне очаровательных Вэй Ина и А-Юаня, остаться с ними навсегда. Дядя будет злиться, а брат.....прости гэгэ, — последнее что поскользнулся в уходящем сознании юноши. Рассветные лучи ещё не успели проникнуть в маленький уютный домик на окраине Облачных Глубин. Раздались быстрые шаги, похожие на бег, хоть он и запрещён правилами ордена, дверь в Цзинши быстрым движением открылась, издавая противный скрип. Послышался удивлённый вздох человека на пороге, а затем пронзительно крик. — Лань Чжань!! Темнота.