Долгая дорога домой

Со временем Саймон стал замечать, что тени на самом деле не бесшумные, просто их поступь так легка, почти невесома, и чужое присутствие чувствовалось, лишь когда они оказывались достаточно близко. На ходу звенели кольчужные кольца, шелестели плащи, а глубокими ночами, когда стягивались края ложного солнца и серый небосвод обращался монолитной глыбой — порой, казалось, слишком тяжелой для их сотканной из тончайших иллюзий клети, — юный отступник слышал, как к глухим завываниям ветра за окном примыкали исполненные тоски стенания пока-еще-не-мертвецов. Он тешился, будто лишь кажется, не могли они, отпечатки бывших людей с разбитыми душами и ссохшимися сердцами, роптать на судьбу, да только сам себе уже не верил. Этот звук — призрачный голос, взывавший к неведомым далям, где не было ни лжи, ни предательства, ни забвения — чудился ему в каждой тени. Пара гвардейцев поравнялась с ними и проплыла мимо, оставив после слабый шлейф из шорохов и пронизывающего до кости холода. Саймон невольно поднял взгляд на Короля Пик, но у того ни единый мускул на лице не дрогнул: то ли не заметил, то ли не было ничего вовсе. Тени исчезли за поворотом, исчез едва различимый гул их предсмертной агонии, а юношу все равно знобило: с собственным льдом сосуществовать получалось, но совсем иное дело — чужой. Пространственное колдовство требовало серьезных магических построений, а уж подобное сотворенному с Эфирным Замком никак не обошлось без человеческих жертв. О том, какой ценой им все-таки удалось скрыться, Саймон старался не вспоминать: слишком многое бередилось в бесстрастной груди, но ведь ее он выбрал сам. Тени о такой роскоши едва ли могли мечтать. Их речи растаяли в перестуке ботинок, но они обязательно вернутся, стоит только зарыться лицом в подушку. Король Айртон пребывал в редком радушии, чем, может быть, и объяснялось отсутствие внимание к теням: подозрительность уступила довольству, он даже снизошел до искренней похвалы, от которой, впрочем, у Саймона неизменно ныли зубы, а нутро будто перетягивало цепями: — Ты делаешь успехи. Юноша смиренно опустил голову, пряча растерянность в наигранном интересе к полам собственного плаща. Сегодня ему действительно удалось ни разу не выронить меч на тренировке, а несколько вихрей, слетевших с его ладоней во время уклонения, оказались достаточно проворны, чтобы заставить соперника отступить, однако… — Я много благодарен за наставления, Ваше Величество, — уклончиво ответил Саймон, чувствуя чужой пристальный взгляд. Король Пик был падок на лесть, но, с другой стороны, не нашлось бы во всем королевстве мага воздуха опытнее него, так что любые, даже самые наглые заискивания звучали не более чем увлеченным признанием мастерства. Словно потешаясь над жертвой, он изводил противника быстрыми рубящими ударами и лишь после, когда меч начинал заметно подрагивать в натруженных руках, колдовал воздушные цепи. Сам стремительнее урагана, он разве только не летал над тренировочной площадкой, и пусть тело его уже не столь проворно, как, наверное, бывало в молодости, Саймон все равно не мог с ним сравниться. Айртон никогда не подпускал его ближе, чем на расстояние вытянутой руки, поэтому от плана простого убийства пришлось отказаться. Он даже не почувствовал обиды, хоть тут стоило благодарить Адриана. — Ледяное сердце определенно пошло тебе на пользу, — продолжал Король, заложив руки за спину. Его голос громовым раскатом разносился по крытой галерее в южном крыле замка. — Если вы так считаете… — А ты не согласен? Саймон сдвинул брови, пелена мрачной задумчивости исказила его заострившиеся за год затворничества черты. Никто никогда не спрашивал его о последствиях, и он пользовался этим, оттягивая неизбежное. Любовь привела его в замок, сотканный из фальшивого света и смерти, но когда благородная жертвенность, о коей он грезил еще совсем глупым мальчишкой, обрекла его сердце на пустоту? В тот ли момент, как безжалостные руки проникли за реберную решетку и вырвали трепетное тепло? Или раньше, в море, когда не погибли еще обреченные, а кто-то безуспешно пытался его спасти?.. А, может, дело было в Принцессе, которую он выдумал однажды от скуки и безысходности и возложил ей на глупую голову венец невыразимых чувства. От зеленых лугов в душе остались одни только заледеневшие пустоши, где посреди одиночества и вечной зимы высился их общий дворец — новый дом, новая пристань, новая клетка. Холодное равнодушие, такое же фальшивое, такое же в корне своем неправильное, обратило Саймона рассудительным и внимательным, идеальным воином, но вместе с тем он стал существом лишь оболочкой схожим с человеком. Любовь сотворила предательство, но любовь человечна, а сколько человечного еще осталось в его голове?.. Юноше вдруг подумалось: поэтому Айртон не заморозил сердце себе. Он не знал о конечных планах Короля Пик — не то чтоб это было важно, когда планируешь героически погибнуть и утащить мерзавца за собой, — но что бы ни толкнуло его на предательство, оно должно было жить. Жизнь приносила с собой рассвет, какой угодно, лишь бы неизбежный. Саймон вспомнил о матушке — и вспомнил: когда сердце полнилось не одним только колдовством, никакого рассвета он уже не хотел. Там не было дома и не было… Кристофера. — Мне казалось, — начал юноша, тщательно выверяя каждое слово, — будто дело не в этом. У теней тоже не осталось эмоций, но вместе с тем — и воли. Айртон некоторое время молчал. — Воля всегда выше эмоций, но тени — дело другое. Они уже и не люди, одни только отражения тех, кем успели стать перед смертью. Нет нужды сравнивать их с собой. Мимо неслышно промаршировали еще двое пока-не-до-конца-мертвых патрульных. Король проводил их задумчивым взглядом, пока Саймон размышлял, что тот на самом деле ошибается, и с тенями у него куда больше общего, чем с единственным по-настоящему живым обитателем замка. Свободу воли он подчинил служению идее о героической погибели, а что пряталось за ней изначально уже и не вспомнить, и не пережить. Осталось только научиться игнорировать чужую — и такую пугающе знакомую одновременно — боль. — Вам совсем не было их жаль? — спросил он быстрее, чем решился остановиться. — Это не важно. Приходится уметь принимать трудные решения во имя великого замысла, — без промедления ответил Айртон, переводя взгляд на ученика. Саймон едва не передернул плечами: лед и страх уже некоторое время не беспокоили его грудину, но от внимательных черных глаз становилось не по себе. — Не похоже, что это решение далось с трудом. — Со временем ко всему можно привыкнуть. И ты тоже это поймешь. «У тебя не будет выбора», слышалось между строк. Нехорошее предчувствие зародилось в душе, и юноша, сглотнув, поспешил ответить: — Мне нужна только сила. — С самого начала все согласились с такой легендой, так к чему менять. — Ты уже силён, — покачал головой Король. — Никто в Академии не сравнится боле с тобой. — Но все равно не так силён, как вы. Огонек мимолетной гордыни вспыхнул в глубине глаз мужчины, он даже позволил себе улыбнуться. — То ли будет, — гордо заявил он. — Но сама по себе сила бесполезна. Следует уметь направлять ее, иначе она разорвет тебя в клочья. — У меня есть цель, — сказал Саймон, и они оба знали какая, но оба также предпочитали делать вид, будто речь об ином. — Тот мальчишка, да, — Король на миг оскалился, а юноша отстраненно отметил, как ничто внутри не отозвалось на упоминание Кристофера. Прогресс, о цене которого следовало бы забыть сразу, но теней в замке обитало в избытке, чтобы всё проходило просто. Впрочем, если расплате требовалась форма, то пускай такая: нелюдю не забыть, чем разжег он пламя в горнилах, во чреве которых сковал себе меч, способный пронзать небеса и ветры. — Но свет не сошелся на нем только. Подумай об этом. Саймон удивленно вскинулся, перехватив чужой веселящийся взгляд. Ни к чему было нарушать их негласный статус-кво, ведь Айртон знал — не мог не знать, — что дарует оружие злейшему врагу. Неясная дрожь охватила Саймону плечи. Зачем же на самом деле ему сила: «зачем на самом деле ему жизнь»? Король Пик не требовал ответа, но даже без эмоций сумел заронить в нем семена сомнений. Он не боялся смерти, но мысль о том, что рассвет все равно настанет, заставляла лед внутри рокотать. В скорбном молчании они миновали еще несколько пролетов галереи, пока та вдруг не оборвалась, раскрываясь внутренним двориком. В этой части замка Саймон почти не бывал. Ранее здесь, должно быть, разбили крохотный сад, но со временем он пришел в унылое запустенье: кусты бесконтрольно разрослись, развалились клумбы, захилели деревца, а мощеные булыжниками тропинки тонули в прошлогодней высокой траве. Юноша хотел подивиться, но слова встали комом в горле: осколок увядшей, но настоящей жизни смотрелся донельзя неправильно в утонувшей в холодном безмолвии иллюзии, так что говорить о нем — все равно что касаться сокровенной тайны. Он не хотел тревожить схороненный в толщах бесплодной земли прах, не хотел знать того, что способно было завести его в могилу раньше, чем он сам отмерил. Дела Айртона Двейна его не касались, как бы тот ни пытался утянуть его за собой. После коридорного полумрака, вечного свидетеля заговоров и преступлений, внешний свет казался почти белым. Глухие черные стены, кривые фигуры внешнего убранства, истерзанные временем и непогодой деревья проступали в нем хаотичной скорбной грядой, будто останки древних надгробий, и в самом сердце ее, кутаясь в безликие серые балахоны, толпились люди. Переждав особенно острую вспышку режущей боли в глазах — даже ледяные слезинки проступили в уголках, — Саймон вопросительно уставился на Короля. — Твоя первая сделка, — кивком указал он вглубь сада. Они притаились под сенью внешнего отрезка галереи и пока еще не привлекли внимание гостей, чем юноша не преминул воспользоваться. На первый взгляд, в них не оказалось ничего примечательного: кто-то был шире плечами, кто-то тоньше, кто-то в завидных летах, а кто-то еще совсем юн. Всего, наверное, под два десятка человек — книжники с Рынка Теней. Саймону вспомнился улыбчивый агент, скрывавший в волшебной завесе искалеченное лицо; так и сейчас в колебании света и воздуха вокруг нескольких фигур он безошибочно уловил иллюзии. — Зачем их столько? — нахмурившись, спросил Саймон. Этот вопрос он носил в себе с самого возвращения, но повод озвучить его возник лишь сейчас. — Разве теней не в избытке? Айртон фыркнул, приподняв уголки губ в подобии улыбки. — Из них и дворовых толковых не выйдет, однако кое в чем книжники чрезвычайно хороши. Только прибыв в Эфирный Замок, Саймон получил высочайшее разрешение ходить везде, откуда получится выбраться живым и со всеми конечностями. Удивительное великодушие в отношении непримиримого врага. Со временем юноша научился не теряться в паутине пустых выстуженных коридоров и так нашел библиотеку, но память о ней стерлась почти моментально: сначала попросту не хватало сил, а потом стало уже не до того. Это, впрочем, не объясняло иллюзий. Король не отрывал от него деланно безразличного взгляда, но Саймон проворачивал сей трюк уже достаточно много раз, чтобы ничем себя не выдать. Так ему, по крайней мере, хотелось верить, пока один из книжников не привлек его внимание. Иллюзия была несложная — только заставляла носителя выглядеть ниже и коренастее да размывала черты лица. Саймон зацепился за синюю ленту оторочки по краю плаща, проследил, как она устремляется вверх, обрамляя капюшон, а под ним… Юноша перестал дышать и стиснул зубы. Всего на мгновение их глаза встретились. Саймон не мог не узнать этого человека. Из него будто весь дух вышибло и, пытаясь успокоить разлетевшиеся в панике мысли, он едва не пропустил мимо ушей вопрос: — Что-то не так? — Ничто не могло отразиться на лице, но Король Пик всё равно почуял его тревогу. — С одним что-то неладное, — насилу выдавил Саймон. Он больше не видел ни сада, ни людей, только бесконечную тьму и мороз, разрывавший его изнутри. — Как будто иллюзия. — О? — Айртон, впрочем, не выглядел удивленным. — На котором? — Третий справа, у валуна. Третий справа, привалившийся боком к внушительных размеров камню посреди некогда зеленой лужайки, молодился: волшба позволяла ему выглядеть на десяток-другой лет свежее, но не меняла внешности целиком. Совсем другое дело — тот чуть поодаль, на виду, но странно не привлекающий взгляд. Этот явно заметил их, но не спешил делиться с остальными. Саймон вспомнил, что следовало бы разволноваться, тем более что и грудь его полнилась тревожных предчувствий, но сердце не отзывалось. Сейчас это даже было ему на руку: не то чтоб он стремился раскрыть какой-никакой козырь перед врагом, но и от шанса обернуть ситуацию в свою пользу отказываться не хотел. — Как ты понял? — Взгляд Короля прожигал его насквозь. Пришлось заставить себя вспомнить, что он не умеет читать мысли. Сам ведь сказал, ледяное сердце пошло ему на пользу. Саймон нервно облизнул губы. — Не знаю точно. Показалось, что он странный. Пригляделся и увидел, как меняется лицо. Айртон медлил с вердиктом, и ледяной грохот внутри только нарастал. Юноша не солгал в главном: примерно так он не попался на магическую уловку впервые пару месяцев назад, а о деталях никому знать не обязательно. — Неплохо, — наконец, вновь заговорил Король Пик, и Саймон почувствовал, как в облегчении задрожали пальцы, — но он такой не один, только это не важно. Меня такими фокусами не одурачить. — А если кто-то из них… — Их проверили. Мои агенты не предадут, пока, по крайней мере, довольны оплатой. А они более чем довольны. — Тогда зачем? — Почем мне знать. Они скрытные; станется, что друг от друга тоже, — раздраженно бросил ему Айртон, намереваясь продолжить путь. В воздухе Саймон отчетливо различил напряжение. Королю не нравилось говорить об иллюзиях, и он даже примерно понимал причину, но все равно спросил: — Когда вы научите меня? — Когда придет время. Айртон одернул плащ и стремительно зашагал дальше по галерее. Саймону не оставалось иного, кроме как последовать за ним. На сердце у него было неспокойно: Король совершенно ясно дал понять, что не станет учить его иллюзиям, но теперь это казалось так незначительно, что в иной раз он бы даже попробовал засмеяться. У другой, куда более крупой проблемы было имя, и оно пробуждало в нем всё то, что он вытащил из себя и уничтожил. Король скрылся за высокими дверями, когда Саймон не смог удержаться и обернулся. Книжники уже потеряли к ним всякий интерес, но стоило Гилберту Батту быстро поднять на него взгляд, как внутри что-то шевельнулось. Гилберт улыбнулся, и Саймона замутило.