Can I Help You?

Артюр и Поль вернулись домой ночным автобусом из Хакаты около 10 вечера. Они не должны были вернуться до завтра, но на раздачу автографов сборника стихов Артюра пришло не так много людей, как ожидал его менеджер, и Поль подумал, что его муж предпочел бы остаться дома, чем ночевать в другом мотеле. Коё гуляла со своими друзьями-журналистами, потому что дата публикации их журнала быстро приближалась, так что она, вероятно, переночует сегодня у кого-нибудь из них. Это означало, что только Чуя и семейный пес Арахабаки приветствовали Артюра и Поля, когда они вернулись, уставшие с дороги, но все равно счастливые быть наконец дома. Чуя приготовил небрежный, но приличный ужин, не ожидая, что сегодня придется кормить троих человек, а не только его и Баки, и испытал некоторое облегчение, когда его отцы ничего не сказали о том, что рис был более липким, чем обычно. (Он учился в Инженерном, а не в Кулинарной школе). Артюр, конечно, едва успел что-то съесть, как тут же спросил, как сегодня были дела в книжном магазине. Несмотря на то, что он был довольно известным поэтом и писателем как в Японии, так и на Западе, Illuminations был его детищем. Поль купил ему небольшое, хотя и ветхое здание рядом с университетским кампусом на их третью годовщину, получив свою первую зарплату в больнице, поскольку переезд в Японию дался Артюру тяжелее всего: «Я знаю, ты скучаешь по библиотекам в Cours d'Orléans. Это немного, но, может быть, ты снова начнешь писать, а?» Ровно через год — всего через три месяца после пятого дня рождения Чуи — он опубликовал «Illuminations» и сохранил за собой место в поэзии 21 века, хотя всегда говорил, что это неполный сборник. Коллекция по-прежнему продавалась, но несколько минут в центре внимания давно закончились, и Рембо был более чем счастлив быть просто скромным бухгалтером со стабильным гонораром и тихой красивой семьей. — Как всё прошло, Чуя? — спросил Артюр, устало предлагая Арахабаки кусок мяса под столом, к большому огорчению своего мужа. (Впрочем, Поль слишком устал, чтобы придираться к нему по этому поводу, и он бы солгал, если бы сказал, что слабость Артюра к животным не была одной из лучших его черт). — Как думаешь, ты смог бы поработать там еще немного? — об этом с надеждой спросил поэт, поскольку по какой-то причине он был в восторге от идеи семейного бизнеса отца и сына. — Думаю, хорошо, — ответил Чуя, рассеянно жуя, прежде чем полностью осознать вопрос. — О, за исключением одного парня. — Одного парня? — спросил Артюр, потянувшись через стол, чтобы взять еще мяса и накормить Баки. Поль хмыкнул, но его проигнорировали. — Какого парня? — Он сказал, что ты его знаешь. Дазай какой-то. — Оооо, Дазай! — Артюр кивнул. — Он приходил? За книгой Хемингуэя, верно? Чуя нахмурился, рассеянно волоча палочки по тарелке, чтобы смешать соус с рисом. — Ага. Хотя он был тем еще мудаком. — Чуя, — отругал его Поль, но без особого энтузиазма. (Он относился к этому строже, когда дети учились в старших классах, но теперь, когда они оба поступили в колледж, он признал поражение в борьбе с нецензурной лексикой). — Извини, но им он и был, — пробормотал Чуя. — Что он сделал? — спросил Артюр с искренним любопытством. — Я знаю Дазая чуть больше года. Он немного эксцентричный, но я бы не назвал его мудаком. (Поль отказался от попыток следить за сквернословием своего мужа еще тогда, когда они встречались, но «мудак», столь вольно произнесенное в присутствии их 20-летнего сына, все еще заставляло его закатывать глаза, когда он запихивал в рот тушеный овощ). — Он был мудаком. Он все время перегибался через прилавок и был надоедливым придурком, — Чуя нахмурился еще сильнее при воспоминания. — Он даже потребовал, чтобы я отменил бронь господина Жида на какую-то книгу Оскара Уайльда. — Оскар Уайльд написал только одну книгу, и я продал Дазаю экземпляр «Дориана» около трёх месяцев назад. — Так или иначе, это был сборник его рассказов или что-то в этом роде, — проворчал Чуя, когда его поправляли. Похоже, его отцу-литератору нравился этот помешанный на книгах маньяк. Из них двоих Коё больше всего походила на Рембо с точки зрения страстей; закончив четвертый курс журналистики, она хотела стать редактором в каком-нибудь крупном журнале. Чуя, за исключением того, что ему нравились некоторые французские стихи из-за его отцов, был больше похож на Верлена: Наука. Математика. Система уравнений на графиках. Лабораторные задания. Частицы. «Реальная жизнь», как сказал бы Поль. Чуя даже не мог вспомнить последнюю книгу, которую он читал. — О, это была та антология пьес Уайльда? Забавно, что ты вообще об этом упомянул: по дороге домой Андре позвонил мне и сказал, что она ему больше не нужна, — Артюр вытер губы салфеткой, его взгляд смягчился, когда Баки воспринял это движение как знак встречного внимания, и он рефлекторно ласково погладил собаку по голове. Чуя был ошеломлен. — Он…отменил…бронь? — Мм. Странно, не правда ли? Андре никогда… — …Никогда не пропускает бронь, я знаю. Агх, это то, что я сказал ему, — Чуя застонал, уронив голову на стол. — Черт, он выиграл. Услышав это, Поль вздохнул, встал со стула и начал собирать тарелки и столовые приборы. Артюр слегка улыбнулся крайнему пренебрежению мужа к нецензурной лексике — он лучше всех знал, насколько иронично то, что Поль Верлен сейчас воздержался от сквернословия. — Я сделаю пометку оставить книгу Уайльда на хранение для Дазая, — сказал Рембо, думая, что разговор окончен, и начал вставать, чтобы помочь убрать со стола, когда Чуя вскочил со стула и шокировал его, заставив застыть на месте. — Нет, ты не можешь этого сделать, я уже сказал, что она не продается. — Но сейчас она продается? — Но тогда она не продавалась. — Чуя, ты смешон, — устало сказал Артюр. — Поскольку Андре отменил заказ, я не понимаю, почему мне не следует продать книгу Дазаю. Чуя знал, что он прав, но все равно снова опустил голову на стол. Обменявшись понимающими взглядами друг с другом, Поль тихо убрал оставшуюся посуду и направился на кухню, оставив их двоих одних. Артюр сидел рядом с Чуей, который все еще прятал лицо в скрещенных руках, как он делал это раньше, когда у него случались взрывные истерики в начальной школе. — Дазай действительно так сильно тебя доставал? — Мнплфх, — ответил Чуя, поднимая голову и наклоняя подбородок, чтобы встретиться взглядом с Рембо. — Нет. Не совсем. Ах, я не знаю. Я просто ненавижу таких претенциозных людей, как он. Артюр усмехнулся. — Претенциозных? Это так в наши дни называют литературных вундеркиндов? Чуя ошеломленно моргнул. — Что? — О да, он блестящий новый ученик литературного факультета, — сказал его отец, позабавившись. — Он переехал в Йокогаму из Аомори, чтобы поступить в университет, больше года назад. Полная стипендия, насколько я слышал. Факультет признает его исключительные способности. Ничего не опубликовал — как он мог, если рынок настолько перенасыщен, понимаешь? — но он, без сомнения, напишет что-нибудь декадентское, что потрясет литературу до глубины души. — Как и ты, — тупо сказал Чуя, на самом деле не зная, что сказать со всей этой новой информацией. Дазай был вундеркиндом? Литературным, которого признает даже его отец? Его отец, который иногда жаловался, что современная молодежь больше не читает так, как старик, которым он был? Правда? — Как и я, — задумчиво произнес Артюр, не то чтобы отрицая это, но и не подтверждая до такой степени, чтобы потребовалось уточнение. Укол горечи пронзил сердце Чуи именно тогда, когда он подсознательно сравнил себя с Дазаем — особенно в глазах своего отца. Опять же, он не был большим любителем чтения (не говоря уже о таком писателе, как Рембо). Он провел большую часть средней школы, едва успевая за уроками, не зная, чем хочет заниматься в будущем, пока каким-то чудом не наткнулся на статью, написанную об антигравитации и квантовой физике, проводя исследования для итогового проекта. После окончания университета он по наитию выбрал инженерное дело, и, слава богу, ему это нравилось, но он не был в этом гением. Все эти безумные сообщения Рюноске о вопросах по математике и лабораторных отчетах, написанные в стиле «я-не-знаю-какого-черта-я-делаю-в-3-часа-ночи» были доказательством этого. — Я прочитал несколько его эссе и анализов, — продолжил его отец, прерывая его мысли, все еще занятые Дазаем. — Умный молодой человек. Его мысли о «Дракуле» были особенно захватывающими. Видишь ли, он утверждал, что Стокер и Уайльд… — Ты можешь продать ему книгу, пап, — быстро сказал Чуя, не очень-то желая слушать, как Артюр поет дифирамбы парню, который испортил ему день в книжном магазине. — Если он пишет о нем эссе, я уверен, ему понравится твой экземпляр книги. Прекрасно понимая, что его сын уклоняется от ответа, но также зная, что он ничего не добьется от Чуи, когда дело доходит до книг, Рембо кивнул и устало улыбнулся: — Хорошо. Спасибо, что позаботился о магазине. — Нет проблем, — сказал Чуя, отбрасывая мысль о том, что была по крайней мере одна проблема, о которой он мог подумать. Встав со своего места, он пожелал спокойной ночи и пару раз похлопал Баки по голове, прежде чем отправиться в спальню. Он быстро принял душ, прежде чем рухнуть на кровать и зарыться лицом в груду мягких игрушек, начиная плюшевыми овечками и заканчивая мягкими Tsum-Tsums. Прежде чем закрыть глаза и позволить себе отрубиться, он проверил свой телефон и отправил ответ Рю: «Извини, что отсутствовал весь день. Нянчился с книжным магазином. Увидимся завтра на проекте». Когда Рю отправил большой палец вверх, Чуя выключил телефон и позволил комнате погрузиться в темноту. Он даже не подумал о литературных вундеркиндах, Оскаре Уайльде или эссе о вампирах, когда прижался к своему любимому плюшевому ягненку из детства, сразу же захрапев достаточно громко, чтобы его мог услышать весь дом (но, поскольку любовь означает привыкание к слабостям и спящим сыновьям, которые звучали как газонокосилка на опиоидах, Артюр и Поль, измученные, но лежащие в постели, наконец услышавшие этот красноречивый признак того, что Чуя уснул, обменялись облегченными, мягкими улыбками, прежде чем выключить прикроватную лампу и, наконец, немного отдохнуть).