Ожидания

      Оля обнимает его. Карина целует в лоб. – Повеселись, Тош, мы тебя будем ждать, – она тихо улыбается, слегка склоняя голову, а после машет рукой, прося наклониться к ней. – А ты сможешь мне купить фруктового льда?.. – она заговорчески переводит взгляд на мать и быстро улыбается Антону, складывая руки за спиной. Тот лишь коротко кивает. – Ольга, – с подозрением окликает её Карина и выгибает бровь, осматривая то, какой невинный вид приобрела та. Она вновь переводит взгляд на Антона, – Если не будешь сегодня возвращаться — отзвонись, пожалуйста, не позже одиннадцати, – Карина в последний раз приглаживает волосы Антона и на этом, кажется, успокаивается. – Всё, Антон, удачи тебе.       Антон заторможенно кивает, а затем выходит за порог дома, оборачиваясь, чтобы помахать Оле.       В преддверии июля было уже совсем жарко, с каждым днём зной прибавлял в интенсивности, отчего находиться на улице в официального стиля одежде Антону показалось неимоверным испытанием. Он поправляет галстук-бабочку и расстёгивает-таки верхнюю пуговицу рубашки, а за ней и пиджак. Вспоминаются материнские причитания о том, что он должен выглядеть прилично, несмотря на то, что ленточку “Выпускник 2004” Антон успешно выгулял ещё днём. Мыслится то, насколько нелепо будет выглядеть его деловой наряд на дискотеке среди мерцающих пайетками девичьих платьев и свободных мальчишеских кофт.       Антон вздыхает.              Дискотека для выпускников, пожалуй, была для него совсем нежеланной, но пойти на неё подбил Ромка, а ради него Антон даже на нелюбимой им физкультуре иногда не на лавочке отсиживался. С Ромой было интересно и не одиноко, а главное — просто хотелось быть с ним и неважно, каким образом, потому что порой Антон рисовал его по памяти, лишь бы он побыл рядом хотя бы нарисованным; и ничем он не получался так хорошо, как самым обыкновенным простым карандашом (даже не художественным!), каким бы другим цветом не хотел вывести его Антон: Рома мог быть оранжевым, зелёным или розовым, но был полностью собой только когда Антон выстраивал его силуэт нитями антрацитовой графитовой крошки.       Всегда удовольствием было, на удивление, сидеть не рядом с ним на уроке, потому что так за Ромой было в разы удобнее наблюдать, примерять его на листы тетрадей, а потом вырезать его образы из них старым канцелярским ножичком, оставляя щедрые своей плоской пустотой дырищи среди букв и чисел, рассыпать эти портреты меж книжных страниц, фантиков в коллекционном альбомчике, карандашей в пенале и меж длинных пальцев, вновь и вновь хватаясь за рисунки, лишь бы осмотреть Ромкин профиль.       Много Антон думает о нём, много он думает о том, отчего так часто думает о нём, однако, от этого меньше Ромы в голове не становится. Он гнётся там в три погибели гармошкой, стесняемый куполом Антоновых мечт, точно жук в банке, а Антон может лишь лялькаться с застрявшими между его рёбрами, у сердца, бесконечными фантазиями. В последнее время, правда, от таких мыслей в горле царапаются острыми лучами звёзды безмолвного желания большего и давят невозможностью скатить с глаз слёзы, однако, терпеть это можно.       Перед Антоном вспархивает парочка ранее воркующих голубей, и он вздрагивает, отшатываясь назад, хлопает ресницами и поправляет очки, шмыгая носом. – “Ну вот, опять замечтался,” – раздосадованно качает головой Антон, а потом оглядывается, прикидывая время до школы. – “Ещё и мимо прошёл, кажется…”       Антон вновь вздыхает и разворачивается обратно. – “Кошмарище. Рома, наверное, заждался.”       Линзы очков широкой кистью замазывает солнце, гладящее ладонями горящее на духоте лицо, и Антон, утомлённо выдыхая, запускает руку в волосы, ероша их и надеясь уйти от пекла. В груди заласканно ломит сердце.       На пороге школы Ромки почему-то не оказывается, потому Антон решает, что тот ушёл в школу, чтобы прикрыться тонким барьером прохлады от липкого уличного накала. Там его встречает разве что Полина, расчёсывающая волосы у зеркала. – Ой, Антон, привет, – она оборачивается на него, чтобы помахать, а после возвращается к своему отражению, разве что переводит взгляд за себя. – Ну ты и франт, Антонио. Антон скупо улыбается проволочными губами, стыдливо изгибая брови. – Тебе очень идёт платье, - давленно выдаёт он, тускло осматривая своё помятое отражение.       Где Рома-то?              Спрашивать Полину не хочется — кажется, это лишь его проблема, с которой он сам должен справиться, сколько бы там внутри не било, жевало и мяло сердце. Да и разве это вежливо — говорить о встрече с кем-то другим, встретив друга? По рукам вьётся натяжная тревога, отчего Антон стискивает кулаки, пряча большие пальцы внутрь для чувства большей закрытости и защиты от колюще-режущего холода действительности без Ромы рядом. На горло снова давит.        – Спасибо, Тош, – улыбается она, огибая губы изящными лепестками, и с водянистым умиротворением осматривая поблёскивающее платиновыми крохами голубое платье. – Знаешь, сегодня всё так здорово, всё идеально, как я и хотела.. В детстве вот представляла…              Антон липнет усталыми глазами к полу и едва горбится, спуская с ресниц нежную слезу, а затем разворачивается, чтобы дать волю лицу не перед обрадованной Полиной. За окном раздевалки загорелое солнце обнажается перед тем, как потонуть в облачном сне, и ведёт по домам поблизости плавящейся рукой, стекающей предзакатными шёлковыми лучами по старым сухим доскам. Удаётся сморгнуть слёзы и пройтись по ним мимолётным взмахом потеплевших пальцев, чуть приподняв очки.        – Ладно, пойдём наверх уже, а то всё пропустим, – она прячет расчёску в сумочку и направляется к лестничному пролёту, намекая следовать за ней, а Антону остаётся лишь перетечь тенью по полу в её сторону.              В паркетной духоте актового зала на щёки налипают густые гуашевые кляксы света, то и дело елозящие с лиц на лица, но среди обжигающих вспышек цвета Антон наилучше всего чувствует как скользит по коже холодная темнота. Полина быстро исчезает из поля зрения и Антон опускает голову, прикрывая глаза, так и оставшись у входа. Он нервно проводит рукой по затылку и опускает ладонь на шею, всё же пытаясь осмотреть зал на наличие Ромы, однако, встречается взглядом разве что с Катькой, созванивающейся с кем-то, прикрыв второе ухо и приложившись губами как можно ближе к динамику, чтобы её было слышно. Она проходится по нему лёгким ощупывающим нутро взглядом, поправляя свои гофрированные пряди, а затем смещает его куда-то в сторону, слегка хмурясь. Антон поджимает губы и отворачивается.              В голову приходит идея проверить телефон на наличие Ромкиных сообщений, однако тусклый голубенький экран лишь сонно пустует.              Быстро становится унылее, чем было до этого, и Антон решает просто уйти из пустого для него зала. По горлу вновь бьёт обида, заставляющая тихо всхныкнуть, жмуря глаза и шмыгая носом. Не пришёл и, кажется, не собирается. Подумать только, и для чего только Антон пришёл? Что и с кем хотел отметить? С Полиной? У неё свои друзья, вероятно, важнее него. С одноклассниками? Он не сдружился с ними и они никогда ему не нравились. Он хотел побыть рядом с Ромой в один из, вероятно, последних возможных вечеров их близкого общения перед тем, как разъехаться по колдобинам в своих жизненных дорогах. Посмеяться с ним, лишний раз невзначай коснуться, чтобы почувствовать его дружелюбное тепло, да что угодно он сделать хотел бы, лишь бы вместе с ним!              Антон добредает до мужского туалета и рушится на кафельный пол перед раковинами, подбивая острые колени, и обхватывает себя за предплечья длинными пальцами. За закрытой дверью из актового зала еле слышно булькает танцевальная музыка, а Антон стискивает зубы и разбито шипит, втягивая воздух, чтобы окончательно не разрыдаться. Ну невероятно, выпускная дискотека, а он торчит в туалете и плачет. Вспоминаются девчачьи сериалы, просматриваемые Олей ночью по Диснею, который недавно подключили ей на телевизор, где американские девчонки на выпускных становятся королевами, сами того не ожидая, однако, если бы Антону сейчас вручили титул главного неудачника и плаксы, он не был бы удивлён вовсе. Он откидывает голову на холодную стену и слабым и оттого чрезмерно размашистым движением стаскивает с лица очки и тихонько стукает ими по полу, после же прикладывает к глазам широкую ладонь, чувствуя, как слёзы всё же начинают стекать крупными бусинами. Тело начинает потряхивать, а в груди пусто тянет, и Антон приспускает ладонь на губы, чтобы быть тише.              Мысли рассыпаются осколками тонкими осколками старой ёлочной игрушки по кафелю и пристывают к полу, ломаясь и скалываясь при попытке оторвать их ото дна. Пальцы немеют. Всхлипы стягиваются с губ мажущими полумрак бензиновыми разводами, и Антон разгибает длинные ноги, сползая всё больше на пол, точно утопая в лоне задавленного в себе горя, глотая жалость самого себя, а вместе с тем и путая пальцы во взъерошенных волосах.              В дверь раздаётся ненавязчивый стук, и Антон замирает, жмурясь.        – Петров, ты?              Свет включается и Антон открывает глаза и окидывает отрешённым завлажнившимся взглядом Катькино лицо, высунувшееся из-за двери. Она вскидывает строгие брови, осматривая разлитое на полу тело Антона, пластающееся по нему неровной чернильной кляксой, однако никак это не комментирует и лишь достаёт из сумочки блеск для губ, мелко мажет им поверх своей розовой помады и между делом говорит:        – Иди в наш кабинет, он открыт сейчас. Всяко лучше, чем невесть в какой грязи валяться, точно бездомная псина.              Она скрещивает руки на груди и отчего-то выжидающе смотрит в глаза Антону, который лишь пусто пялится сквозь неё, разве что ещё больше раскинув длинные руки по обе стороны от себя. Катя вскипает и шустро проходит внутрь уборной, после чего слегка пинает Антона в бок.        – Сваливай, я сказала, не позорься, Петров! И так, блин… Ай-й, не важно, просто вставай, придурочный, не порти никому праздник.              Антон сжимает губы и опускает взгляд, приподнимаясь. Какое ему вообще должно быть дело до позора и до окружающих…        – Живее, – указывает она и вновь открывает блеск для губ. – Там сейчас медляк начнётся, а тебе надо в кабинет.        – Да зачем?! – Антон поднимает на Катю какой-то обиженный взгляд, каким обычно на мать смотрит ребёнок, которому не разрешили пить из лужи, хотя очень хотелось, она же лишь закатывает глаза, откидывая назад волосы.        – Затем, меньше знаешь — крепче спишь. В темпе!              В голову приходит идея, что распадаться на ядра чувств душой в самом деле удобнее в пустом классе, а потому Антон всё же нехотя встаёт, после чего Катя тут же принимается поправлять его костюм, затягивает галстук-бабочку, суетливо проходится по его губам блеском и приглаживает взъерошенные волосы, чуть встав на носочки, а затем пристраивается рядом с ним, заводит ладонь ему за спину и расторопно принимается выталкивать его из мужского туалета под Антонов недовольный бубнёж.        – Да замолкнешь ты или нет, прости Господи, как он вообще… Так, ладно, спокойно, – она страдальчески выдыхает и просто интенсивнее ведёт Антона к их кабинету. – Всё, давай, только не заставь меня разочароваться в моих действиях!              Катька грозит пальцем, хмурясь, а затем распахивает дверь, заталкивает туда Антона и захлопывает за ним.              Антон вваливается внутрь, перегибая пружинные ноги, чтобы не упасть, а за спиной слышит, как по ту сторону Катя гремит ключом в замке.        – Э, – растерянно выдаёт он, оглянувшись на дверь, а затем медленными шагами проходит к исписанной чем-то доске, чтобы рассмотреть её, однако вздрагивает и обмирает, когда чувствует на плече чью-то руку.        – Тох, – Антон чувствует, как за второе плечо его обхватывает другая рука, а перед лицом выпрыгивает букет ромашек, слегка покачивающий своими цветками. Их солнечные сердцевины тепло горят притаённой радостью.              Рома.              Он аккуратно притискивается грудью к Антоновой спине, укладывает голову на его плечо и тихо замирает, любуясь клюквенными щеками Антона, у которого в груди принимается выбиваться “Кошачий вальс” по рёбрам. Антон робко тянет руки к букету, накрывая ладонями Ромкины, а затем достаёт одну ромашку и, пряча неловкую улыбку в топорщащийся бантик, вкладывает её в одну из ладоней Ромы.        – Тут пять ромашек и…              Антон заминается, и Рома прислоняется своей щекой к его и бархатно потирается о неё.        – Тут пять ромашек, – тихо, но уверенно произносит Рома, пуская по телу маковое тепло, – И…              Антон млеет и выдыхает, когда Ромка касается тёплыми пышными губами его скулы, а затем неспешно ведёт поцелуями-печатками к уху.        – Я люблю тебя, – шепчет он, Антон же в ответ тихо ахает и прикладывает свои и Ромкины ладони к сердцу, прикрывая глаза. – А ты вручил мне одну ромашку из моего букета и…              Он целует Антона в щёку и любовно осматривает то, как расположились его собственные ладони на Антоновой груди.        – Я вручил тебе одну ромашку из букета, который ты мне подарил и…              Он раскрывает глаза и отводит изнежневший взгляд назад, на Рому.        – Я тоже люблю тебя, – шепчет Антон и поворачивает голову к Роме.              Они смотрят друг на друга молча, ласкаясь в закатном розовом золоте, приплавляющемся к ним сверкающей поливой, а затем Антон мягко касается губами чужих и тает на них, а в груди сглаживаются все бывшие на сердце зазубрины печали.              Антон ожидал провести с Ромой выпускной.       Вероятно, ему стоит ожидать, что они проведут вместе не только выпускной.