Раненые пальцы, липкие слёзы.

«Ладно, я потерплю. Ещё пять минут я подожду, понадеюсь на лучшее, и если он не успокоится, то сделаю это сам. Сам спущусь, постучусь в квартиру, дождусь, пока откроют дверь…» Уже второй час подряд Крис выслушивал приглушенную ругань, сам того не желая. Он являлся невольным участником любовного треугольника, быть может даже разборок, судя по редкой матершине, проскальзывающей в голосе бывшего полицейского. Редфилд знал, кто ему откроет: чуть ниже чем он, стройный, привлекательный Леон Кеннеди. Он, со своей отросшей чёлкой, дунет на её, угрюмо пьяно улыбнётся, а может и скорчится от стыда. Он, вроде как, давно знаком с ним, но ещё ни разу не ругался на бытовой почве. Просто сейчас Крис не может уснуть, а в квартире ниже звучит почти непрерывная речь. Возможно, Леон ругается по телефону. Может проклинает правительство, бывшего, бывшую, коммунальные службы, саму жизнь… Но надо же иметь совесть. Крис тяжело выдохнул, застёгивая чёрную рубашку. Он думал только о том, что спать ему осталось несколько часов — и это несмотря на официальный отпуск. В какой-то степени, он хотел бы даже вернуться на службу, да поскорее, но истерика в квартире Кеннеди не могла оставить равнодушным. В том диалоге из Леона словно вытаскивали душу, и в какие-то моменты Редфилд боялся, что у того действительно началась паническая атака, и в этом не было ничего смешного. Когда рубашка была застёгнута, а кеды наспех обуты, Крис вышел из квартиры в пустой ледяной коридор, наткнувшись на сонную соседку — многодетную мать. Он с удачной мыслью прошёл мимо: Леону жуть как повезло, что к нему спускается именно Редфилд, а не эта истеричная особа с манией величия. — Разберись с ним, Крис! Он всех перебудил! — Сиди в квартире, Лизз. Я поговорю с ним, возможно ему плохо. — и Крис действительно на это надеялся. От хороших намерений не будешь битый час ругаться по телефону. Второго голоса ведь слышно не было. Он шёл медленно, сонный, думая только о том, насколько должно быть плохо взрослому мужчине, чтобы он с таким остервенением что-то кому-то доказывал. Пока он спускался по дежурной лестнице, то заметил, что крики уже прекратились. «Может, уже и нет смысла?» Но Редфилд уже остановился на нужном этаже. Он был близок к двери, поэтому, цокнув, сделал ещё несколько шагов. Видимо, пора всё-таки постучаться, потому что… Он уже лично боится за состояние Кеннеди. Он ведь ему нравится. Именно в тот момент, когда раздаётся заглушенный стенами грохот разбитого стекла, Крис стучится. *** Кеннеди замирает посреди кухни, ошарашенно глядя на собственные руки. Мобильный телефон с разбитым экраном валяется в раковине, а пальцы изрезаны треснутой на множество частей вазой. Кровь стекает медленно, окропляет пальцы и тянется, тянется… «В дверь стучали…» — думает Леон, сглатывая и понимая, что сегодня всё подряд решает использовать его. Достать поглубже, пошариться. Он почти протрезвел, когда ваза рассыпалась в руках. Он даже не помнит, как швырнул её, или не швырял вовсе? Она хрустнула в пальцах? — Леон, открывай. Это я. — зазвучало громко из коридора, и Кеннеди пробирает ещё одним потоком дрожи. Теперь ему волнительно, но кровь всё продолжает сочиться из сразу нескольких порезов. В них нет осколков, но он просто не мог иначе. Всё в нём молило что-то разбить, уничтожить. Выпустить пар, и только сейчас он осознал, насколько далеко зашёл. Насколько он пьян, одурманен и обречён. Он бредёт к двери, открывает её, но не замечает, как по щекам стекают слёзы. Они не от жалости, не от печали. Они от отчаяния и боли, и это не стыдит. Леон пожимает плечами, заметив удивленный и перепуганный взгляд огромного и рослого Редфилда. — Вызовешь полицию? — спрашивает Кеннеди. Ему уже нет никакого дела до будущих недель. До объяснительных, отчётов. Перед глазами мажет, в ушах глухо звенит. — Что с твоими руками? — сдавленно вопрошает Крис, и его собственная ладонь рефлекторно тянется к Кеннеди. — Ты можешь зайти. — предлагает Леон, но понимает, что делает это не из вежливости. В Крисе он, будто по щелчку пальцев, видит защиту. От самого себя — в первую очередь. Они давно знакомы. Просто редко общаются, а всё время, которое им довелось пробыть вместе, они проводят лишь на работе. — Ладно. — кивнув, Редфилд проходит в квартиру. Дверь за ним закрывается. Леон идёт на кухню, тут же хватаясь за пачку салфеток. Он промакивает порезы, и Редфилд жмурится от этого зрелища — Леон в ответ только горько усмехается. Его чёлка липнет ко лбу, а сам Кеннеди одет в домашнюю футболку и джинсы. — Что произошло? — Крис достает телефон из раковины и осматривает. На его пальцах остается отпечаток крови Леона. Кеннеди вздрагивает. Он сожалеет, но сказать об этом может только взглядом — и поэтому смотрит на Криса, смотрит в надежде, что тот его поймёт. И с облегчением обнаруживает, что осуждения не видит. Крис приближается, проводит чистой ладонью по волосам, взъерошивает торчащую чёлку, затем громко выдыхает. — Леон, что произошло? Тебе повезло, что не пришла та придурковатая… — Личные дрязги. Я переругался со всеми, кто был мне дорог. Хочешь ещё подробностей? — он уставился на Редфилда с такой эмоцией, что и сам бы не смог считать. Внутри кипело, бурлило, давило и кружилось. Руки жгло от ран и антисептической пропитки салфеток. Леон всхлипнул, вдруг ощутив новый поток рыданий. Он был готов, вот-вот, уже рядом, удариться головой обо что-то, что лишило бы его этих страданий. — Так… — с расстановкой начал Крис, делая ещё один шаг к Леону. Тот отошёл, но сделал это из-за рефлексов. Так они оказались между кухонной стойкой, на которой до сих пор лежали остатки стёклышек, которые Кеннеди успел поднять. Он даже не запомнил, как это сделал. Сейчас он смотрел на Криса, видя в нём какую-то надежду. Она поблёскивала в глазах мужчины, такая нужная и требуемая, почти на физическом уровне желанная. — Поделись со мной, — с усмешкой выдал Леон, не выдержав, и вздрогнул, когда лёгкие сжало от нехватки воздуха, — Ты такой… обнадеженный! *** Редфилд остановился на полпути. Вытянув руку, он опустил взгляд на ворох стекла под ногами, хрустнувший под подошвой. Это же самое стекло, блекло-голубое, оставалось в глазах Леона. Оно кружило там неверием, каким-то гнусным, слабым потоком эмоций. Эмоций, которые набирали оборот с каждой секундой. — А если бы я не пришёл? — вдруг спросил Крис, и его голос стал шипящим. — Не могу знать. — покачал головой Леон. Он отлепил салфетки от ладоней, и Редфилд проследил за каждым движением. Минимум четыре широких пореза. Кровь перестала стекать, но всё ещё собиралась, почему-то требовала быть убранной именно Крисом. Этого и требовал Леон — молча. Так казалось Редфилду, оно тянуло ближе. Их связывала общая травма, пусть она и принадлежала лишь ему. — Спрашивай. — говорит Крис шёпотом. Он надеется, что ему ответят именно тем, что так призывно транслирует Кеннеди во взгляде. Но он молчит, чем заставляет Редфилда опустить голову. Эта нерешительность, эта ситуация, эта кровь — всё кружит разум, и это не то, ради чего Крис пришёл — так он себе доказывал. Леон тянет ладонь сам — и на ней меньше крови, чем на второй. Он кладёт её на бритую щеку мужчины, тянет пальцы глубже, касается краями уха и виска. Он перегибается через стойку, заставляя повторить движение и Редфилда. Тот податливо соглашается. Он рад, что не пришлось использовать слова — и это греет не меньше, чем поцелуй, следующий за объятиями. Он даже не замечает, как обхватывает огромной рукой Леона, что уже перескочил через чёртову кухонную стойку и оказался ещё ближе. Поцелуй утопает в громком мычании Леона, в его глубоком дыхании, опаляющем рот, в панике жмущихся по лицу Редфилда пальцах. Липкая от слёз и крови кожа жжётся, но Крис продолжает целовать Кеннеди так, как они оба хотят. Руки ноют. Редфилд жмёт Леона к себе, так грубо и, наверное, больно, что тот тихо скулит, но поддаётся ещё сильнее. Теперь он полноценно сгребает плачущего Леона в обе руки, почти укрывая от собственной квартиры. Звуки внешнего мира глохнут, и остаётся лишь такое шаткое и одновременно долгожданное удовольствие. От Леона всё ещё пахнет кровью, его губы горькие, а ладони — дрожат. — Давай я останусь на ночь? — спрашивает шёпотом Крис, на что Леон молча кивает. Кивает, а затем утягивает Редфилда вглубь квартиры, где света нет вообще. Там, где нет осколков и хруста под ногами.