Красная грань

When we were made, I know It was no accident Когда мы были созданы, я знаю,

Это не было случайностью

Sleep Token - Take me back to Eden

I never tried to reach your Eden

Я никогда не старалась почувствовать твой рай.

Eden - Hooverphonic

Редл обездвиживает нескольких оставшихся пожирателей. Но не Нотта старшего. Он не знает, что Тео собирался сделать, но он знает его отца и знает, что это за человек. Поэтому понимает все по тому, как Тео сжимает оружие. — Отец, — зовет его Тео и направляет на него пистолет. — Решил насмешить меня так? Ты не способен на убийство, Тео. Ты жалок, — говорит мистер Нотт и громко смеется. И тогда Тео целится прямо в его разинутый от смеха рот и стреляет. Выстрел разрывает ему пол лица, он падает и наконец-то этот мерзкий отвратительный смех обрывается. Он больше никогда его не услышит. Какое же это счастье. Тео подходит ближе и смотрит в пустые глаза. Он думает только о том, что его отца будут хоронить в закрытом гробу, потому что лицо выглядит ужасно. А еще, Абраксас Малфой был хорошим учителем по стрельбе и для своего внука и для его друга. Стены вдруг начинают дрожать. С потолка атриума сыпаться штукатурка. Дом не выдерживает прошедшей через него темной магии, не выдерживает заряженного пространства и начинает рушится. Теперь когда его главный хозяин мертв, это было закономерно и красиво. Аппарировать из особняка было невозможно. Несколько пожирателей приходят в себя и бросаются к лестницам первыми. Тео оборачивается на сухую, но изящную старуху в темном брючном костюме, которая появилась тут и заставила Малфоя закрыть портал. Он не знает, кто она, но вряд ли она сможет бежать. Он подходит к ней и вытягивает руки вперед ладонями вверх. — Я помогу вам, мадам? Она согласно кивает и Тео поднимает Аурелию Моро на руки. Том уже подошел к лестнице и оборачивается к Тео. Они с Асторией держатся за руки. — Бегите, — кричит ему Нотт. Но на ступеньках Реддл все равно оборачивается назад, чтобы удостовериться, что Тео не нужна помощь. Дом ходит ходуном, как во время сильного землетрясения. — Как они выберутся, если все засыплет? — спрашивает Тео у старухи, когда вместе с ней переступает сразу через несколько ступенек и быстро преодолевает пролеты. — Не волнуйся, Теодор. Они не здесь, — только и отвечает она. — Вы знаете, как меня зовут. Как зовут вас? — запыхавшись сквозь рваные вдохи спрашивает Нотт. — Аурелия. И спасибо тебе, Теодор. Давно меня так не баловали мужским вниманием и не носили на руках, — усмехается она. Огромный камень откалывается от потолка и летит вниз прямо на них, но Аурелия взмахивает палочкой и заклинанием отбивает его в сторону. Пролеты заканчиваются и лестница тут же разваливается за их спиной. Тео с облегчением думает о том, что его отец будет погребен прямо под домом и его даже не придется хоронить. Вопрос с гробом отпал сам собой. Хорошо, что матери не было дома. Миссис Нотт была на каком-то ретрите с матерью Паркинсон. Ей не пришлось смотреть на все, что произошло. Она не видела этого ужаса. Тео освободил и ее тоже. От их общего главного садиста. Им остается только преодолеть основную гостиную. Камни и балки падают с потолка, но Аурелия удерживает защитный купол над ними. Он закрывает и Тома с Асторией. Они выходят из дома и через несколько секунд он с диким грохотом обрушивается, погружая все в марево серой пыли. *** Малфой открывает глаза и понятия не имеет, где теперь находится. Видит только, как Грейнджер сидит на крупном покрытом мхом валуне у реки. Повсюду стелется сизый туман. Он стоит в нескольких метрах от нее и наблюдает как она кидает мелкие камни в воду один за другим. Все выглядит так обыденно, будто ничего не произошло. Гермиона оборачивается, когда он подходит и улыбается ему открыто, но как-то грустно. — Она просвечивала мне голову, рылась в моих мыслях, но там все выглядело безупречно, знаешь почему? Малфой чуть хмурится и отрицательно мотает головой. — Потому что я верила в каждое слово и притворялась только совсем чуть-чуть. Говорят же, что лучшая ложь та, которая завернута в правду. А правда в том, что я верю в ее идеи. Но это не мне решать. Я никогда бы не посмела сделать этот выбор и вмешаться в жизнь. Никогда. И ей бы не позволила, — твердо произносит Грейнджер. — Ты спасла всех, Гермиона, — он садится рядом с ней и приобнимает за плечо. — Это просто легенда. Но она отзывается во мне. София означает не только мудрость. Это еще и вселенская душа. И по одной из версий, злой бог ремесленник — Демиург заточил ее — бессмертную душу в смертное тело, дух в материю. И обрек так на вечное страдание. Она просто хотела освободить ее. Разве это плохо? Я так не считаю. Значит я плохой человек. — Ты думаешь, это оттолкнет меня от тебя? — Я на это надеюсь. — Ничто не оттолкнет меня от тебя, Гермиона. Неважно, по каким причинам. Неважно, что у тебя было в голове в тот момент. Ты правильно сказала. Выбор. Важен только выбор и действие. А что у тебя было в голове в тот момент? Думаешь меня это волнует? — Да. — Правильно. Потому что меня волнует все о тебе, все что связано с тобой. Каждая твоя мысль, каждое движение тела. Меня не волнуют другие боги, потому что я поклоняюсь тебе. Ты — мое божество. — Когда ты поцеловал Асторию, на секунду я захотела выпустить наружу всех демонов, какая бы сила там не пряталась. Но это означало бы что ты — порочный ангел с белыми волосами тоже умрешь. Ты слишком красив, чтобы умереть, Драко. Выходит это было зря? Ты все равно последовал за мной. Все было зря, — она проглатывает слёзы и делает тяжелый судорожный вдох. — Почему ты ничего не рассказала? — Малфой берет ее за руку и переплетает их пальцы. — А как ты себе это представляешь? Думаешь, ты позволил бы этому случиться, если бы знал. — Нет конечно. — Ну вот. — Я рад, что ты знаешь, что я никогда бы не позволил этому случиться, если бы знал. Я бы не позволил тебе пожертвовать собой. — И к тому же, это должно было выглядеть правдой для всех участников. Чтобы она поверила, должна была верить и я, и ты. Чтобы все выглядело естественно. Чтобы Долорес не догадалась. — Черт, ты носила столько в себе и молчала все это время. Я считал тебя предательницей. — Я и есть отчасти предательница. Я же уже сказала. Все это сработало только потому, что я искренне верю в ее идеи. Точнее они не совсем ее. Они гораздо старше. Поэтому зря ты последовал за мной, — она улыбается криво и очень горько. — Я всегда последую за тобой. Знаешь что? — он поворачивает ее лицо к своему и гладит по щеке большим пальцем, — Хочешь быть плохим человеком, будь им. И я все равно буду любить тебя. Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Любую. Слабую, заносчивую, умную, иногда не просто умную, а даже мудрую. Люблю в смелости или в страхе, добрую или злую, мне неважно. Я всегда буду любить тебя. Я всегда буду рядом с тобой. Я всегда буду на твоей стороне. Если ты решишь убить кого-то я помогу тебе закопать труп. Если тебя вдруг поймают, я буду приносить тебе шоколадные конфеты в передачах и трахать на тюремных свиданиях. Нотт так был зачат, чтоб ты знала. — Я не собираюсь никого убивать, — она издает нервный смешок и опускает взгляд. — Чудно, птичка. Это весьма облегчит нам обоим жизнь. На самом деле, ты никому не причинишь вреда. И другим не позволишь. Ты остановила ее. Ты. Во что бы ты не верила, но ты действовала на стороне жизни. Ты не предательница. Ты героиня. — Это ты так видишь, — отвечает Гермиона. — Все началось из-за обиженной девочки которую не выбрали. Она решила наказать за это весь мир. И завернула это в целую философскую систему, чтобы рационализировать свою боль. Свою отверженность. Абраксас выбирал между монстром и хорошей девочкой, но так и не смог принять свой выбор до конца, потому что любил монстра. Но и выбрать ее полностью не смог. Поэтому монстр решила разрушить весь мир. — Это ты так видишь, — повторяет она второй раз ту же фразу. — Хорошо, это я так вижу, — соглашается Драко. — Зато мне досталась и хорошая девочка и маленький монстр. Все одной личности. Фулл хаус. Джекпот. Даже не нужно выбирать. Но я бы в любом случае выбрал тебя. Я всегда выберу тебя. — Я не заслуживаю тебя, Драко, — тихо отвечает Гермиона. — Не смей никогда так говорить. Вдалеке у воды они замечают детскую фигуру. Маленькая девочка идет с корзинкой в руках и собирает в нее разноцветную блестящую гальку. Когда она подходит ближе к Малфою и Грейнджер, Гермиона замечает у нее в корзине еще и бутоны цветов и кусочки витражной мозаики. — У тебя в кармане один из моих камушков, можно я заберу его? — обращается к ней девочка и протягивает свою розовую ладонь. — У меня? — переспрашивает Грейнджер, запускает руку в карман толстовки и действительно натыкается на одну из острых граней. Когда она достаёт небольшой камень из кармана, его красный отблеск мелькает на свету. Гермиона отдает камень девочке, и та кладет его в свою корзинку. Девочка садится рядом с ними и молча начинает перебирать свои камни. На береговой линии они снова замечают человека. Он появляется будто из тумана. Это женщина, и чем ближе она подходит, тем яснее в ней проявляются черты Долорес. Малфой резко поднимается. Но Гермиона остается абсолютно спокойной. — Молодые люди, вы не знаете дорогу? — спрашивает она. — Что? — переспрашивает Драко. — Я не могу найти дорогу. Мне кажется, я потерялась. Я совсем не понимаю, где я, и куда мне идти. Малфой и Гермиона быстро осознают, что она не помнит ни себя, ни их. Она вообще ничего не помнит. Вдруг кто-то кладет руку на плечо Малфоя, и он вздрагивает. — Я знаю дорогу, Долорес, — произносит мужской голос. — Это же чудесно, — только и отвечает Амбридж. Малфой оборачивается и видит своего дедушку. Он тут же заключает его в крепкие объятия. — Я так скучаю по тебе. — Я тоже, Драко. — А это должно быть, мисс Грейнджер, — он отпускает Драко и протягивает ей руку. Гермиона замечает, что рукопожатие у него крепкое, но не болезненное, уверенное, а ладонь теплая. И это почему-то так странно. — Вы знаете, как меня зовут, — говорит Долорес. — Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. В воде вдруг появляются очертания лодки. Она будто вырастает из тумана. — Идем, я проведу тебя, дорогая. Ты сделала достаточно, — Абраксас берет Долорес за руку и поворачивается к Малфою. — Драко, ты мой самый любимый мальчик. Никогда не забывай об этом. Я знаю, вы с Гермионой будете счастливы. У вас обязательно будет то, чего не было у нас с Долорес. А пока, прощай. У Драко даже нет сил ответить. Он только смотрит ему вслед. — Что со мной будет? — спрашивает Амбридж, когда они подходят к воде. До Гермионы и Малфоя все еще доносятся их слова. — Не знаю. Мы встретимся всего лишь через несколько жизней, и тогда ты сама мне расскажешь, — говорит Абраксас и помогает ей сесть в лодку. — Но я не хочу расставаться. Ты можешь пойти со мной? — Всего лишь на несколько жизней, любовь моя, а потом мы снова встретимся, — он садится в лодку напротив нее. — Ты простил меня, — буквально на секунду в ее глазах проскальзывает понимание и отражение памяти о прошлом, которое и заставляет ее произнести это. — Некого прощать. Мы всегда были одним целым. Их лодка отплывает, и они медленно растворяются в серебристой дымке над водой. Гермиона вспоминает про девочку, которая все это время сидела рядом. — Это твоя магия? — Грейнджер кивает на алый камень в корзинке у девочки, который та забрала у нее. — Что-то вроде того, — она загадочно улыбается. Гермиона моргает один раз, и на секунду сквозь ресницы ей кажется, что у девочки из головы и лица растут черные щупальца. — Драко, ты это видел? — она испуганно поворачивается к Малфою. — Черт, да, — отвечает он. А девочка только хихикает над их наблюдением. — Нет у нее никаких щупалец, — раздается в пространстве низкий, как раскатистое эхо уже знакомый голос древнего паука. — Может у нее и нет никаких щупалец, но что-то мне подсказывает, что она не человеческая девочка, — Гермиона подозрительно щурится и смотрит ей в глаза. — Верно, — отвечает Нокс, — Но это просто ее картинка барахлит и щупальца — не ее истинное лицо. Если бы ты увидела, как она выглядит на самом деле, ты бы умерла. На это девочка только хихикает еще больше. — Я даже не хочу спрашивать, что это значит. Где мы, Нокс? — Это просто карман между мирами. Карманная вселенная, если хотите. Люсинда, ты забрала Кровь земли. Теперь иди отсюда, — обращается паук к девочке. — Но они такие сладкие, — ее улыбка вдруг превращается в плотоядный оскал. — Кыш. Кыш отсюда, я сказал, — прогоняет ее Нокс. — Ну как знаете, — она пожимает плечами и ее лицо снова приобретает нормальное детское выражение. Она подбирает свою корзинку и, подскакивая, убегает от них куда-то вдоль кромки воды. — Мне тоже туда нужно, — вдруг произносит Гермиона и смотрит на другой конец реки. Там так красиво,— она делает шаг вперед, но Малфой хватает ее за руку и дергает на себя. — Никуда тебе не нужно. — Я выполнила свою миссию. — Нет, не выполнила. Твоя миссия — жить. — Если я в это не верю. — Мы идем домой. И точка. Это река на нее так действует? — обращается он к Ноксу. — Не знаю. Может и река, а может она и сама туда хочет. — Твою мать. Во что ты не веришь, Грейнджер? — отвечает он на ее предыдущую реплику, начиная заметно нервничать. — Я не верю, что, — внезапно она запинается. Ее взгляд чуть мутнеет. А затем Гермиона произносит: — Такой красивый мальчик, как тебя зовут? — Ты прикалываешься? — Почему? — спрашивает она серьезно и немного хмурится. — Хорошо. Меня зовут Драко. Как тебя зовут? — Я не помню… — Гермиона. Тебя зовут Гермиона Грейнджер, — терпеливо говорит он. — Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер, и мы сейчас пойдем домой. Он встает сзади нее, прижимается грудью к спине и кладет руку ей на живот. — Ты чувствуешь меня? — Да, — ей почему-то вдруг становится щекотно от его прикосновений. Она смеется, но не вырывается. — Хочешь на другой берег? Без проблем. Мы обязательно попадем туда вместе. Только не сейчас. Сейчас мы вернемся на землю. Ты вернешься обратно в тело. Обратно в себя. Почувствуешь свои ладони, ступни, воздух вокруг. Там тоже очень красиво. На земле. Я обещаю тебе. Ты пойдешь со мной? — последний вопрос он шепчет ей прямо на ухо, наклонившись ниже. — Если ты обещаешь, что мы вернемся сюда. — Мы вернемся, — рявкает Малфой и подхватывает ее на руки, отчего Гермиона восторженно взвизгивает и смеется. — Ты можешь вернуть нас? — Могу, — легко отвечает Нокс и приникает туловищем к земле, чтобы Малфой мог посадить Гермиону на его спину и залезть сам. Когда паук подхватывает их вокруг стремительно начинает кружиться время и пространство. Картинка размывается, это ощущается невероятно — быть нигде и одновременно всюду. Нокс просто скользит между измерениями и проносит их на себе. — Ты наверное думаешь, что ничего особо не сделал? — обращается паук к Малфою. — Не поверишь, Нокс, но я уже ни о чем не думаю. — Если бы ты не пришел за ней, она бы осталась там. Она хотела остаться. Хотела на ту сторону, и я бы не смог ей помочь, забрать против воли и вернуть на землю. Хотя она пока и не принадлежит тому месту. Только ты мог ее забрать. Нокс оставляет их в заснеженном лесу недалеко от разрушенного поместья Ноттов. Сейчас всего лишь сумерки, значит отсутствовали они не так долго. Вместе с возвращением на землю память Гермионы полностью восстанавливается. Она обнимает Нокса за пушистую лапу и долго благодарит от лица обоих. Малфой и Грейнджер выходят из леса, держась за руки. Вокруг развалин толпятся авроры и журналисты. Люциус, который стоит чуть поодаль, будто чувствует Драко и оборачивается. Он тут же выкидывает сигарету и в несколько шагов оказывается рядом. Гермиона отпускает руку Малфоя и делает шаг в сторону, чтобы не мешать. — Мерлин, ты жив. Слава богу, ты жив, Драко. — Люциус крепко обнимает его. — Я чуть с ума не сошел, — добавляет он дрожащим голосом. — Все в порядке, папа, — чуть хрипло отвечает Малфой. Люциус слегка отстраняется, чтобы оглядеть его на расстоянии. — Ты цел? — Да, все хорошо. Это Гермиона Грейнджер. Моя девушка. Я пойду домой с ней. — Рад знакомству, Мисс Грейнджер, — Люциус снимает перчатку и протягивает ей ладонь. Рукопожатие у него точь в точь, как у Абраксаса. — Взаимно, мистер Малфой, — с неловкой улыбкой отвечает Гермиона. — Кто их сюда пропустил, Мерлин, — Люциус оглядывается на нескольких человек, которые подходят к ним. — Завтра, — рявкает он. А еще лучше после праздников. Все вопросы после праздников. Им нужна медицинская помощь и отдых, — а потом совсем тихо добавляет: — Лучше вообще никогда. Оставьте моих детей в покое. А сейчас, Драко, расскажи мне, пожалуйста, какого черта ты там делал и что вообще произошло? — на последнем предложении он заметно повышает голос. *** Тео смотрит в окна Норы и быстро находит нужное. Узнает по розовым занавескам, к которым приклеены ажурные снежинки и сухие цветы. Он быстро карабкается на старый вяз и по его веткам подбирается к ее окну. Стучит и видит, как Джинии встревоженно поднимается с кровати в тонкой атласной ночнушке и подходит к нему. — Что стряслось, — спрашивает она, как только открывает раму. — Заходи, — чуть отодвигается, чтобы пропустить его внутрь. — Я убил, его, Джинни, понимаешь. Я убил его, — губы Тео дрожат. Слезы потоком начинают литься из глаз. Он тут же размазывает их ладонями вниз по лицу. Джинни обнимает его. Тео холодный. От него пахнет морозом, сигаретами и неизменными дымными яблоками. — Он заслужил это. Я не говорю, что ты все сделал правильно, но он заслужил это, — шепчет Джинни куда-то ему в шею. — Прости меня. — За что? — Ты вряд ли сможешь быть с убийцей. А я не мог оставить его в живых. Я должен был убить его. Или себя. — Господи, что ты такое говоришь. На самом деле, знаешь, он будто к этому стремился. Делал все, чтобы убить себя твоими руками. Он должен был понимать, что у его действий будут последствия. Но теперь все позади, Тео. Все закончилось. Ты в безопасности. — Главное, что ты в безопасности. Потому что мое внимание к тебе тут же сделало тебя мишенью. — Просто внимание? — она чуть отстраняется и загадочно улыбается, глядя на него. Тео в ответ усмехается сквозь слезы. — Ты моя одержимость, Джинни Уизли. Богиня, которой я поклоняюсь. Мой светлячок, который освещает всю мою жизнь. — Так то лучше, — она коротко и нежно целует его в губы, а потом в шею. — Идем спать, — говорит Джинни и тянет Тео за руку на кровать. *** Она стоит под душем и все никак не может перестать плакать. — Гермиона, все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Драко, когда заглядывает к ней за стеклянную перегородку. До этого она проспала прямо в одежде поперек его кровати несколько часов подряд, а сейчас принимала душ в его ваной. Что делал он все это время Гермиона не знала. — Да, все хорошо. Это слезы счастья, — она вымученно улыбается. Из-за пелены слез и пара ей плохо видно его лицо. — Ладно. Я не буду тебе мешать. То, что она переживала было болезненно прекрасно. Ничего подобного в жизни она еще не испытывала. Полное принятие. Она чувствует, как само пространство принимает ее. Как тепло обволакивает тело, и магия дома Малфоев заключает ее в объятия. Она не знает, принимала ли ее магия сама по себе или это последствия синхронизации с тем, как относился к ней Малфой. В любом случае, это ощущается, как что-то невероятное. Чувство спокойствия и абсолютной безопасности. Гермиона снова давится рыданием и сползает вниз по стене из черного матового кафеля, садится на корточки. Нет, нужно же как-то успокоить себя. Это же невозможно. Она всегда думала, что счастье ощущается как что-то светлое и благостное. Но это оказалось не совсем так. Еще оно бывает плотным и даже болезненным. Полностью наполняющим грудь, но одновременно тихим и фатальным. Сейчас она переварит в себе эти эмоции, и ее нервная система снова вернется в равновесие. Но пока, сладкая дрожь собиралась в солнечном сплетении. От того, что больше не нужно никуда бежать и не нужно ничего доказывать даже самой себе, в первую очередь самой себе. Ей можно просто быть. Просто присутствовать в мире, иногда наслаждаться, иногда злиться, иногда просто наблюдать. Она чувствует свободу, которая ощущается теперь совсем по-другому, особенно вкусной. Гермиона выключает воду. И как только душ перестает шуметь, она слышит рождественскую мелодию из комнаты Драко. Слегка приглушенный, чуть хрипловатый звук, который скорее всего издает радио. Она узнает песню, это «Driving Home For Christmas» Криса Ри. Когда Грейнджер выходит, то видит еще и телевизор, подключенный к генератору, работающему скорее всего от магии. Телевизор почти не слышно, но по нему идет рождественская серия сериала «Друзья». Рядом с ним магловское радио, откуда и играет музыка. Гермиона закрывает рот ладонью и снова давится рыданиями. — Ты затопишь нас в слезах, да? — Господи, где ты их взял, Драко? — Я же сказал, что сделаю для тебя все. Потом она обращает внимание на поднос с сэндвичами, а еще на нем красивое праздничное печенье «Красный бархат» и два стакана молока с корицей. Гермиона всхлипывает еще громче. Малфой подходит и обнимает ее. На нем только черные спортивные штаны. Он горячий. В комнате тепло. В стене перед кроватью весело потрескивает камин. — Ну не плачь ты так, пожалуйста, — шепчет он. — Я только притащил магловскую технику. Печенье делала Нарцисса. Ну как Нарцисса. Думаю вот те три кривых слепила она, а остальные нормальные сделали эльфы, — тихо усмехается Драко. — Спасибо, — она утыкается носом в его ключицу и постепенно перестает плакать. Тяжесть медленно отпускает грудь, будто Малфой забирает ее своими объятиями. Он немного отстраняется и берет с кровати пижаму, которую она не заметила. — Я взял тебе немного одежды. Эльфы уже постирали и высушили ее, она в шкафу. И я подумал, что это в твоем стиле, — он разворачивает пижамную рубашку — красную с бежевой окантовкой и пряничными человечками. — Перестань быть таким милым, пожалуйста, или я сейчас умру, — жалобно хнычет Гермиона. — Мое сердце не выдержит. — Не обольщаяся, Грейнджер, — его губы расползаются в наглой ухмылке. Как только ты немного придешь в себя, я жестко трахну тебя во все дырки. Она давится смешком, слегка краснеет, вспоминая, как совсем недавно Драко осуществил подобную угрозу. Его член действительно побывал сразу в трех местах и это было потрясающе. — Ты невыносим. — Ну ты же сказала мне перестать быть милым. Я слушаюсь. — Почему ты не взял себе такую. Ну знаешь, парные пижамы, — усмехается Гермиона. Драко в ответ брезгливо кривится: — Ты не заставишь меня одеть это дерьмо. — Ты сейчас сказал, что я одену на себя дерьмо, Малфой. Ты понимаешь? — Нет же. Ты будешь в ней как самый сладкий пряник. А я в такой пижаме буду выглядеть скорее, — он немного задумывается, чтобы подобрать правильное слово, — убогим. Типа как серийный убийца-неудачник, которого накачали транквилизаторами и отпустили домой из подвала Мунго погостить на Рождество. — Ну и фантазия у тебя, — Гермиону слегка передергивает. — Теперь никогда в жизни не решусь предложить тебе пижаму с принтом. У меня будет стоять перед глазами этот образ! — Класс, — Малфой смеется. — Ты такая впечатлительная. Но я знаю, что он бы тебе понравился. — Кто? — Тот Малфой из другой жизни. Без пижамы и транквилизаторов конечно. — Без пижамы и транквилизаторов? Что останется? Голый серийный убийца? К тому же их не выпускают домой на каникулы, — она смеется. Малфой многозначительно приподнимает брови вверх. И это почему-то резко выбивает воздух из ее легких. — Хватит меня пугать! Тебе это слишком подходит, поэтому мне не по себе. — Я знаю, — он подмигивает ей, а потом улыбается искренне, с нежностью. — Да ладно тебе, — он начинает щекотать ее и толкает на кровать. Они чуть не опрокидывают поднос с едой и напитками. Полотенце на ней распахивается. Ее грудь быстро вздымается от смеха. — Пожалуйста, прекрати, Драко! — она визжит, пищит и пытается отбиться от него. — Хорошо, хорошо, — он поднимается, уперев руки по сторонам от ее тела. — Срочно одень эту анти секс пижаму, пока я тебя не трахнул. Малфой встает и зажигает несколько ароматизированных свечей с древесными фитилями. — Стащил у Нарциссы, — поясняет он. Комнату наполняет приятный, уютный аромат апельсина, кардамона и шоколада. Гермиона одевается, и они ложатся наконец под одеяло. Печенье оказывается очень вкусным, рассыпчатым и тает во рту. Горячее молоко приятно, совсем немного обжигает язык, согревает горло. Сейчас оно ощущается вкуснее любого алкоголя, любых напитков. Оно какое-то особенное. Этот момент делает его особенным. Они постепенно отключаются в обнимку, под звуки телевизора, безумно уставшие, сытые, довольные и счастливые. Драко и Гермиона так и засыпают с алыми крошками от печенья на темно-изумрудных простынях и одеяле. И в этот момент, это не было признаком того, что они ленивые или неряшливые. Это было признаком одной единственной вещи — они живые. Безмолвное свидетельство того, что они выжили и жизнь продолжалась.