burn

      — Агент Мин, пройдёмте с нами, — салон тигуана заполняет холодный ветер, и Юнги морщится. Легавый без зазрения совести врывается в личное пространство, за что награждается не самым дружелюбным взглядом в свою сторону и полным равнодушием по отношению к просьбе. Хоть и не было ничего странного в том, что его подорвали посреди непроглядной ночи. Повезло, что не спал.       Ночную улицу, освещаемую одним только фонарём, озаряют синие проблесковые маячки служебного автомобиля. Воющая сирена подрывает всех бомжей, спящих на своих картонках. Разящий свет фар направлен в одну точку — на человека, что как олень на дороге застыл и вылупил испуганные глаза на легавых.       Взгляд съезжает с загоревшегося индикатора маслёнки на легавых, которые пытаются оперативно вывалиться из служебки. Юнги сдерживает в себе желание высказать обнаглевшему легавому своё фи, закрыть водительскую дверь обратно и со скрипом шин улизнуть с места преступления. Нужно работать, нет времени на собственные проблемы.       Потрёпанное объявление о заказных убийствах тараканов, клопов и прочей нечисти смотрит на них со входных дверей подъезда. С самого прохода в чувствительное обоняние ударяет едкий запах чего-то сдохшего, дешёвых сигарет и такого же алкоголя. Первое впечатление о здании оправдало себя — внутри всё оказалось таким же обшарпанным и убогим. Искорёженные, местами отсутствующие дверцы почтовых ящиков, облезлая синяя краска и куски отвалившейся штукатурки на подгнивших половицах.       Место преступления — затхлую квартиру — с трудом можно было назвать жилым помещением. В квартире сосредоточились удушающий аромат помойки и ещё более затхлый сладковатый трупный запах. Под ногами хрустнул бегущий в своё укрытие таракан. Юнги, скривившись, машет ногой в воздухе, так, что огромный, размеров с большой палец, таракан отлетает на ближайшую газету.       Если и существовало более убогое место для существования, чем это, Юнги бы не поверил.       С омерзением пнул гору мусора на своём пути. На начищенном ботинке остались разводы от чего-то липкого и смердящего. Типичная полицейская берлога — тут и там разбросаны личные вещи, недопитый кофе, жестянки из-под пива, документы и письменные заметки. На кухне упаковки из-под быстро завариваемой лапши и три чашки с гущей на дне. Юнги пытается вспомнить, нет ли в отделе оперативного реагирования профессора Трелони.       Найти здесь улики, признаки чужого присутствия или что-либо, что бы указывало на смерть от воздействия посторонней силы, на первый взгляд невозможно. Петля, посреди комнаты, которую с трудом можно было назвать спальней, вселяла надежду, что сегодняшний случай — всего лишь самоубийство.       Криминалист неуклюже переворачивает труп задом к верху и достаёт термометр. Жаль не успел увидеть зрелище, как юноша перегибается через окно и выблёвывает жёлчь на спящего под окном бомжа. Мельком Юнги оглядывает новоиспечённого трупа: синевато-фиолетовые пятна, говорящие о недавней смерти, и борозда на шее с кровоизлияниями от давления петли.       — Вы его знали, — не спрашивает, когда возвращается к мертвецу, которого окружили полицейские. Только виснут над душой криминалиста, у которого и без них руки трясутся. Он вытирает тампоном кровь с подбородка жертвы и помещает в пакет.       — Кан Минсок, твой земляк, двадцать три года. Недавно был принят в полицейский департамент, — бормочет угрюмо федерал позади. — Ни жены, ни тем более детей, — кто станет жить в таком гадюшнике с потомством.       — Враждовал с кем-то или нарывался?       — Ты уверен, что это убийство?       — А что, труп способен слезть с петли и доковылять до другой комнаты? — легавый опускает голову. — Над нами просто смеются.       Руки криминалиста трясутся, когда он проделывает очередную из манипуляций с трупом. Смотреть на это жалко.       — Как к нему относились коллеги?       — Хороший парень был, никому зла не желал. Зелёный ещё, но ты и сам знаешь, какие они, рядовые, — воодушевлённые своей работой. Каждый из них приходит в правоохранительные органы полные надежды и чувства справедливости. Так будто эти сырые борцы за свободу и честь штатов в состоянии повлиять на беззаконность. Из них можно слепить что угодно, но те остаются уверены в том, что в состоянии хоть что-то изменить. Все присутствующие знают, что каждый из них ходит под руку со старухой с косой и верят, что не настигнет. Кого угодно, кроме них. Юнги был таким же, пока старуха не пригляделась к нему.       — Пришлёте результаты экспертизы, как только закончат.       Всё, что он мог здесь увидеть, уже увидел. Брать ли во внимание его выводы, решать не ему, а дядькам посерьёзнее. Юнги разворачивается ко входной двери, всячески минуя груды хлама и мусора. Тоненький голосок криминалиста заставляет что-то внутри похолодеть, а разум — резко соображать в четыре утра.       — Извините… у него отрезан язык, — юноша оглядывает всех присутствующих по очереди, показательно светит в раскрытый рот жертвы. Заикается, смотрит своими испуганными глазищами.       Юнги проклинает тот момент, когда молодой криминалист подал голос и он, растолкав сонных и неповоротливых легавых, самостоятельно заглядывает в рот трупа, который принесёт ему больше проблем, чем ожидалось. Все залито кровью и луч фонаря наконец даёт увидеть искалеченный язык — вернее то, что от него осталось. Давненько ему не встречалось таких индивидуумов, предпочитающих средневековые методы убийства.       Агент откидывает от себя подбородок мертвеца, шея Минсока неестественно изгибается с ощутимым треском свёрнутых костей. Придётся попотеть, чтобы самому в петлю не кануть раньше времени.

***

      Легавые, собрав всю доступную информацию, уносят свои задницы с места происшествия, а Мин находит укромный уголок, свободный от бродяг и вытягивает сигарету из помятой пачки. С утра все жильцы дома и соседи начнут шептаться о смерти молодого легавого. Осталось только надеяться, что возможные свидетели порадуют их своим присутствием в офисе.       Хотя райончик явно подходящий для того, чтобы тут сдохла не одна тварь. И запашок соответствующий — поссать можно, где душе угодно.       Юнги вытягивает тонкую сигарету из пачки, чиркает колёсиком зажигалки раз, второй, третий.       — Сука!       Швыряет зажигалку на другую сторону улицы и так и стоит с сигаретой, зажатой между зубов. Сбоку вырастает чья-то рука и любезно поджигает кончик сигареты. Ну и кто это такой смелый нарисовался, чтобы подходить к копу посреди ночи?       Увидеть здесь человека разумного, знающего, что такое душ, унитаз и дезодорант было неожиданно. Несмотря на то, что странный пацан находился на расстоянии вытянутой руки, ярким представителем курящих травку он не казался.       Юнги кивает в благодарность и наконец делает первую глубокую затяжку. Желаемого облегчения не наступает, но по крайней мере вонь табака перекрывает смесь запаха трупа и ссанины от униформы.       — Мальборо? — дедуктивные навыки пацана поражают. — Я вот всякие фруктовые вонючки парю. — Юнги не уверен, что это именно та информация, в которой он нуждался. Он даже близко не образец дружелюбия, чтобы к нему подходили непроглядной ночью, да ещё и диалог начинали.       Неназванный предлагает затянуться и Юнги сразу же морщится от приторно-сладкого вкуса малины.       — Хуйня.       Легавый докуривает дотлевающую сигарету и притаптывает её носком ботинка. В пачке осталось всего две, придётся с трудом растянуть их до утра.

***

      — Что за фрукт? — Юнги вертит в руках несколько скреплённых бумажек со всей информацией на гостя и разглядывает фотографию. Новый день не отличить от прошлого, дерьмо все не кончается, мало того, ещё и прибавляется. Приходится вертеться возле трупов и их последствий.       Такое не самое ожидаемое последствие сейчас ожидает своего допроса в квадратной, узкой комнатушке. До чесотки хочется покончить со всем этим как можно быстрее, но никто счастлив впопыхах закрытому делу не будет, поэтому хотелки отходят на последний план.       — Прочитай в досье, — с угла листа на него смотрит симпатичный легавый азиатской национальности. Мягкие черты лица и присутствующая слабая улыбка, никак не наталкивают на мысли о том, что этот офисный планктон так изощрённо покончил со своим коллегой. Обычно такие как он не марают руки в крови или дерьме, их призвание — копаться в бумажках и отчётах до конца своей жизни.       Не пыльно, стабильно, хоть и быстро надоедает.       — А вкратце?       — Хорошие отношения с коллегами и начальством. Дела у него шли не слишком хорошо. За последний месяц, несколько с трудом раскрытых дел.       — Человек не виновен, пока мы не докажем обратное, — если бы можно было обвинить всех людей в этом мире, за его непреклонную жестокую судьбу, за бессонные ночи, за кошмары, что являются наяву, он бы несомненно сократил численность населения Земли.       — Ты сам-то в это веришь?       — Нет, — какая ирония, что основного правила, яростно впихиваемого в их головы, никто не придерживается. Служить закону и защищать государство, клятва, которую давал каждый из них — пустой звук и никак иначе. Он скручивает несколько листков в трубку и нервно хлопает по своему бедру с прикреплённой кобурой. Было намного спокойнее, копаться с утра до ночи в бесконечных, кривых и косых отчётах подчинённых.       — Ты не думаешь, что легавому проще всего совершить подобное преступление? Он мог бы даже подделать почерк уже отсидевшего человека.       — Интересно, сумел бы человек, работающий в минус совершить подобное тому, с чем обычно имеет дело? Вряд ли, если уж он сейчас сидит и ожидает своего допроса.       Детектив полиции, неуничтожаемая стабильность на почитаемой должности. Пусть он сейчас и на грани увольнения, будет прискорбно, если удастся доказать виновность в громком происшествии. «Сотрудник полицейского департамента задушил и искалечил своего коллегу», прекрасный заголовок для газет. Пустить премерзкий, как они это умеют, слух и гиены со СМИ поспешат откусить лакомый кусочек.       — Как думаешь, ему не странно сидеть в допросной с другой стороны стола? — входят в небольшую комнатушку для наблюдения за происходящим.        Сотрудник полицейского департамента даже не смотрит в сторону знаменитого «плохого» зеркала, хотя точно знает, откуда за ним наблюдают. — Тебе ли не знать, Мин?       — Снимите с него наручники, — детектив сидит смирно, не разглядывает скудный интерьер, как любят это делать допрашиваемые. Нервозность выдают только большие пальцы, бегающие по кругу.       — Не забывайся, он возможно грохнул одного из наших.       — У него было с собой огнестрельное оружие или колюще-режущие предметы?       — Нет…       — Снимите наручники. Немедленно. Он пока не арестован, — Винсент досадно поджимает губы. С места не двигается, действует на и так шаткие нервы: — Оглох? Выполнять.       Обезьяна инспектор за их спинами марширует на выход, а им остаётся наблюдать, как младший по должности вставляет ключ в механизм и через секунду наручники щёлкают.       Сгорбленная спина со светоотражающей надписью выравнивается, легавый трёт покрасневшие кисти рук и снова укладывает их на стол. Детектив резко подводит опущенную голову, стоит тяжёлой двери громко хлопнуть. Агент терпеливо ждёт, пока сотрудник полиции вскользь изучит его нагрудный жетон и задержится на лице, на несколько лишних секунд.       Примечательно, что большинство коллег, которым он никогда не встречался, узнают его только по шраму. Юнги кривится: этот смотрит, будто никогда не видел искалеченного тела или глубоких шрамов, которые обычно встретишь на руках, обнажённых частях тела, везде, кроме лица.       — Чон Хосок, детектив департамента полиции Чикаго, штат Иллинойс, тридцать один год, все верно? — отработанной фразой отчеканивает Юнги, разравнивая личное дело перед собой. Хосок кивает и негромко выдаёт:       — Могу узнать, кто меня допрашивает? — тихо интересуется допрашиваемый, так будто решил познакомиться со случайным, заинтересовавшим его лицом. Допрос — громко сказано, вряд ли они задержатся тут надолго.       — Мин Юнги, агент Федерального бюро расследований. Осведомлены в чем подозреваетесь? Осознаете свои права и обязанности?       — Осознаю, и адвокат мне не нужен, — кто бы сомневался. — Могу начать?       — Да, — не по протоколу, чтобы подозреваемый сам все выложил как на ладони. Обычно предлагаются клещи, чтобы вытащить из человека хоть какую-то дополнительную информацию. Юнги почти слышит, как коллега за стеклом только что скрипнул прокуренными, жёлтыми зубами.       — Мы работали вместе три месяца, не скажу, что близко сдружились. Жили себе да не тужили, как говорится. Даже не выпивали ни разу, представляете? — детектив испускает смешок, но не встречается с ответной реакцией вечно недовольного и кислого агента. Хосок быстро берет себя в руки и прочищает горло: — Я покинул его квартиру, по-моему, в одиннадцать. Да, метро ещё ходило. Я забрал у него отчёт о недавнем преступлении, и сразу поехал домой.       Соседи усопшего все ещё не порадовали их своим присутствием, возможно кто-то из них видел, как легавый азиат покидал квартиру Минсока в заявленные одиннадцать часов. Ощущение прилипшего к подошве дерьма, которое никак не отмоешь, растёт.       Они не имеют права полноценно подозревать Хосока, как бы того ни хотелось.       Радовало, что все может измениться после бесед с возможными свидетелями. Схема, к счастью, знакомая им всем, проста как дважды два — обвинить невиновного и дело с концами.       — Неужели отчёт не мог подождать до завтра?       — Вы уже знаете, что дела у меня идут не очень, — Хосок поджимает губы. Ему так очевидно не легко упоминать «успехи» в карьере, что Юнги почти его жаль. — Чёрная полоса, все из рук валится, недавно обворовали бабушку, мы и то едва нашли её вещи. Мне нужен был этот отчёт, чтобы подготовить доклад для шефа. Я удивлён, как он меня не выпер, после четвёртого провального дела, — для детектива с такой репутацией, даже самое непыльное дело, может играть важную роль для роста в глазах начальства. Хосоку повезло, что убийствами легавых и федеральных агентов занимаются такие, как он, а не такие, как детектив.       — Кто-то может подтвердить, когда вы пришли домой?       — Моя собака? — Юнги скептично приподнимает бровь, детектив сразу же спешит исправиться. — Ладно, я думаю моя соседка могла бы, я зашёл к ней в пол двенадцатого. У неё недавно умер муж от рака, а мы довольно близки, и я посчитал необходимым немного её утешить…       Всем известно, какие способы утешения обычно используют в таких случаях. С кем спит детектив полиции и где, мало его интересует, в отличие от хотя бы приблизительного времени, когда Хосок навестил соседку. Юнги мысленно отмечает —нужно пригласить одинокую дамочку на беседу.       — Вы не подумайте, я с ней не спал, — вдруг спохватился Хосок, немного поддаваясь вперёд. — Я так-то гей, поэтому нет.       — Успокойтесь, — таких деталей агент никак не ожидал, видимо, напряжение детектива переросло в раскрепощение.       Детектив сдавленно икает, вылупив на него огромные глазища. Ещё один, с языком без костей. Агент косится в сторону плохого зеркала и задаёт ещё несколько дежурных вопросов, наводящих на дополнительную информацию, насчёт усопшего. Отчаянных мать и отца Минсока он даже слушать не пожелает.       — Вы были осведомлены, что Минсок принимает незаконные наркотические вещества?       — Нет. Он мотал какие-то самокрутки, но я был уверен, что это обычный табак, — кокаин, который изъяли в склад вещевых доказательств явно затруднительно скрутить в косяк из бумаги.       Юнги снова скручивает личное дело в тубус и встаёт. Никакой полезной информации он у Хосока не выведает, а все, что детектив ему наговорил, стоит обмозговать. Продолжать беседу больше нет никакого смысла.       — Вы свободны, если нам понадобиться дополнительные сведенья мы вызовем Вас, — Хосок пожимает ему руку и кланяется в корейском стиле.       — Конечно. Буду рад помочь.       Юнги не закрывает за собой дверь в допросную и сразу же на выходе встречается со скверным выражением лица напарника. Интересно, что у него с рожей?       — Он свободен, — кидает раздражённо коллеге, который не упускает возможности поймать старшего агента за плечо.       — В смысле? Его нельзя так просто отпускать! Или ты хочешь на ковёр к начальству?       Оба игнорируют присутствие детектива в пустом коридоре.       — У тебя дефицит извилин? На каких основаниях ты собрался его сажать в обезьянник? Ты сам все слышал, — Юнги нервозно вздёргивает рукой перед лицом напарника в сторону допросной. — Алиби у него есть, трахал какую-то вдову, мотива нет, или, может, мы нашли чьи-то следы на Минсоке, а? Может, это был Чон Хосок?       — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берёшь? — Винсент хмурится и ещё больше злит и так не самого счастливого собеседника.       — До тех пор, пока ты в моем подчинении, ты делаешь то, что говорю я, а не кто-то там свыше. И если я говорю, что он свободен, значит ты затыкаешь свой рот и…       Юнги ошалело смотрит на чужую руку, полностью обвившую его спину, а затем на детектива, который коротко приветствует Винсента. Он же кривит губами, как и Юнги, который словно замедленная бомба готовится взорваться. Ещё не хватало, чтобы тупоголовый Винсент подумал, что они близкие приятели.       Винсент тем не менее шумно выдыхает через нос и пробормотав что-то, наконец уносится в противоположную сторону. Юнги собирается выкарабкаться из захвата Хосока, но его планы опережают. Детектив продвигается вдоль пустого помещения и Юнги вынужденно шагает с ним в ногу.       — Вы довольно вспыльчивы, да, агент Мин? — агент никогда ещё не слыл особым терпением и выдержкой и кажется, детектив рискует самостоятельно в этом убедится. Однако, агент продолжает молча идти, кулаки хоть и чешутся, но желания встречаться с гиенами в суде за лёгкие телесные причинённые легавому не хочется никому.       — Кажется, Вам сказано покинуть здание. Или хотите оценить интерьер наших камер?       — А я разве не говорил, что не спал с госпожой Смит? — Хосок пожимает плечами и наконец убирает руку с его плеча.       — Можно на ты? — нельзя. Юнги только собирается открыть рот, как его нагло перебивают. — Минсок не был тем, кто мог бы перейти кому-то дорогу или тем более, покончить с жизнью самоубийством. Да он пил, карьера стоит на месте уже длительное время, пусть мы были не близки, но я уверен, что он не стал бы. Он даже напоминал меня в молодости. Уверен, ты знаешь, о чем я говорю, — конечно, знает. Голос Хосока с каждым предложением становится все тише, чтобы эхо не разнесло их разговоры по всему этажу.       — Он никогда даже не заикался о звезде на погонах, повышении зарплаты, не жаловался, хотя было на что, — все они были такими, но то время вспоминать было трудно и не приносило никакой приятной ностальгии. Хосок же говорил так, будто верит до победного, что не все в этой жизни просрано. Юнги хочет наконец прервать словесный понос детектива, но губы как будто приклеились друг к другу, и он впервые на своей памяти смиренно слушает бред балабола.       Ровно через секунду находит удобную отговорку. Может, получится вытянуть из детектива что-то полезное, раз уж рот у него не затыкается.       — Он не прожил эту жизнь зря. Преступность не уменьшилась, в конце концов, он сам умер от руки убийцы, но по крайней мере он был одним из тех, кто противостоял беззаконию. Новобранцы те люди, на которых стоит равняться.       Только ни к чему хорошему это не приводит. Инспектора, новобранцы либо умирают быстрее всех, либо становится такими же, как он. Минсок умер собачьей смертью и не имеет уже никакого значения за что он боролся. Возможно, в том была его ошибка: слишком настойчиво пытался сразить заразу, которую никакими усилиями не выкорчуешь. Поэтому он не предпринимает ничего, чтобы выкорчевать свою. Было бы куда проще, если бы молодой парнишка оказался простым наркоманом с суицидальными наклонностями.       — Ему отрезали язык, — отрезвлявших слов хватило, чтобы Хосок пришёл в себя и наконец перестал молоть ту чушь, основываясь лишь на том, что дошло грязными слухами.       В этом вся суть внутренних дел и даже идея того, что однажды любимые коллеги прекратят шептаться за спинами, поливать дерьмом за малейшую ошибку, пакостить друг другу, лишь бы поскорее дали повышение, звучит сюрреалистично. Никто не решится заикнуться об этом, ибо поплатится нагретым местом. Ничего не изменится.       — В средневековье язык отрезали балаболам. Могу предположить, что этот таинственный кто-то избавляется от тех, кто мог слишком много услышать или рассказать. Либо он просто псих, которому приносит удовольствие издевательство над людьми, — Минсока могли подвинуть свои же, ни для кого не новость, сколько беззакония гуляет в этих стенах. Юнги вспоминает недавно увиденную картину и кривится так, будто хлебнул отвратительного кофе из автомата на первом этаже.       Они останавливаются на нижнем, главном этаже всего здания, где то и дело снуют агенты, криминалюги с их заключениями экспертиз и легавые.       — Поляжем как Минсок, — коротко высказывает своё мнение. Вряд ли такой человек, как Хосок с ним согласится: длинный монолог наталкивает на мысли об молодых и инициативных, каким Хосок ему представился. Как можно, если первые, кто быстрее всех погибают, это те, которые так отчаянно стремятся к тому абсурдному, чего никогда здесь не было и не будет.       — А что будет, если останутся только те, кому плевать на жизни коллег и гражданских? Преступность не уменьшится, возможно, станет только хуже, но я умру спокойно, если буду знать, что не бездействовал, — взахлёб, будто репетировал дома перед зеркалом и наконец поймал тот момент, когда сможет сказать кому-то эту «величайшую» фразу.       Юнги хочется прыснуть со смеху. Детектив наивен как дитя малое. Не существует таких людей, что готовы бесконечно сражаться невесть за что и Хосок в скором времени отправиться вслед тем зачерствевшим, что годами ранее говорили теми же словами.       И все же, если у него спросят, полез бы детектив Чон Хосок в петлю, он ответил бы «нет».       — С меня снимут подозрения?       — Будем иметь тебя в виду, — нет никаких зацепок, место преступления обрыскали уже дважды, и все что нашли: пакетик с кокаином. Намджун, вертящийся возле трупа как курица наседка, разводит руками — жертва повешена при жизни, подох, когда убийца решил заживо избавить того языка, а следов человека, который помог легавому покончить с тленной жизнью не найдено.       Легавого избили, вырвали язык, инсценировали повешение. Достаточно было взглянуть на ухоженные руки Хосока и сразу же становится ясно: этими ручками он явно никого не избивал ночами ранее.       — У вас кроме меня, нет никаких вариантов, даже предположений, — подловил. — Дело закроют.       — Если есть какие-то предположения, говори.       — Нет, — Хосок пристально смотрит и не нужно долго гадать, о чем он так усердно думает и о чем так сильно хочет спросить. Появляется несносное желание развернуться, а ещё лучше провалиться под землю. — Шрам после задания?       — В телеке увидел?       — Нет, я хорошо помню тот день, когда начали распространяться слухи. Чтобы агент ФБР, пусть ещё только инспектор, мог совершить такое тяжкое преступление? Не замечаешь параллель?       — Нет, — она очевидна. Молодому агенту не повезло оказаться не в том месте и не в то время, за что поплатился репутацией и своим лицом. Чего Хосоку стоило зайти за отчётом к погибшему? Как минимум допроса во внушительном здании федерального бюро. А если убийца?       Если виновность Хосока каким-то образом докажут, ему можно будет попрощаться с полицией и все его воодушевлённые речи стихнут вмиг.       Добиваться прежнего уважения Юнги приходилось через одиночную камеру в следственном изоляторе, с помощью радикальных мер и применения табельного оружия. Юнги предпочёл бы не вспоминать события трёхлетней давности, но заявившийся из ниоткуда детектив-недоучка решил, что имеет полное право разбередить гниющие раны.       — Меня обвиняют в том, чего я не совершал, как и тебя несколько лет назад. Дела в гору не идут. Уверен тебе до чёртиков хочется посадить меня и избавиться от мороки.       — Кого сажать? Детектива с маникюром? — даже шеф бы прыснул со смеху и отправил восвояси.       — Похороны Минсока завтра, — повседневно уведомляет детектив. Как будто агенту недостаточно полученной нервотрёпки, чтобы ко всему ещё и заявится на похороны и держать непроницательное лицо при присутствующих. Слуга закона и спокойствия среди гражданских, чтоб их.       Детектив отдаляется и наконец его фигура, провожаемая взглядом Юнги, прячется в старом корытце, которое с трудом можно назвать автомобилем. Даже не сразу заводится, как бы упорно Хосок не прокручивал ключ в зажигании. Нет бы вызвать эвакуатор и сгрузить эту груду бесполезного металла на свалку. Агента прорывает на смешок и вскоре он возвращается к работе, оставляя Хосока копаться под капотом.

***

      Отвратительный кофе с раннего утра оставляет горький осадок, наряду с прикуренной сигаретой. Досадно притаптывает смердящий окурок ногой, чтобы после пнуть его с балкона вниз на клумбы соседок. Пачка красных Мальборо снова заканчивалась, и та также летит в мусорку. В окнах напротив горело, старику Мэтью не спалось.       Завидно, ибо дед всегда выглядит бодрым, для того, кто не спит ночами и распивает чаи с соседками днями. Иногда он играет в карты с такими же дедушками, пропустив по стопке. На удивление, никогда не буянит под подъездом, где спит доблестный легавый и щедро делится сигаретами.       Взгляд возвращается к светящемуся ноутбуку за обеденным столом. Геморройный Кан Минсок, на чьи похороны он сегодня приглашён, крепко засел в голове. Обвинить детектива в убийстве не получится — беседы с шефом полиции и дамочкой, с которой детектив спал, так ничего и не дали.       Полковник пыхтел, усы смешно топорщились, когда он упоминал успехи Хосока в работе, но личных претензий к нему не было. Та же самая история с госпожой Смит: посеревшая и убитая горем вдова, поделилась, что в двенадцать вечера Хосок позвонил ей в дверь и они душевно посидели у неё на кухне.       Квартира опечатана, родители Минсока вскоре должны приехать и как никто будут добиваться того, чтобы убийцу нашли.       Ощущение, будто он мартышка в зоопарке, окружённый орущими детьми. Дело вышло на первый план, не каждый день у них изощрённо избавляются от легавых.       Затягивать нельзя, никто не будет доволен его медлительностью, особенно начальство, когда убитые горем родители Минсока с пеной изо рта будут требовать, чтобы заведённое дело раскрыли как можно скорее.       Чикаго ночью выглядел ещё отвратительнее, чем обычно. Юнги яростно трёт лицо ладонями, вцепившись пальцами в сальные волосы. И правда удивительно, как Хосока ещё не заставили подписать отставку по собственному, с его то успехами.       Изо рта воняет смесью смолы и кофе, и он возвращается к ноутбуку, после вбивая в поисковик недавнее закрытое дело Хосока. Нужно работать, все равно права на крепкий длинный сон он не имеет.

***

      Ему по-большому счету плевать кто умер или погиб смертью храбрых, если бы сейчас в погребальную яму не опускали того, кто прибавил к его жизни мигрень и проблем.       Священник долго и нудно зачитывает псалмы, а в ушах отдаёт звоном от холостых выстрелов из автоматов. Юнги тщетно пытается абстрагироваться от того, как заливается слезами мать Минсока и отец в тихой истерике склонил голову над землёй.       Детектив, как и ещё несколько его сослуживцев в парадной форме полиции берут в руки лопаты. Спрятаться бы, от каждого стука сырой земли о гроб, в тёмном чулане с закрытыми ушами. Загнанное дыхание полицаев, ничуть не улучшает ситуацию, агент жмурится от нескончаемых ударов.       — Решил напоследок почтить храбрых павших? — вернее тех, кому не повезло погибнуть собачьей смертью. Гребаный псих, которому так не понравился молодой и инициативный полицейский, заживо избавил того от языка. Намджун, проводивший экспертизу ясно дал понять, что добавить ему больше нечего. Патологоанатом ничем не может помочь, а Юнги хочется удариться головой об стену от резко свалившейся на него увеличившейся в стократ ответственности.       — Да, — кривит душой за зря, Хосок сразу распознает его сквернословие. — Много людей.       — Как я и говорил, Минсок был дружелюбным человеком, многим симпатизировал, даже шефу.       — Подлизы никому не нравятся, — агент выдыхает, не в его стиле спрашивать подсказку, но Хосок может дать ценные сведения, насчёт милых коллег и их взаимоотношений с Минсоком. — Есть подозрения?       — Ли Кихун, — Хосок кивает на азиата возле столпившихся легавых. — Они что-то не поделили ещё в академии, кажется, девушку, — мало ли что в голове у этих нарванных ребят. Убийство на почве ревности? Им не впервой иметь дело с такими психопатами. — Вряд ли, слишком тупой для убийцы.       — Делает такие же успехи?       Юнги вспоминается Винсент. Как только приняли в такое серьёзное учреждение, характер у него похлеще нарванных инспекторов, которые только для принеси-подай и годятся. Но если опустить его язык без костей, Винсент на удивление справлялся не из рук вон плохо.       Из Хосока выходит задушенный смешок, но он быстро берет себя в руки, когда присутствующие начали оглядываться. Они замолкают на то время, пока священник полностью не выскажется и люди не начнут разбегаться. Занятное времяпровождение, но лучше бы потратил столь драгоценное время на то, чтобы найти виновных, а не занимался тут чепухой.       Юнги без труда узнает старый Ситроен Хосока, к которому он уверенно марширует. Надо же эта упрямая груда металла все-таки завелась. Юнги садится в новенькую немку фольксваген, заводит, но трогаться не спешит. Кондиционер быстро нагревает воздух в автомобиле и Юнги подставляет окоченевшие руки к обдуву.       Старое корыто Хосока снова не заводится, Хосок заметив его наблюдение, вытягивает руку со средним пальцем. Как мило. Агента пробивает на кривую усмешку, больше похожую на оскал, когда крышка капота со страшным скрежетом поднимается. Кажется, она сейчас соскользнёт с амортизатора и хлопнет детектива по хребту. Юнги начинает как никогда ценить своё комфортное средство для передвижения.       На то, как Хосок в очередной раз пытается завести свою ласточку становится больно смотреть и он, скрипнув зубами и сердцем неспешным шагом приближается к Ситроену. Кузов начинает ржаветь на местах соединения, а внутренности капота, кажется, застали вымирание динозавров. Хосок пыхтит и чертыхается под нос, руки все в пыли, вероятно, он сейчас целиком залезет под капот от своего усердия.       — Что на этот раз?       Хосок от неожиданности ударяется головой о крышку и шипит, крышка же чуть не сваливается с опоры полностью. — Кажется, аккумулятор сел или топливный насос полетел или…       Юнги обводит корыто прискорбным взглядом. У Хосока что, гора времени, раз у него находится время понянчиться с этой грудой металла?       — Пошли, детектив, — прячет руки в карманы куртки и куксится, в надежде хоть немного спрятаться от сносящего голову ветра. — Вряд ли твоё корыто заведётся, — хватит с него. Агент разворачивается и спешит спрятаться в своём авто.        Дважды предлагать не будет.       — С чего бы это?       — Надо же иногда проявлять милосердие по отношению к коллеге по несчастью. Раз уж у тебя нет денег на корыто поновее, — кнопка зажигания заставляет обдув заработать на полную катушку и Юнги быстро подкручивает температуру на климат контроле. — Подброшу к департаменту, дальше сам.       Кидает перед тем, как тронуться и наконец оставить кладбище далеко позади. Мельком Юнги кидает взгляд на Хосока, надувшегося как хомяк. Неужто будет молчать?       — Как идёт дело? — ну вот и закончились мирные мгновения тишины.       — Я не трепло, — не шибко то и хочется потом слушать бред коллег за спинами.       — А выглядишь так, будто тебе не помешало бы пропустить стопку, — как будто детектив выглядит лучше. Последующий же вопрос заставляет сжать баранку обеими руками. — Тогда расскажи откуда шрам?       — Плохо дело, — будет он тут распинаться перед каким-то детективом-недоучкой. Больше никогда у него не повернётся язык говорить о том, кто и что послужило причиной его искалеченного лица. — Мы топчемся на одном месте.       — Надо же, и как так? — на этот раз без скрытой издёвки. Детектив натурально издевается над ним.       — Тебе ли это говорить? Паршивее детектива не видел.       — Перешерстил?       — Ты нет?       — Мин Юнги, тридцать один год, до пяти лет рос в Тэгу, работаешь в ФБР больше семи лет, все верно?       — И это все? Плохой из тебя детектив, если не нашёл ответы на интересующие вопросы. Как тебя вообще занесло в правоохранительные органы?       — Подловил. Я вырос в семье не самых законопослушных родителей и мне всегда нравились фильмы про полицейских, — Юнги прыскает со смеху. Насколько сильно он разочаровался, когда почувствовал себя в шкуре копа, от которого все всегда требуют.       — Неужели засудил родителей?       — Неужели такой смекалистый агент не разузнал все сам?       — Неужели кто-то сейчас пешком пойдёт откачивать своё дряхлое корыто?       — Она не дряхлое корыто, — Хосок смешно хмурится.       — Тогда что? Иначе чем ржавой грудой металла и запчастей я назвать её не могу.       — Может хватит обзывать мою машину?       От звука входящего звонка оба слегка подскакивают на сиденьях. Юнги не сдерживается, закатывает глаза. Чего надо снова этому Винсенту, особенно в его выходной. Не в состоянии разобраться в документации, которую сам же разбросал? Или не может выбрать, что съесть на обед? Тем не менее Юнги тыкает на зелёную трубку, пока тигуан медленно катится в сторону центра.       — Плохие новости, Юнги, — как будто у них бывают хорошие. — Быстро дуй на адрес, который я тебе скинул, — в верхней части экрана выскакивает пришедшее сообщение, и Хосок по-хозяйски тыкает на него. Юнги подбирается на месте: — Мы вляпались в серийные убийства.       Юнги бьёт по тормозам, наверняка ухудшает дорожную обстановку и неровно скатывается к крайней правой, где по идее останавливаться нельзя. Плевать на тех бедолаг, которые поносят его последними словами. Хосок педантично тыкает на кнопку аварийки.       — Что ты сказал?!       — Юнги он был повешен и у него…эм, вырваны глазные яблоки, — вряд ли случилось глупое совпадение, с одинаковым исходом. Юнги сбрасывает звонок раздражённо и ещё сидит минуту в тишине.       Мало ему одного Минсока. Какое счастье, ещё одного искалечили и убили. Юнги скашивает взгляд на Хосока, который в нервозности жуёт губы. По крайней мере он уж точно не виновен. А если сообщники, чтобы отвести от себя подозрения? Юнги хочется со всей силы приложиться головой по рулю. Но он снова заводит автомобиль и движется по намеченной. Для начала нужно избавиться от багажа.       Как только на фоне показывается здание Федерального Бюро Юнги тормозит и смотрит на Хосока. Конечно, ни одна его извилина не сомневалась в том, что детектив будет недоволен тем, что он решил выкинуть его здесь.       — Иди, сиди там и не рыпайся. Понадобятся твои сведения.       — Что значит иди? — встрепенулся детектив.       — То и значит. Мне не нужен детектив-недоучка, который будет мешаться под ногами, — голос срывается на последних словах. Нервы сдают, и он не в состоянии сдержать повышенного тона.       — Убили моего человека, и у меня есть возможность провести обыск на месте, так почему нет, — опять Хосок вылупился на него этими огромными глазами, будто он здесь чепуху какую-то несёт, а не пытается делать свою работу.       Юнги громко выдыхает через нос и впихивает между губ сигарету. Так и хочется притушить её о детектива, чтобы он наконец заткнул свой рот.       — Это не даёт тебе право перечить моим указаниям.       — Прости? — сдавленно восклицает и на этом моменте, Юнги как будто осенило. — Я не твой подчинённый, а помощь тебе, очевидно, понадобится.       — Хочешь раскрыть громкое дело, — звезды на погонах добиваются либо обманом, либо прыжком в жерло вулкана. Стоило догадаться раньше, что детектив не божий одуванчик с амбициями барана. — Подняться в глазах начальства, ну, конечно.       — Я хочу попытаться, если дело оставят не закрытым, я по крайней мере буду знать, что не сидел сложа руки, когда наших людей калечит какой-то психованный ублюдок.       Юнги выбрасывает окурок в окно и нервозно заводит машину. С Хосоком спорить невозможно. Он будет доказывать свою правоту до самого конца и останется при своём убеждении, что способен хоть чем-то помочь в их ситуации. Что ж, если ему так хочется, пусть делает, что хочет, только все его потуги изначально обречены на провал.       — У нас разные ценности, ты здесь, потому что другого выбора нет, тебе плевать на Минсока и этого бедолагу, — а разве бывает по-другому? Кажется, доказательство тому, что бывает сидит возле него. Зачем он служит в полиции, если не способен раскрыть простое дело и толку от него никакого. Ответ оказывается на поверхности.       — Просто закрой свой рот.       Но принимать его он не желает. Ощущение, будто его сравнивают с немощным человеком, который не хочет и не принимает помощи. Шрам болезненно зудит, кажется, на Чикаго надвигается буря.

***

      Юнги позволяет себе скривиться от представшей картины висящего на петле трупа. Выходной явно не стоил того, чтобы лицезреть искалеченного мальчугана, пусть и в более симпатичном месте обитания, в один миг ставшем местом преступления.       — Снимайте его.       Быдломасса, именуемая полицейскими, по приказу зашевелилась. Кругом столпились, что, как и всегда мешало сосредоточению на том, ради чего они все тут собрались. Но даже тупоголовые обезьяны ничто, по сравнению с раздражающим мельтешением Хосока, за которым наблюдает краем глаза.       Детектив, тот, который получасом ранее бил в грудь, громко и храбро орал ему в лицо, на что готов, ради повышения. И что он имеет сейчас — детектива, который вместо того, чтобы хотя бы создать видимость труда, предпочёл трепать языком с коллегами.       — Знаешь его?       Существование Хосока приносило ему столько же головной боли, сколько и оказавшиеся серийными убийства.       — Помнишь того мальца, которого перевели из Миннесоты?       За жалкими попытками легавых снять труп с петли, и не изуродовать ещё больше, уже становится больно наблюдать. Все лицо парня залито бурой кровью из глазниц. Помер от того, что заживо вырвали глаза, тут и слепой догадается. Что такой, как он, не знающий как устроен тесный мир правоохранительных органов, не имеющий грязного белья в шкафу, наполненный нерушимой верой в полковника, и в то, что он — святой, мог такого увидеть?       Голова начинает трещать — уже вторая жертва за такой короткий срок, а у него все ещё нет абсолютно никаких идей, зацепок, улик, хоть чего-нибудь. Неровен тот час, когда встанет на ковёр к начальству, с разведёнными руками.       Быстро обходит помещение, в котором, судя по всему, было осуществлено убийство с особой жестокостью и выходит на захламлённый балкон, проветрить голову и оставить под носом вонь табака и смолы. Пусть детектив почувствует себя в его шкуре, может, ума наберётся и прекратит молоть чушь.       — У тебя на лице написано, что ты чем-то недоволен, — поразительная дедукция. Скашивает взгляд с серого Чикаго, на детектива. Хосок тихо захлопывает дверь, так, чтобы ни дым, ни разговоры не донеслись до коллег.       — Я просил тебя не мешаться у меня под ногами, а ты вставляешь мне палки в колеса, — великодушно предлагать перчатки, чтобы наконец начал работать, предлагать не будет, как и пережёвывать ему истину сего мира и надеяться на то, что схавает. Ещё никогда агент не слыл таким терпением, которое смогло бы выдержать Хосока.       — Моя работа увидеть, что надо и собрать картину воедино, — фильмы и сериалы про их невъебически крутую работу, ещё никому не шли на пользу.       — Может, именно поэтому у тебя карьера по наклонной пошла.       Юнги стягивает перчатки с рук и бросает Хосоку:       — И к нашей радости, делами об убийствах служащих занимаешься не ты.       Расщедриться? Что вы не смешите. Позволить Хосоку осмотреть жилье, сделать выводы, значит неминуемое появление проблем уже у него. Все было бы куда проще, будь именно Хосок конченным психом, который заживо калечит копов. Детектив, к сожалению, не выглядит глубоко обиженным. Привык или сам осознает своё ничтожное положение?       — Что, детектив, никогда не рыскал по квартире? Самое время начать.       Минует Хосока, специально стукнув плечом и возвращается к работе.       Испоганенное настроение пробивает очередное днище. Криминалюга все ещё не пожаловал к общему веселью, а его окружили одни идиоты, да бездельники. Терпение обрывается на легавых. Они, будто — поганые молокососы, которые ржут со слова многочлен, а не сраные бдители правопорядка.       — Что встали, бляди? Вон отсюда, либо хотя бы сделайте вид, что работаете! — те же вылупились, как бараны на новые ворота. Агент смахивает упавшие на лицо волосы и взметает рукой в сторону двери. — Я сказал, вон отсюда!       Конечно, никто не ушёл, всем в этом сраном мире дорого нагретое место между яиц шефа, если повезёт — подохнут в глубокой старости в отставке. Служба — бесконечный вынос мозга, ограниченная свобода, ни семьи, ни друзей — не имеешь права на такие привилегии. Отставка — только когда большие дядьки захотят, совсем не ты. На желания, требования, на то, что не помешало бы проведать психиатра — плевать, как им, так и тебе.       Пора выдохнуть, не терзаться тем, что не под силу изменить ни ему, ни детективу, как бы он не, пытался вылезти из кандалов, что сам же на себя надел. В конце концов, он не из тех, кому только зарплату, больничные, да отпуска давай, а потому приседает возле трупа. Неудержимая злость, сменяется холодной яростью, в попытке сосредоточиться на том, какие же ещё сюрпризы на трупе им оставил псих.       Думается Юнги, то придурков заткнуть нельзя, посадить на сутки в обезьянник на перевоспитание тем более, то ни слова из них не выдавишь!       — Да говори уже!       Детектив бледный, как моль и он уже собирается самостоятельно проверить, что там за насекомое он увидел, как Хосок решает открыть рот. И либо это детектив просто смеётся над ним, либо все та же хихикающая подруга с косой из-за угла.       — Здесь детонатор на удалённом управлении, — быстро выпаливает Хосок и с перепугу вдруг берет себя в руки и раздаёт указания легавым. — Вызывайте сапёров и оповестите жильцов, чтобы немедленно покинули здание.       На негнущихся ногах Юнги подлетает к детективу, накрахмаленный китель, с всеми рюшечками и аксельбантом скрипит в сжатом кулаке, а брови детектива комично взлетают.       — Какого хрена ты взялся командовать?!       Кажется, детектив колеблется между тем, чтобы взять его за плечи и хорошенько встряхнуть и тем, чтобы украсить лицо агента несколькими фингалами. Он был бы даже не против схлопотать отрезвляющую пощёчину.       — Хочешь собирать свои мозги по полу, флаг тебе в руки, — детектив с трудом отдирает его руку от кителя и с нажимом давит на кисть. — Я вот не хочу закончить свою карьеру таким идиотским способом. И ты тоже.       Лучше бы он… что? Помер бы тут, его мозги разукрасили белоснежные стены красными разводами и каплями растекающимися и превращающимися в кошмары наяву, что видел каждый день. Только при условии, что его зарежут. От него бы не осталось ничего, как от тех бедолаг, после взрыва тринадцатого сентября. Они бы отправили людей на поиски остатков, а потом преподнесли бы матери, чтобы та похоронила его ногу или руку. Может быть, приписали бы посмертно героя.       Что там кричит Хосок?       Это не его работа, он должен был приехать и уехать. Струсить бы сейчас, убежать, насколько плохо бы это не выглядело — он всего лишь пытается делать свою работу.       Предубедить множества потерь. Хосок переступает ступени, через одну, дергано стучит и звонит в каждую дверь. Кто-то включил пожарную сигнализацию или это с улицы?       Слова перестают иметь хоть какое-то значение.       Испуганные голоса мамаш и крикливые детей, погружают его под воду, в нирвану, если хотите, в которой только они и существуют. Он, всеобщая паника и дети, старающиеся забрать с собой любимую игрушку. Хоть бы они все заткнулись хоть на короткое мгновение, оставили в тишине. Хотелось бы ему закрыть глаза и оказаться хоть где-нибудь за тридевять земель, лишь бы там в зачарованном царстве не вести за собой дело и не идти за Хосоком.       Перегибается через перила и отшатывается, как от огня. Слегка поднажать и он бы свалился туда, откуда долетают чужие указания. Осесть бы сейчас на холодную ступень, может хоть так он избавится от них всех.       — Пожалуйста, следуйте к выходу и ждите дальнейших указаний, — громко выдаёт Хосок, так чтобы точно все услышали. Головная боль вызывает приступ тошноты. Как же достало.       Пойти за Хосоком дальше, значит непременно разбить себе голову о бетонные ступени. Глаза отказываются работать, как надо, судорожное моргание не спасает, ничего не помогает. Потерпи ещё немного, ребёнок на улице перестанет реветь и все сменится тишиной.       — Хосок. Выведи меня на улицу, — шипит сквозь зубы вслед детективу.       — Ч-то?       — Просто заткнись и пошли, — цепляется за перила, дабы не скатится вниз по лестнице. — Сапёры и спасатели уже приехали.       Детектив затыкается, лишь кидает что-то идущему наверх коллеге. Юнги совершенно перестаёт понимать, что происходит, когда неподвластная конечность ложится за плечо детектива и придерживаемый за бок Хосоком, спускается по расплывающейся перед глазами лестнице.       — Ты сейчас свалишься на землю, — лестница бесконечная, нереалистичная, но вот Хосок движущийся под боком вполне себе реальный и желание сбежать обостряется. Пытается — тщетно, никакого контроля над своим телом он не имеет, за что расплачивается опять. Хосок подхватывает крепче и по пальцу, как прицепившегося к свитеру кота, отдирает его руку от перил. — Что с тобой?       — Заткнись, детектив.       На улице ничуть не лучше, голосов не сосчитать и все звучат как панический испуг в его голове. Воет сирена, дети кричат и пищат, каждый считает необходимым подойти к легавому, спросить, когда они попадут домой и попадут ли вообще. Он бы сделал все, чтобы заткнуть их всех и в первую очередь себя.       — Такое уже случалось, не правда ли, Юнги?       Каким он сейчас выглядит в глазах детектива, подопечных, что бегают как в жопу ужаленные. Наверняка таким же, каким он представляется себе. С какой стати он решил, что лучше детектива?       Он не смотрит на Хосока, не отвечает на пронзительный взгляд. Затылком чувствует тошнотворную жалость во взгляде детектива. Юнги оседает на тротуар. Всю его спесь может сбить всего лишь заминированное здание, из которого оперативно выводит оставшихся жильцов спасательная группа и придурковатый детектив, которого в узких кругах обязательно поблагодарят за предусмотрительность и оперативность действий.       Сапёры вовсю пыхтят над спасением здания, а он ничего не может кроме как сидеть на тротуаре и едва сдерживать дрожь, спрятав лицо в ладонях. Жалок, помилования не жди, смирись. За что он борется? Неужто за то, чтобы потом сидеть с опущенной в бессилии головой? Он — дерьмо, прилипшее к подошве шефа.       В голове наступает оглушительная пустота, в которую превратились все его смешанные в комок мысли. Хосок полностью игнорируется вниманием, как и подошедшая третья пара обуви.       — Жертву уже увозят. Полагаю, у нас проблемы, — о чем там толкует Намджун? Ах да, бедолага, который скоро пойдёт под землю, оставив все свои мечты, стремления и цели. Он ещё не мёртв, но жизнь снова напоминает, что она — скучное и унылое существование, которому доставляет удовольствие втаптывать его в грязь.       — Проведи экспертизу как можно быстрее, — подаёт все-таки хриплый голос, встаёт с грязного бордюра и снуёт мимо Намджуна, в сторону собственного припаркованного авто.       — Пошли, детектив, потом искупаешься в лучах славы.       Он не спешит включать радио и заводить двигатель. Хотя стоило бы отъехать хотя бы в другой квартал, подальше от всей этой несносной суматохи. Вместо этого он открывает форточку и прикуривает. Хосок приспускает противоположное окно и прогоняет дым.       — Ты не мог бы курить менее вонючие сигареты?       Сигареты давно перестали помогать ему справляться со стрессом, но привычка никуда не делась. Он не уверен, что существуют или существовали вещи, способные заставить его забыться, хотя бы расслабится.       — Перекрывает смрад трупа.       Глаза все ещё страшно колет, проще будет их выколоть, расколоть череп надвое. Он почти забывает о том, что кто-то сидит рядом и забыл бы, если бы Хосок не подал голос.       — Поделишься сигареткой? — прилетает вдруг. Юнги приходится сделать усилие, чтобы повернуть голову и посмотреть на детектива. Чтобы такой святой человек, как Хосок, хотел сократить свою жизнь как минимум на десять лет? Просто смешно.       — Нет.       — Если ты думаешь, что я не вижу, как тебя трясёт то ты…       — Запихни свою жалость себе в задницу, детектив.       — Только придурок будет тебя жалеть. Ты знал, куда и на что идёшь, — Хосок ненадолго замолкает. — Мог бы хотя бы спасибо сказать.       Конечно, Хосок шутит. Разве он похож на человека способного словами выразить благодарность и возможно даже похвалу за быструю смекалку. Из гортани агента вырывается нервозный смешок, который, впрочем, тут же сходит на нет.       — О да, спасибо, что не дал моим мозгам размазаться по полу. Что ты хочешь от меня?       — Скажи, что с тобой? В тот момент, когда необходимо было действовать, когда на тебе была ответственность за жизни коллег и людей, ты выглядел так, будто сейчас грохнешься в обморок, — если бы он сам знал ответы на все те вопросы, которые его интересуют, жизнь бы явно стала проще. Но так не бывает. Он, коллеги, все его окружающие навечно обречены на поиски ответов.       — Разве ты сам не говорил, что мне равнодушны те бедняги?       — Говорил.       — Прежде чем спасать кого-то, нужно хотя бы про сохранность своей задницы позаботиться, — пристально следит за тем, как пепел оседает на приборной панели, в попытке собраться с мыслями, что превратились в единую кашу из дерьма. — Я не такой, как ты, детектив, мне нахрен не всралось все это дерьмо, и я бы предпочёл сидеть на жопе ровно и полоть грядки где-нибудь на Флориде, — половину слов он глотает.       — Все хотят жить беззаботно, где-нибудь, где тепло, море и триста солнечных дней в году, — Хосок снимает с себя китель, провонявший потом, пылью, землёй и ещё бог знает, чем и бросает его на задние сиденья. Вот бы кожу с себя снять было также легко.       — Я думал, что ты — тот коп, который уйдёт в отставку только пинками и только перед кончиной.       — Ты не ошибся, — Юнги думается, что даже в отставке, глубокой старости работа его не отпустит. Она будет преследовать его везде, также, как и призраки прошлого, от которых никакими усилиями не избавишься.       — Повторяю. Что ты хочешь от меня?       — Мы могли бы поладить, не будь ты таким…       — Каким «таким»? — не существует ещё тех эпитетов, чтобы полностью выразить то, кем он себя чувствует.       — Сложным.       Тяжело представить себе человека, который не смог бы подружиться с Хосоком. В один момент он никуда не спешит, спокойно треплет языками с коллегами по несчастью, а в другой стремится помочь всем и сразу. Восстановить справедливость? Ещё бы она существовала.       — Что ты задумал?       — Я хочу принимать участие в деле и наказать виновных.       — Ты что это? Собрался перевестись к нам?       — Ничего такого.       — Не бывать такому.       — Я и не спрашивал разрешения, — детектив нестерпим. Как таких людей только земля носит. Агент предпочтёт сдаться — бороться даже с собственными кошмарами становится все труднее, что уж говорить о детективе.       — И все?       — И попробовать узнать, почему ты такой сложный на подъем. Возможно. Совсем чуть-чуть, — Хосок быстро находит своим словам причину, но ни одной он не поверит. — Природное любопытство.       — Мы точно не подружимся.       — Как угодно.       Кто бы Хосоку рассказал, что в молодости голову терял, точно так же, как он, из кожи вон лез, чтобы выкорчевать всю неприязнь, стать героем для людей, обрести прежнее уважение. И насколько нестерпимо ему смотреть на то, как сбываются его мечты в чужих лицах.

***

      Ничто в этом мире не подвластно, даже если поднимешь задницу со стула. Если не посчастливилось быть из тех, кто восседает за огромным столом, ничего не изменится. А как же хочется прочувствовать, потрогать наконец то мнимое, о чем пишут в умных книжках.       Гении говорят: «Только когда человек не живёт прошлым и не убегает в будущее, он обретает свободу». Где же чёткая инструкция, как это недостижимое обрести? Хоть бы кто взял за руку и отвёл туда, где триста солнечных дней в году, туда, где люди не пробуждаются посреди ночи от кошмаров прошлого и не трясутся над своим будущем.       Он бы даже не сопротивлялся, если бы ему сказали, что делать дальше.       Как выжить в мире, где сидишь на бордюре и смотришь из раза в раз, ночь в ночь, как исполняются твои мечты. С годами службы выблядки получают повышение, карьера возвышает над простыми смертными, кому понять не дано, они купаются в лучах всеобщего уважения, пока другие, такие, как он, тонут в реке под оборванным, тоненьким подвесным мостом.       Река — тюрьма, а с другой стороны моста стоят все те, кому посчастливилось не кануть на пожизненное, и только они решают, оставить ли тебя в том шатком положении, которое они именуют везением, ведь работаешь в ФБР, будь горд собой, либо же перерезать тросы и пустить сотрудника ко дну.       Потому что свобода, жизнь, решения, которые принимаешь с течением жизни — в руках высших званий.       Юнги захлопывает ноутбук и остаётся в полной темноте кухни, освещаемой лишь еле заметным светом луны. Горло сжимает в тиски и когда глаза начинает отвратительно по-детски щипать, силой воли заставляет втянуть слезы обратно, вдохнуть побольше воздуха и не позволить себе разреветься.       Те, у кого звезды на погонах и кого восхваляют буквально все в федеральном бюро, точно не плачут.

***

      — Юнги.       Винсент посреди телефонного разговора врывается в его рабочее помещение, как обычно без стука и приглашения. Агент, склонившийся над столом, порядка пятнадцати минут пытается выжать из криминалиста заключение в сжатые сроки. Намджун уверяет, спешить некуда и все будет, но может быть завтра, послезавтра или через неделю.       Бросает трубку на середине слова, так и не дослушав Намджуна. Неторопливые создания доводят до белого каления.       — Там твой клоун крутится возле шефа.       — Какой ещё клоун?       Винсент многозначительно молчит, что показалось бы даже удивительным, если бы речь не шла о детективе-недоучке. Этот выблядок не шутил, когда говорил о переводе в Федеральное Бюро? Прошло уже две недели с неудавшегося теракта, Хосока, к счастью, не было ни слышно, ни видно и Юнги чуть ли не взвывает, когда находит этажом ниже послушного пса, шагающего вслед шефу.       Как оказалось, с чувством юмора у Хосока плохо.       Детектив напялил на себя глупую униформу и сейчас послушно поддакивает каждому слову директора.       — А вот и агент Мин, — приходится подойти, сложить руки за спиной и сжать их в замок. Никому здесь не дают право выбрать с кем ты хочешь работать и в каком отделе. Какими такими заслугами выделился детектив-недоучка? Везучий жополиз. — Думаю представлять вас не нужно. Детектив, вернее, инспектор Чон отныне в твоём подчинении. Понял?       Приходится глубоко вдохнуть, дабы не съязвить, но как бы не, старался, получается только сквозь зубы.       — Да, шеф.       — Вверяю тебе в руки новичка, Юнги. Вы подружитесь, — а если нет, один из вас вылетит отсюда быстрее чем пробка из бутылки шампанского. Остаётся надеяться, поспособствовать тому, чтобы детектив-недоучка здесь не задержался. Ещё один Винсент ему здесь не нужен.       — Пока дело не закроют, ты будешь находиться под моим руководством, а дальше делай что хочешь, — Хосок шествует за ним, со всеми здоровается, знакомится и каждые две минуты отстаёт, дабы немного поболтать с такими же дружелюбными особами, как он.       Хосока одёргивать для продолжения скучного инструктажа он не спешит, наблюдает за непритворно радостным детективом. Хосок смеётся с очевидно оскорбительной шутки Винсента и мимолётом интересуется у девушки с отдела кадров, как там её дети. Они что знакомы?       — Детектив, — вышло не так грубо, как планировалось.       — Прошу прощения? Теперь я не детектив, — Хосок выпячивает грудь и демонстрирует сверкающий жетон ФБР.       — Да, тебя понизили.       — Что ещё хуже, теперь я твой коллега, — прыскает со смеху. Юнги привык работать в одиночестве и тишине, и никакой детектив или шеф не заставит его пересмотреть отношение к новым кадрам, которых он обязан нянчить. Нужно сильно постараться, чтобы Юнги признал кого бы то ни было как своего напарника.       — Значит так, детектив. Здесь тебе не полиция, где ты мог гулять по участку, зависать у кофемашины и заниматься херней. Одно неверное движение и я вышвырну тебя отсюда, — Хосок на предупреждение глупо моргает. Бесполезно ему что-то объяснять, а потому Юнги разворачивается и быстрым шагом пролетает на этаж выше.       — Не знал, что ты наделён такими полномочиями.       — Лучше бы тебе закрыть пасть и молча кивать. Здесь тебе не детский сад.       — Я планирую остановиться на ФБР, так что тебе придётся смириться с тем, что будешь видеть меня каждый день, — наполеоновским планам детектива не суждено сбыться. — Не думай, что меня пугают последствия.       Он не будет настраиваться на дружеские отношения, не будет помогать ему разбираться в том, чего недоучка не понимает, ему плевать на всех тупых обезьян и что с ними будет в результате его приказов, и Хосок не исключение. Но детективу похоже не плевать на него и это проблема.       — У тебя сегодня гости.       — Что за гости? — Юнги отдаёт детективу скрученные в тубус листы личного дела.       — Эмануэль Жан Пьер, как он себя именует, вышел из дома, где жила жертва, после сорока минут с момента кончины жертвы. Вероятно, что это он его убил и заминировал здание. Жильцы не знают его, но камеры чётко зафиксировали, когда он вошёл, сколько потратил времени на убийство и время, когда вышел.       — Ну и имечко, — тянет Хосок, пока на ходу читает всю доступную им информацию.       — Я припоминаю его.       — Что?       — Он был задержан трижды. Был пойман на наркотиках, мелкой краже и угоне чужого имущества. И все три раза ему удавалось избежать ответственности, — с таким послужным списком Жану точно путь под трибунал. Возможно, даже стоит самостоятельно провести допрос, а не поручать его детективу-недоучке.       — Надеюсь, агент из тебя получится лучше, чем детектив.       Детектив глуп и несносен. Думает, что ему подвластно не сломаться под гнётом системы. Рано или поздно бессонные ночи, любимые сослуживцы, проблемы и переживания, которые только прибавляются, с каждым днём прогибают под себя даже самых отчаянных и смелых.       И Юнги не может не предпринять попытку надломить эту несокрушимую веру. В комнате за «плохим» зеркалом его уже поджидает вечно недовольный Винсент с кислой рожей, а детектива — подозреваемый. Допрашиваемый оглядывается уж слишком расслаблено, так, будто знает, что непременно выйдет отсюда без двух обезьян, что повели бы его в следственный изолятор.       — Детектив Чон! — оживляется Жан, стоит только Хосоку войти в душное помещение. — Вы теперь работаете на ФБР?       — Инспектор Чон Хосок, — Хосок складывает руки на столе перед собой, совершенно игнорируя фамильярность допрашиваемого. — Вы осознаете свои права и обязанности? Осведомлены в чем подозреваетесь? Помните, что в случае ложных показаний, вы понесёте ответственность. Также, вы имеете право на адвоката, если у вас его нет, его вам предоставит государство.       Становится даже душно и не потому, что в комнате два на два нет вентиляции.       — Осознаю, — Юнги даже прыскает с интонации допрашиваемого. — Если я попрошу адвоката, вы перенесёте допрос? — детектив кивает. — Слишком долго, у меня, знаете ли, дела ещё, — Жан показательно разглядывает ногти. Кто тут кого допрашивать собрался? — Давай те уже спрашивайте и покончим с этим.       — Отлично. Для начала предоставьте мне удостоверение личности, — Жан с закатившимися глазами пододвигает к детективу паспорт — наверняка, единственный документ, который он принёс с собой.       — Эмануэль Жан Пьер? — уточняет детектив, поглядывая на подозреваемого. — Семьдесят восьмого года рождения?       — Знаете сколько я трачу денег на то, чтобы держать себя в форме? — Жан закатывает глаза и Юнги вторит ему. Вот бы выглядеть так в тридцать один.       — За фальсификацию документов грозит срок лишения свободы до двух лет.        — Да, как вы смеете! — Жан привстаёт, импульсивно хлопает руками по столу, якобы глубоко поражён недоверию детектива. — Имя мне дал покойный дедушка, — подозреваемый косится в их сторону и добавляет. — Царство ему небесное.       Интересно, бывают ли этнические корейцы с такими исконно французскими именами. Мог бы придумать что-то менее вычурное и более правдоподобное.       — Сядьте, пожалуйста.       Плохой было идеей в первый же день работы в ФБР давать Хосоку провести допрос. Но у Юнги тлеет надежда, что скорому увольнению Хосока поспособствует такой капризный подозреваемый.       Жан Пьер прекращает скучающе разглядывать свои ногти и грузно вздыхает, так, будто он всего-то намусорил в общественном месте, а полицейский за это выносит ему мозги.       — У всех с началом работы в ФБР приходит занудство? — конечно вопрос риторический. Юнги мельком поглядывает на Винсента. — Эх, — театрально вздыхает клоун. — Слишком скучно, давайте уже к сути дела. Но постойте, в чем же я подозреваюсь?       Какая паршивая актёрская игра.       — Для начала в умышленном убийстве, согласно своду законов США, раздел восемнадцать, глава пятьдесят один, параграф тысяча сто одиннадцатый, — вялым тоном преподавателя уточняет Хосок. — Срок заключения — пожизненное.       — Убийстве? Да чтобы я?! — вдруг придвигается ближе Жан, сопровождая звонким хлопком по столу. А затем он мотает головой и в конце концов откидывается на спинку стула. — Да я даже мух не убиваю! Вот вы, детектив, убиваете мух?       — Вы подозреваетесь на основе показаний соседей убитого, — Юнги уверен, если бы Жан не преследовал пока неведомых им целей, ему бы не составило труда избавиться и от камер, и от свидетелей. — Вы припарковались на белом Ситроене, вошли в подъезд за час до смерти Стивена Дэвиса, выкололи ему глаза и инсценировали самоубийство. Затем вы установили удалённый детонатор в спальне Стивена и покинули здание по прошествии десяти минут с момента кончины Дэвиса.       — Что за ужасные вещи вы говорите!       — Какие цели вы преследовали, когда решили, что стоит взорвать здание? Почему не сделали этого сразу, чтобы уничтожить все улики?       — Мне то почём знать, детектив, — по голосу и по выражению лица, допрашиваемому начинает надоедать, пока Хосок остаётся сосредоточенным. — Какой-то псих, по всей видимости похожий на меня решил, что надо немного подождать и не взрывать здание. Будь я убийцей я бы сделал это сразу!       — Это уже третья ваша жертва?       — Что? Убили уже трёх? — наигранное удивление почти никак не отличить от настоящего. — Какое это, наверное, горе для всего участка. Да что там для страны! Да разве я выгляжу как убийца?       Юнги знает, как он выглядит. Так, будто его оторвали от очень важных дел в салоне красоты.       — Иди к ним Юнги, — Винсент отвлекает его, увлечённого процессом допроса.       — Почему же, как по мне детектив неплохо справляется.       — А как по мне ты зарвался. Дал инспектору право проводить допрос подозреваемого, ты вообще в своём уме? — упёрся рогами Винсент.       — Как думаешь, как быстро Хосок сломается, когда Жан в очередной раз сбежит из-под ответственности? — Юнги победно скалится, но оскал быстро сходит на нет.       — Нам нужно посадить его. Если у него есть сообщники, мы узнаем об этом.       Если Хосок воспротивится приказу начальства, он непременно вылетит отсюда. Если шеф отдал приказ, даже если это незаконно, значит будет так, как он сказал, и никакой Хосок не поспособствует изменению решения.       — За мной обезьяны, — кидает двум стоящим позади инспекторам. Если надо, значит надо. Суд признает Жана виновным и ещё не ясно кому от этого хуже. Он входит и становится позади Хосока.       — Выплюнь скрепку, Жан, — допрашиваемый усмехается, откинувшись на спинку стула.       — О, агент сочная задница, как я рад тебя видеть. Убери этого зануду от меня, пожалуйста, — Жан складывает руки на груди, с явной неприязнью оглядывает того, кто его допрашивал. А когда реакции не следует, он поднимает руки и наконец высовывает свой поганый язык. Железная скрепка падает на пол со звоном.       — Молодец, засранец, — он забирает у Хосока личное дело, протокол и добавляет: — А теперь ты пойдёшь с этими двумя джентльменами.       — Пока ведётся расследование, вы будете находиться под арестом в следственном изоляторе, до решения суда.       Жан Пьер смиренно соглашается со своим временным приговором и без лишних цирков позволяет заковать свои руки в железные наручники.       — Увидимся детектив-зануда! — бросает напоследок Жан, а Хосок и агент следуют на выход за арестованным.       Хорошо хоть от Винсента и след простыл. Хосок подозрительно молчит, пока они двигаются по направлению к выходу из здания. Автомат на задворках первого этажа пыхтит и чуть ли не дымиться в попытке выплеснуть в стаканчик хоть что-то похожее на кофе.       — Будешь? — предлагает и пусть, что никто это пойло в здравом уме пить не будет. Прожжённые работой в ФБР уже привыкли употреблять эту жидкость, которую и кофе не назовёшь, в уму непостижимых количествах. Остаётся закусить сигареткой и полчаса на унитазе обеспечены. А так и рабочий день пройдёт.       — Нет, спасибо.       Хосок молчит, а Юнги его не трогает. Просто наблюдает, как мимика детектива меняется каждую секунду: он грузно выдыхает, выглядит так, будто устал от давления на допрашиваемого, сжимает губы в тонкую полоску, вероятно смотрит на своё ржавое корыто и о чем-то усердно думает.       Кажется, сейчас из головы пойдёт пар.       — Он тебя знает.       — Да, я уже проводил для него допрос с пристрастием, — открывает новую Америку для детектива. — Когда он был пойман на наркотиках, дело частично передали нам с подозрением на торговлю. Но не вышло доказать причастность.       Кофейное пойло оседает горькостью на языке, а табак уж точно ситуацию не улучшает. Терпение ждать, когда Хосок снова откроет рот, обрывается и приходится спросить самому.       — Какие выводы?       — Ему кто-то помогает, — утомлённо выдыхает детектив. — Либо он у кого-то на побегушках. Сначала он увиливает от ответственности трижды подряд, а потом так легко был пойман с подозрением на убийство и террор. Они хотят, чтобы Жана приволокли к ответственности.       — Исправляешься, детектив, — досадно хмыкает Юнги и притаптывает ногой окурок. — Пойдём.       За наблюдением допроса появилась свежая мысль, как застрелить двух зайцев одновременно. Детективу точно не понравится.

***

      Кабинет патологоанатома сам по себе не гостеприимен, ровно, как и его обитатель, бросивший все свои дела, чтобы воссесть с подпёртой головой в позе административного судьи, с готовностью выслушать, зачем же они припёрлись.       — Знаешь, моя работа не предполагает посетителей, — помещение насквозь пропахло формалином несмотря на то, что помещение для манипуляций с трупами за железной дверью. Мертвенная тишина и никакой лишней мебели в кабинете, перед столом не наблюдалось мягких кресел для посетителей: в духе Чимина.       — Мне пришлось использовать жетон, чтобы попасть к тебе.       — Не буду лукавить, ты меня не осчастливил визитом, ровно, как и твой…коллега, — насколько агент осведомлён, патологоанатом никогда не жаловал сотрудников правоохранительных органов и не прятался за наигранной приязнью. Юнги не может сказать, что не понимает его.       Чимин косится на детектива, который крутит головой, разглядывает скудный интерьер и совершенно не знает куда себя деть.       — Я думал ты не работаешь с обезьянами, Мин-и.       — Проехали.       — Он мне не нравится. Зачем мы пришли сюда? — настолько тихо, насколько это возможно в таком молчаливом месте вопрошает, почти нападает на него детектив.       — Взаимно, мусор, — патологоанатом кривит губы, кажется, сейчас зашипит как кошка. — Тем не менее, ты пришёл не один. Говори, что нужно и проваливай.       — Мне нужно, чтобы ты осмотрел труп повторно и сделал вскрытие.       — На предмет?       — На предмет чужого ДНК, трупу выкололи глаза. Я хочу знать, имеет ли смысл начинать расследовать это дело, — Юнги мельком смотрит на детектива, который сморщился будто, съел лимон и всем своим видом показывал недовольство и нежелание здесь находится. Как будто ему очень прельщает беседа с патологоанатомом.       — А как же Намджун, или как там его?       — У нас уже было одно тело и экспертиза практически ничего не дала.       — С чего ты решил, что лучше обратится ко мне, — придётся потешить самолюбие Чимина, деваться некуда.       — С того, что ты не работаешь на ФБР, — стоило бы подумать над тем, не должен ли Чимин сейчас сидеть в тюрьме, но до тех пор, пока он полезен — пусть гуляет. Патологоанатом наклоняет голову, как бы говорит: «Это все?». Юнги грузно выдыхает через нос и сжимает ладони. — И делаешь все качественно и в сжатые сроки. Ты знаешь, что мне нужно увидеть в заключении.       — Юнги, если экспертиза ничего не даёт, это ещё не конец, я сам возьмусь за дело, — зашевелился вдруг Хосок. Только понял, зачем они сюда приехали?       — Заткнись, детектив, — его локоть удачно попадает Хосоку между рёбер. — Как ты себе это представляешь? Убийства серийные, мало того жертвы — сотрудники полиции.       — Если тебе все равно на этих бедняг, то почему бы тебе не избавиться от них, — хороший вопрос. Все до смешного просто, он самый настоящий эгоист.       — Последний раз, агент. Где труп?       — В больнице округа Кук.       — Сделай так, чтобы его перевели ко мне, и я помогу. За достойную плату, конечно.       Детектив, как того и ожидалось, дёргает его за плечо и спешит возразить такому «чудовищному» ходу. С какого перепугу его уважаемому начальству можно совершать преступления для повышения, а ему — для того, чтобы дело хоть немного, но двинулось — нет. Пусть Хосок смотрит как это делается и впитывает все как губка.       — Нет! Юнги, это же частная больница.       — Мне плевать, если это даст хоть какие-то результаты. Разве не этого ты хотел? Хосок затыкается, а Чимин пожимает ему руку и через секунду прогоняет их. В машине Хосок глубоко и быстро дышит, как дитя малое, у которого отобрали игрушку.       — Это неправильно, — Юнги не впервой делить мир на чёрное и белое, правильное и неправильное, и скорее всего он даже согласится с тем, что то, что он делает — перечит всем уставам. Что ещё он может предпринять, если так устроены внутренние дела? Он банально не хочет остаться на улице, а то и в тюрьме.       Беззаконие каждый день гуляет меж людей, которые должны закон защищать. Не будет он следовать правилам, которые устанавливают преступники, а Хосок пусть и дальше лижет директору яйца.       — Зачем ты взял меня с собой?       — Теперь ты мой коллега, а ходить самостоятельно ты пока ещё не можешь, — рядовых, инспекторов действительно иногда можно сравнить с детьми, которые прячутся за маминой юбкой и ходят за ними хвостом везде, куда только можно. Даже к кофемашине. Отличие их от Хосока лишь в том, что детектив несёт службу едва не столько же, сколько он сам.       Так объясните ему, как детективу удаётся оставаться таким же легкомысленным.       — Ты как ребёнок, детектив. Совсем не понимаешь, чьим приказам мы обязаны подчиняться. Директору, полковнику, да им всем место в тюрьме, а не на верхушке. Если дело тронется — я уже буду в выигрыше и не важно какие методы я для этого использую.       — Ты надеялся на то, что такое твоё решение отпугнёт меня, — расколол. — Ты действительно думаешь, что только так они и добиваются высоких званий?       — А разве не так? — он уже пытался делать все по морали, по правилам, следовал образу святых правоохранителей — хватит.       — Ничего не изменится, если их место заимеет такой же преступник.       — По крайней мере жить станет проще, детектив.       О том, что на таком пути всюду поджидают капканы, он предпочтёт не думать. Хоть бы жизнь на мгновение принадлежала ему.

***

      Юнги долго смотрит в монитор, пока глаза не начинают печь и «вылезать». Старый шрам нещадно зудит, он гладит его нижнюю часть, лишь бы немного успокоить свербёж.       Обращаться к Чимину — последнее, чего он хотел. Каждый кто так или иначе знаком с деятельностью Чимина, осведомлён — патологоанатому доверять нельзя. Проблема в его надменном выражении лица, скверном характере и особой нелюбви к сотрудникам правоохранительных органов.       Ещё и цены на свои услуги гнёт заоблачные. Голова от накопившегося дерьма трещит.       Хосок за соседним столом сегодня необычайно молчалив, шрам решил подать признаки существования — точно быть беде. Винсент заходит в кабинет, очевидно, чтобы, скандалом на ровном месте испоганить ему настроение ещё больше. Подходящая жертва под горячую руку, раз уж детектив решил играть в молчанку.       — Сколько раз я говорил тебе стучать? Как видишь замки на дверях не предусмотрены, вдруг мы тут целуемся, — возмущается, повернувшись в кресле к нежданному гостю.       — Прекрати задирать нос.       — Что за стойка, Винсент? — коллега стоит, почти нависает, так будто он здесь главный и ему решать, кого помиловать, а кого на мусорку. Руки упёрлись в бока, ноги на ширине плеч, а наглая морда, как и всегда видит цель и не видит препятствий.       — Ты ходил к Чимину, да?       Юнги резко поворачивает голову к Хосоку, который, очевидно избегает смотреть в его сторону.       — Не смотри на него. Смотри на меня. Тебя отстранят если ты и дальше будешь вести себя как избалованный ребёнок.       Чего ещё можно было ожидать. Винсент, главенствующий среди тех, кто думает о нем, как о ничтожестве, не способном выполнять свою работу. Создаётся ощущение, будто Хосок с Винсентом сговорились. Интересно, как далеко все это зайдёт?       Появляется сумасшедшая идея, как сдвинуть барана, упёршегося рогами о ворота. Может, хоть так получится избавиться от него, пусть и в ущерб себе. Потерпит, только бы Хосок опустил попытки разрушить все его убеждения, выстроившиеся за годы службы. Это ненадолго.       — Он может отстранить меня, но не детектива.       — С чего бы это? — лицо Винсента вытягивается в удивлении. — Он в твоём руководстве, мальчик на побегушках если угодно.       — Потому что я так сказал, обезьяна, — он подрывается с места, так резко, что стул едва ли не падает наземь. — Хосок будет продолжать участвовать в расследовании. Иди и скажи боссу, пусть продолжает нюхать свой пердеж, но Хосок будет работать над этим, на пару с тобой.       — Юнги, — предпринимает ничтожную попытку приглушить его.       — Ты меня понял, сука? Иди и так и скажи боссу.       Как только дверь за Винсентом хлопает, Юнги грузно падает в кресло. Он опускает лоб на ладонь, ссутулившись, застывает как древняя скульптура. Как же тошнит от этого здания, от работы и в особенности от Винсента.       — Скажи мне, что ты не убийца и не подвинул меня для того, чтобы замять это дело, и я сейчас не зря замолвил для тебя словечко, — «замолвил словечко» очень громко сказано. Винсент вряд ли пойдёт жаловаться и слёзно просить, чтобы Юнги отстранили. Яиц не хватит.       — Нет, я не убийца, — по приблизившемуся голосу Хосока понимает, что он, вероятно, сел рядом на стол. — Но я увидел достаточно за тот период, что знаком с тобой.       Что этот умник уже себе надумал? Он всего лишь пытается делать свою работу, а какими методами он восстанавливает справедливость, о которой завывает Хосок, решать уже ему. Пора бы уже смириться, только шеф решает, какие аморальные деяния у них в порядке вещей. От шефа придёт приказ — невиновного на пожизненное, инициативных и храбрых в отставку — никто и слова не скажет против. Бесхребетные псины.       — Меня достало это и меня достал ты, — вспыхивает как спичка, машет рукой, чтобы детектив катился с глаз долой, да подальше. — Поэтому иди за Винсентом, и скажи шефу, что хочешь продолжать расследовать это дело.       — Юнги эта работа не для тебя, — если он не справляется, то Хосок и подавно не сможет вытянуть все это дерьмо.       Он поднимает глаза лишь чтобы высказать этому засранцу все, что он о нем думает. Сгорает в пепел также быстро, когда встречается с чем-то очень похожим на сожаление. Вот только за что? За то, что решил подвинуть его таким методом? Хосок действительно быстро учится. Как иначе эти важные дядьки добились места в мягком кресле, за огромным, как их эго, столом.       Одна только мысль выводит его из себя снова.       — Ты дурак, если думаешь, что в состоянии что-то изменить, меня в том числе, каким бы величайшим психологом ты себя не, считал! Посмотри на всех вокруг, сними розовые очки наконец. Они думают, что ты не справишься и они правы. Зачем ты тогда лезешь?!       Простая фраза умудряется снять с него всю спесь.       — Принести тебе кофе?       Юнги с трудом сглатывает тошный ком и кивает. Хосок уходит, легонько прикрыв за собой дверь. Нестерпимо существовать в мире полном гнилых людей, в котором ничего не остаётся кроме как стать таким же.       Он рукой смахивает со стола расцветший кактус, горшок не разбивается, однако земля все же рассыпается. Хосок возвращается и ставит на стол бумажный стакан с логотипом кофейни из соседнего квартала.       — Я взял ещё пончики. Могу поспорить, ты ничего не ел со вчера, — как будто в него сейчас способно что-то залезть. Юнги смотрит на перевёрнутый горшок на полу, ни в коем случае не на Хосока.       — Ты возложил на себя слишком много ответственности, а потому и не справляешься, — и хоть Хосок говорил тихим, даже успокаивающим тоном, в голове агент все перекручивал так, будто детектив-недоучка его отчитывает. Мало того, Хосок поспособствовал, чтобы его отстранили, потому что он так очевидно не справляется. Он жалок, и мысль эта постоянно крутится у него в голове. — Смирись, что не все в этом мире поддаётся контролю.       Презрение, недоверие, шепотки за спиной, никогда не перестанут преследовать его, если он просто смирится.       — Ты меня не знаешь, детектив.       — За то, я знаю, о чем ты думаешь. Открой глаза и посмотри на то, что ты видишь перед собой.       Наверное, впервые он так послушно делает что сказано. Хмурится, глядя на Хосока, присевшего на край стола. — Я не знаю, что с тобой произошло, что ты стал таким, но ты в этом не виноват.       Признан не виновным, только как это в голову вбить. Хосок смотрит прямо на него, отводит взгляд лишь для того, чтобы найти чужую ладонь и непременно взять её в свою. Юнги даже не противится, не пытается вырвать руку.       — Ты не виноват в том, что не справляешься.       — Ты ошибаешься, детектив.       — Я все ещё хочу расследовать это дело, но сейчас мне также важным стало то, что произошло с тобой и то, как я могу тебе помочь, — всем в этом сраном ФБР плевать на коллег и сотрудников и детектив станет таким же, когда начнёт лакать кофе из автомата на первом этаже. Если доживёт, наступит его очередь сказать: «Смирись».       — Мне не нужна помощь, — получилось тише, чем предполагалось.       — Ты с кем-то говорил об этом?       — Ради всего святого, Хосок, закрой свой рот.       — Твой шрам, прямое доказательство, что ты пережил большее, чем мы все. Но неужели ты не видишь, что сам себя закапываешь?       Не видит? Он не спит ночами, курит до тошноты и транквилизаторы ему явно не помогут. Жизнь сама отнимает у него силы, чтобы никогда не смог добиться того, к чему стремится.       — Помнишь, как я попросил тебя вывести меня из заминированного здания? Ты прав, такое уже случалось, и я не хочу просто сидеть на тротуаре и смотреть как другие успешно выполняют мою работу. Поэтому пошёл вон Хосок.       — Ты действительно хочешь, чтобы я ушёл?       — Да.       Хосок тихо удаляется и Юнги с колоссальным трудом понимает: не хочет он бороться со своими демонами, что время от времени показываются, в один миг разрушают все, что он дрожащими руками выстраивает. Они сковывают его по ногам и рукам, не дают спать по ночам, сжимают горло в попытке асфиксии. Они коварны, даруют надежду на то, что все ещё образуется, а потом стирают её в ничто.       Главный его враг — он сам.

***

      Юнги чётко помнит, сколько уверенности в том, что Хосоку стоит высказать пару ласковых, в нем было, когда садился в машину. В общем-то, Юнги и сейчас нестерпимо хочется съездить разок по чужой морде. Но как показывает практика, вся злость и агрессия испаряется в последний момент. В три ночи перед чужой дверью с занесённым кулаком.       Будет даже лучше, если Хосок сразу испугается и захлопнет дверь. Наверняка он выглядит так, будто по нему проехался бульдозер. Сальные волосы, зачёсанные ладонью, стоят к верху, под глазами залегли тёмные тени, а во рту помойка, как обычно бывает после рабочего дня.       Живое воплощение желания кануть в петлю. Дурацкая смерть, для дурака. Лучше бы его действительно прикончили, как тех бедняг — не пришлось бы позориться.       И без того одной ногой в могиле. Вполне вероятно, завтра ему во всех подробностях расскажут, почему от дела его отстраняют, а если нет, он сам докажет свою ничтожность смотрясь в зеркало. Будет неудивительно, если его слёзно попросят подать в отставку.       Кем он станет, после этого?       Дверь открывается нараспашку, следует громкий вопль, но Хосок, к сожалению, промазывает. Хотя бы нос он сегодня не сломает. Агент не решается взглянуть на детектива, лишь пристально смотрит ему под ноги — на скулящую ши-цу. Она то точно рада даже таким поздним гостям. Детектив разбудил своим звонким ором, по меньшей мере, ближайших соседей.       — Твоя собака, детектив?       — Юнги! Что случилось? Проходи не стой тут.       Хосок не дожидается, когда вялый агент переступит порог, самостоятельно затаскивает за локоть, хлопает дверью и усаживает его как безвольную куклу на лохматый розовый пуфик. Такой же дурацкий, как и детектив.       — Боже правый, что это на тебе? Не май месяц, Юнги. Ты как будто первый раз в Чикаго.       — Детектив. Заткнись, — дёргает Хосока за верх такой же дурацкой пижамы. Что это? Белка летяга? Боже правый, у неё даже хвост есть. — Детектив, сделай что-нибудь.       — Что я могу сделать? — приполз все же за помощью. Хотя цели, которые он преследовал, пока добирался до детектива, куда менее позитивные.       Юнги мотает головой в незнании. Что он может сказать с таким унижением?       — Я не хочу, чтобы меня отстраняли, — через миг, особо не думая, выдаёт. — Или хочу. Я уже ничего не знаю. Ты скажи, что мне делать, детектив?       Хосок, ожидаемо ничего не отвечает, думает о чем-то секунду, а после подводит его за локоть, ведёт куда-то и садит за кухонный стол. Из-под лба Юнги наблюдает за неровным мельтешением хвоста пижамы. Детектив ставит чайник и задумчиво чешет макитру, пока разглядывает скудные имения холодильника. Когда он наконец сядет?       — Ты ведь такой же, как я, — почти с укором. Задумывается на миг, прежде чем снова заговорить к застывшему, как памятник, Хосоку. — Каждое второе твоё дело провальное, как ты продолжаешь работать с таким энтузиазмом?       Надеяться на то, что у Хосока есть секретная формула или страшный секрет, просто смешно. Детектив сам по себе такой, рвётся на пролом, переебывает все ограждения своим стремлением к лучшему. Такое бывает только с молодыми и зелёными рядовыми, у которых напрочь отбито чувство самосохранения. Чем таким отличился Хосок?       — Наверное, мне просто хочется сделать что-то значимое для себя и других людей, — пробормотал Хосок через плечо. — Даже если это никак не повлияет на беззаконность и уж тем более не восстановит справедливость.       — То есть ты работаешь только для того, чтобы тебя признали? — если бы ему кто-то сказал, что где-то на земле существует человек, который не гонится за старшими званиями, за звёздами на погонах и повышением зарплаты, он ни за что бы не поверил.       Не бывает после стольких лет службы бескорыстных, оптимистичных людей, сохраняющих несокрушимую веру в светлое будущее и важность своей службы. — Всем хочется, чтобы их признали. Это нормально. Тем более, кем я буду, если не буду делать ничего?       — Мной?       — Не пытайся сравнивать нас, — скалится Хосок. Разве не он завывал о том, как параллельны их судьбы? — Ситуации, которые нам пришлось пережить похожие, но я не прожил твою жизнь.       — Меня обвинили в том, чего я не совершал. Разные байки об обвинениях в мою сторону разлетелись по всем соседним штатам. Уверен, ты наслышан, — делает паузу, следит за любопытной реакцией. Детектив хмурится, очевидно, пытается вспомнить, какими словами его поливали дерьмом. — Лишение свободы, срок — пожизненное, или смертная казнь. Помнишь, что обо мне тогда говорили в офисе?       — Что ты — крыса, ничтожество, — капля в море.       Он переплетает пальцы обеих рук, чтобы хоть немного успокоить дрожь в конечностях. Давно ему не становилось настолько тошно, ровно столько же лет назад он заикнулся больше не говорить об ложном обвинении в свою сторону.       — И чтобы в тюрьме разом выебали, чтобы нигде в этом мире мне больше не было места, — привыкнуть к дерьму невозможно, как бы он не старался, не закрывал уши и не драл волосы на голове. — Они и сейчас так думают. Просто не говорят вслух.       — Как думаешь, много ли людей доживают до твоего возраста, после того, что случилось с тобой? — обычно такие люди как он, нигде иначе, нежели в тюрьме строгого режима. Летальных исходов суицида не сосчитать и все они берут корни из буллинга, из тревожно-депрессивного расстройства и посттравматического. У Хосока всегда все легко слетает с языка. — А ты все ещё здесь. Разве это не показатель силы?       Удаётся ли ему бороться с желанием прострелить себе голову из табельного оружия? Никак нет. Ничего не остаётся, кроме как задыхаться посреди штормового моря сомнений. Ежедневно только тяжесть холодного металла выкидывает его на песок, что после забивается даже в рот.       Он ненавидит свой страх перед смертью, хотя сталкивается с ней до безумия часто.       — Как думаешь, сколько ненависти может уместиться в одном человеке?       Хосок не отвечает, думает. Много. Колоссальное число, которого не существует.       — Они забывают обо всех кричащих скандалах, забывают обо всем дерьме, которое говорили, вот только ненависть к другим делает тебя злым на самого себя. Насколько сильным ты бы ни был, рано или поздно, ты сам начинаешь ненавидеть своё существование, — бормочет Юнги без запинок.       — Ничего так и не измениться, если ты продолжишь ненавидеть себя.       Ну конечно, как такой идеальный, правильный, приветливый, всегда следующий уставу Чон Хосок может понять проблемы простых крестьян?       — Полюбить себя? Ты издеваешься, детектив? — иногда кажется, что проще полюбить другого человека, чем самого себя. Вот только не нужна ему ни любовь, ни друзья, в которые так отчаянно пытается выбиться Хосок.       — Я не говорил о любви, — Хосок запинается и сжимает переносицу. — Неужели, ты думаешь, что не заслуживаешь на любовь? Каждый человек нуждается в друзьях, работе и любви. Даже, как ты думаешь, такой, как ты.       — Какой «такой»?       — Тяжёлый, — смотрит куда-то в сторону. Подбирает верные эпитеты, чтобы не дай бог не обидеть. Юнги ненавидит это. Ненавидит людей, которые осторожны с ним в разговорах, подбирают блядские выражения из жалости, чтобы не сделать ещё хуже. — Замкнутый, травмированный, обозлённый на весь мир. В этом нет твоей вины. Я знаю, что ты защищаешься.       Если детектив-недоучка такой умный и может предложить что-то получше, чего же он молчит? Если бы он не защищался колючим языком и шипами, что время от времени вылезают, его тело уже бы разлагалось под двумя метрами и даже страх не остановил бы его. Сколько наслушался обвинений за то, что он такой!       От дорогой матушки, отца, от коллег и любого человека, который попытался бы на шаг подойти ближе. Хосок непременно воспользуется тем, что он уже успел наговорить, но остановить себя, в данный момент значит сдаться.       — Другого меня не существует. Он умер ещё тогда, в изоляторе, в ожидании суда! Не существует того Юнги, которого ты нафантазировал! Замкнутый, травмированный и что там ещё ты говорил, вот он я! Разве такой человек заслуживает на уважение коллег, — он смеётся истерично перед тем, как воскликнуть. — Заслуживает на любовь?       — Ты сам по себе такой или тебя таким сделали люди, которые называли тебя слабым?       — Я ничего не могу с этим сделать, детектив, — прилагает усилие, сжимает губы в единую полоску и жмурится, прежде чем ослаблено упасть обратно на стул. — Именно поэтому я такой, каким они меня видят.       — Знаешь, что я ещё вижу? Ты продолжаешь стараться, защищаться, в конце концов работать, хоть и не теми путями, которым отдаю предпочтение я, но не мне судить тебя за твой выбор, — когда он последний раз что-то решал в своей жизни, без приказа шефа или долгих уговоров? Хосок вдруг приседает перед ним в этой дурацкой пижаме и кладёт ладони на его нервно подрагивающие колени.       — Ты не хочешь, чтобы тебя отстраняли, потому что тогда ты докажешь, что ты в самом деле слабый. Но это не так. Вот тебе совет, если так хочешь, — Юнги чуть ли не подбирается на месте. — Возьми отпуск, приди в себя и возвращайся с новыми силами.       Так это должно работать у других, нормальных людей. Но разве ему позволено убежать от всех обязанностей, проблем и что важнее, удастся ли ему убежать от самого себя.       — Как я могу позволить себе это, когда все вокруг делают мою работу лучше меня в стократ, когда они полны энергии и жизни, а я едва заставляю встать себя утром?! Скажи мне, Хосок!       — Я не собираюсь принижать тебя за твои эмоции, за то, что ты чувствуешь и за то, что человеку свойственно быть слабым и усталым.       — К чему ты, блядь, ведёшь?       — К тому, что ты не видишь, что ты не один в своём горе, — взмахивает руками детектив, чуть не валится с корточек на спину. — Что ты не обязан бороться со всем один. Посмотри на меня — и ты увидишь, что я переживаю похожую ситуацию. Я не идеальный и не святой, у меня не всегда есть силы работать до голодного обморока, или что ты там себе надумал. Полковник пыхтит, когда видит меня, я проваливал одно дело за другим, думаешь мне просто начинать все сначала?       — Откуда в тебе тогда столько энтузиазма? Откуда Хосок, поведай мне, может это я тупой и не понимаю очевидного?! Почему ты не ненавидишь их?       — Потому что это не исправит мою жизнь, а наоборот. Пусть говорят, что хотят, — не хочет превратиться в ту серую массу, которая сейчас сидит перед ним. Ещё бы. — Если я сам не исправлю свою жизнь, никто не сделает этого вместо меня.       — Что ещё может сказать человек, с такой высокой моралью, такой правильный, как ты. Нести справедливость, служить и защищать во благо тупых обезьян, которые принижают тебя и втаптывают в грязь! Как ты можешь быть таким?! Почему я не могу быть таким, как ты? Почему я не могу закрыть глаза на то, что говорят у меня за спиной?       Юнги злится на себя. Злится, что дал слабину, не успел влепить отрезвительную пощёчину, приволокся к Хосоку. Поздно рыпаться, уже извернулся, продемонстрировал внутренности — гнилые, с пустотами. Смело, зло смотрит детективу в глаза, приглядывается, не моргает, пытается отыскать отвращение, жалость.       — В этом нет твоей вины. Я знаю, что ты злишься, но у тебя, как и у меня нет другого выбора, кроме как выгрызать себе место под солнцем.       У него нет сил отвечать, спорить, в надежде услышать, что? Что инопланетяне прилетели, накидали ему проблем, разбили вдребезги его уважение, гордыню, стремления и цели и именно им разгребать всю эту кашу?       Сколько бы он не принимал кажущиеся правильными решения, они из раза в раз, оказывались тупиковыми. Поверить Хосоку, позволить вложить в свою голову, что не всегда все будет так плохо? Или истощиться, дождаться, когда вся его борьба пойдёт под землю вместе с его телом.       — Я откажусь от дела. Только не подведи меня.       — Не подведу, Юнги.       Кажется, он не хочет бороться с Хосоком. Детектив осторожно, как будто взял в руки фарфоровую куклу, касается большим пальцем нижней части шрама.       Сдаётся, когда волей тела становится гибким пластилином в чужих руках. Потому что, хочется наивно полагать, что Хосок действительно прав. Что все может быть хорошо. Хотя бы сейчас, когда закрывает глаза и опускает голову к плечу детектива. Он требует всего мгновенье, не так уж и много, на то, чтобы почувствовать себя чуть менее паршиво.

***

      Наблюдение за детективом становится своего рода развлечением. Удивительно, но не в том смысле, чтобы вывести его на чистую воду и донести директору, когда Хосок вытворит что-нибудь противоречащее уставу.       Он следит так, будто смотрит интересное кино, в котором Хосок каждое утро паркуется на своём полудохлом корыте, залетает в офис с четырьмя стаканчиками кофе и раздаёт их коллегам, с которыми подружился крепче остальных.       — Двойной эспрессо, для занудного боса, — залетает и к нему и отдаёт последний стакан с подставки.       — Когда ты уже сгрузишь свой металлолом на свалку? — Хосок вылупливается на него большими глазами, не понимает, к чему он ведёт. — Мне надоело смотреть, как ты тратишь время на то, чтобы завести ржавую посудину.       — Тогда я возьму твою машину, когда ты начнёшь ныть, о том, что умрёшь, если не получишь кофе прямо сейчас, — прыскает Хосок, а после падает за соседний стол и быстро выпивает своё приторно сладкое пойло, которое Юнги довелось однажды попробовать. Хуже, чем эта сладость, сводящая скулы, быть не может.       — Надоело ходить пешком?       — Ну ты же хочешь получить свой двойной эспрессо вместо той бурды, из автомата, — однажды, когда Хосок будет погружён в работу, он вызовет эвакуатор и избавится от Ситроена, а за одно и от адской машины на первом этаже.       — Возьмёшь ещё тот пончик, который был в прошлый раз, — бросает и спешно отворачивается от улыбающейся физиономии детектива.       Все чаще ненароком подглядывает, как детектив общается с коллегами и великодушно делится с ними домашними сэндвичами. Перманентное белое каление, в котором он только и делал что огрызался на всех и вся, сменилось, в большинстве случаев, молчанием и отстранением. Ко всему прочему, Юнги умудрился почти смирится со всеми дурацкими, выученными наизусть, привычками Хосока.       Детектив сгрызает чупа-чупсы со скоростью света, когда слишком много думает и пытается не вернуться к давней никотиновой зависимости. Юнги ненавидит находить по всему помещению гребанные бумажные палочки, откушенные на половину.       — Как давно ты был у стоматолога?       Спрашивает, когда в мусорном ведре оказывается больше палочек от чупа-чупсов, чем скомканных бумаг.       — Кофе, кстати, также портит зубы, как и леденцы!       И не поспоришь с тем, что кофе с первого этажа испоганит здоровье даже самого крепкого и подтянутого работника Федерального бюро.       Когда он склоняется, держась за голову, Хосок утаскивает ключи от машины и всего через пятнадцать минут на его столе оказывается ароматный кофе.       Изумительно, но голова перестаёт болеть сразу после нескольких глотков, и он снова может чувствовать себя более-менее функционирующим человеком. Хосок сидит у него на столе, непременно дожидается, когда глубокая морщина меж его бровей пропадёт, после непременно слабо улыбнётся и вернётся к своему столу.       У Хосока выработалась чуйка, никак иначе. Такое ощущение, что у детектива гребаная схема действий на случай, если он в очередной раз зависнет на три часа над корявым отчётом Винсента. Детектив вынуждает откинуться на спинку стула, отдирает его руку от мышки, мягко поглаживает проступающие вены, сухие косточки и обгрызенные подушечки пальцев. Хосок чует пятой точкой, что трогать его опасно, а потому и молчит, когда Юнги смотрит в потолок бесцельно, замирает как изваяние или особенно, когда в кабинет заходит Винсент.       Хосок действительно хороший напарник. С большой натяжкой он может назвать его коллегой. Друзья? Может быть. О других обозначениях взаимоотношений и думать не желает.        У людей есть свойство быстро привыкать к хорошему, а потому Юнги всеми силами пытается избежать того, чтобы присутствие Хосока стало естественным порядком.Когда-нибудь он уйдёт. Детектив не из тех, кто останавливается на достигнутом.       Жана оказывается до смешного просто лишить свободы. Никто не стал в последний момент освобождать его из-под ответственности. Не это они предполагали, но Жан в тюрьме и предстоит только узнать, что грядёт дальше.       — Поздравляю, Хосок, — получается даже искренне. Наверное, это можно посчитать первой крошечной победой. — Это твоё первое громкое дело?       — Да, — выдыхает грузно, смотрит на стаканчик, греющий руки. — Но я уверен, это не конец. У него есть сообщники, а Жан лишь для отвода глаз. Возможно, они даже готовятся к чему-то более ужасному.       Серийные убийства прекратились, а сомнения никуда не испаряются. Мало того, раздумья стали приобретать другой, отличительный от работы, характер. Хосок точно не будет сидеть сложа руки, когда-то он точно уйдёт, в другой отдел или другое учреждение. Юнги остаётся только смотреть на Хосока, пока он не видит, и гадать, что за смешанные чувства растут внутри, когда мысли об неизбежном нежданно вылезают на первый план.       — Детектив, — Юнги хмыкает. Не отзывается. Кажется, ещё немного и монитор компьютера засосёт Хосока.       — Хосок, — ноль реакции. — Агент Чон, — не без наигранно уважительного тона, но и это не срабатывает.       — Я собираюсь сдать твою машину на металлолом, — Хосока будто громом пробивает, и он немедленно поворачивается на кресле к нему. Юнги даже улыбается, смотря на грозно выпученные глаза детектива.       — Ты не посмеешь.       — Посмею, особенно если ты продолжишь игнорировать своего начальника и отдавать предпочтение компьютеру.       — Юнги, — тянет детектив. Хосок по-дурацки подъезжает к нему, после облокачивается на его подлокотник и ставит лицо в ладони. — А пошли-ка на свидание.       — Нет, — вряд ли ему хватит сил на вылазку, особенно вечером и ночью, когда бессилие одолевает и не позволяет пошевелиться.       — Это не вопрос. Мы идём на свидание.       Юнги сдаётся, с Хосоком, как и прежде, спорить невозможно. Может даже не хочется препираться и отнекиваться.       По крайней мере, он благодарен упрямому, как стадо баранов Хосоку, за то, что дал время сменить провонявшую форму, на гражданскую одежду. Как давно он надевал что-то повседневное? Настолько, что в широких штанах и худи, вместо тесной сорочки, и тяжёлого из-за кобуры и рации ремня, неудобно и непривычно.       Жетон в руке, в сравнении с тем, что у Хосока не сверкает от малейшего луча света. Юнги хмыкает и бросает значок куда-то на стол, но удостоверение все-таки кладёт в задний карман.       А как давно он был на свидании? Кажется, никогда. Уму непостижимо, каким образом Хосоку удалось выдавить из него смиренное согласие на выход в люди.       Что-то Хосоку все же оказывается не по силам. Вынудить его дать ещё один шанс приторному подобию кофе у детектива никак не получается.       Чикаго известен своими ветрами, однако возле озера Мичиган, ночной бриз ощущается куда более холодным и пронырливым. Остановиться, сесть куда-нибудь значит неминуемо замёрзнуть.       — Юнги, давай покормим чаек.       — У воды невозможно холодно. Да и кто вообще кормит чаек в тридцать два года?       — А что обязательно быть ребёнком, чтобы иметь разрешение на кормление чаек? — заразительно улыбается Хосок и Юнги остаётся безоружным. В какой момент он докатился до потакания заведомо дурацким желаниям Хосока?       Предварительно Хосок покупает в прилавке, где завышают цены даже на то, что крайне дёшево, корм для птиц и возвращается к нему чуть ли не вприпрыжку.       Юнги даже не задумывался о том, что обыкновенное кормление чаек, может вызвать столько восторга у взрослого человека. Юнги смотрит на детей, которые занимаются тем же, чем и тридцатилетний детектив. Неужели это правда весело? Что в этом такого и почему глаза полумесяцы Хосока так изумительно сияют? Может дело в бликах фонарей, что скачут по тёмной глади воды?       — Дай руку, Юнги.       — Что?       — Просто дай руку, — он доверительно протягивает руку Хосоку, но он зачем-то просит его присесть.       А если подует срывающий голову ветер, и они оба грохнуться в воду к «злобно» орущим чайкам? Даже представлять не хочется, как они оба слягут от пневмонии. А от неё, между прочим, умирают.       Задумавшись об летальных исходах по причине кормления чаек, он пропускает коварство Хосока, когда тот сыплет сухой корм на его доверчиво протянутую ладонь и шустрая чайка клюёт его прямо в ладонь. Он испуганно отдёргивает ладонь и подскакивает. До этого дня он даже не ведал о том, что может издавать такие писклявые звуки.       Смотрит сначала на чайку возмущённо, потом на ладонь — ничего страшного — и в последнюю очередь косится на Хосока.       Он что смеётся? И очень старается сделать вид, что он этого не делает. Настолько, что вместо обычного смеха, издаёт хрюк и от этого начинает смеяться ещё больше.       — Идиот, — отводит глаза от детектива и разворачивается прочь от Хосока и таких же коварных чаек.       — Ты бы видел и слышал себя, Юнги, — Хосок протирает глаза и встаёт вслед за ним.       Они продвигаются вслед за толпой, что бесцельно движется все дальше от города. Юнги обращает внимание почему-то только на девочку, которая идёт с мамой за руку в метре от него. Ребёнок разглядывает озеро и отдаляющиеся высотки, будто видит все в первый раз. Блики всех цветов радуги заставляют светиться её огромные глаза. А ещё она улыбается, часто и очень широко. Хосок напоминает ему ребёнка.       Он ведь тоже когда-то был таким?       Конечно, ребёнок в конце концов обращает внимание на того, кто так пристально её разглядывает, и тормозит свою маму. Все дети обращают внимание на что-то неизведанное, новое и любопытное. А ещё у них язык без костей.       — Дядя, а откуда у вас этот шрам? Вы супергерой? — судя по всему, эта девочка слишком подсела на аниме и её матери стоило бы проследить, что там смотрит её ненаглядное дитя.       — Сун-и, невежливо задавать такие вопросы, — детей всегда привлекает все, что отличается, поэтому Юнги собирается просто пройти мимо. Его шрам — напоминание, метка, что когда-то он был слишком горд, слишком целеустремлён, слишком как Хосок и заплатил за это слишком высокую цену. Дальше следует только смирение — он никогда не избавится ни от старого, глубоко шрама, ни от лиц, преследующих его как в кошмарах, так и наяву. — Простите.       — Ничего.       И все было бы хорошо, не вставь Хосок свои пять копеек:       — В каком-то смысле, да, но мы всего лишь правоохранители! — почему он так широко улыбается? — Агент Мин получил свой шрам, когда защищал закон и вас от преступников, — рассказывает девочке с восторгом и присущей детским сказкам таинственностью.       Вот только никакая это не сказка, а самая настоящая реальность, в которой ему приходится воевать.       — Ого! Вы крутые!       Он игнорирует её, хватает Хосока за предплечье, спешит отойти куда подальше. От всего этого народа, в лучшем случае домой, чтобы переварить все это «свидание». Но в конце концов, он останавливается.       — Ты что делаешь?       — Возможно я немного приукрасил, но так оно и есть, — переводит плечами детектив, так, будто ничего сейчас не случилось.       Ему бы в самом деле хотелось, чтобы шрам ему достался при исполнении. Как глупо. Вся эта прогулка, чайки, кофе, дурацкая девочка и байка, что за секунду успел ей наплести Хосок.       — Ты для меня — герой, Юнги.       — Ты невыносим, ты знаешь это? — но внутри от таких слов, что-то падает и начинает биться в конвульсиях.       Они продолжают гулять и Юнги понимает, насколько давно он не выходил куда-то в окружение нормальных людей, а не психованных коллег. Никто не обращает на них никакого внимания, кто-то спешит по делам, громко обсуждает политику быстро шагая, некоторые пекутся о своих ревущих детях. Им всем совершенно на всех плевать, у них своя жизнь, состоящая из дел и проблем. Возможно, у каждого из них случилась своя трагедия.       Этот факт вдруг делает Юнги легче.       Но стоит ему немного повернуть спектр своего взгляда, как он снова видит их. Парочек разных рас, национальностей и ориентаций, тупых детей и их обеспокоенных мам, беззаботных, весёлых и счастливых до тошноты.       Интересно, а он когда-нибудь сможет также? Веселиться без повода, радоваться купленной сахарной вате и видеть, как прекрасно все, что тебя окружает.       Бессмысленно об этом думать, но почему-то до невозможного противно смотреть на всех этих беззаботных людей. Почему они выходят на улицу просто так, прогуляться, посмотреть на природу. Откуда у них берутся силы?       — Тебе здесь не нравится? Хочешь уйти? — приходится сжать губы в тонкую полоску. Обижать Хосока не хочется.       — Нет, все хорошо.       Все ведь хорошо. Хосок рядом с ним, кормит с ним чаек, они не при исполнении, никуда не торопятся. Со стороны они выглядят беззаботно? Почему же лучше не становится? Почему ощущение бездонной дыры в груди никак не исчезнет?       — Я собираюсь перевестись, — как снег на голову выдаёт Хосок.       — Куда?        Он был уверен, что Хосок рано или поздно уйдёт, он был готов ко всему, но как оказалось, не к тому, что это произойдёт так быстро. Что ж, все станет так, как было «до». Будет работать один, лакать кофе из автомата на первом этаже, все снова будет так, как ему привычно.       Тогда почему ощущение такое, будто Хосок собирается бросить его на съедение?       — Ты же не думаешь о том, что я тебя оставляю?       — Нет, конечно, — из него всегда был плохой врун. — От тебя необычайно сложно отвязаться.       — Юнги, не ври мне. Ты всегда можешь позвонить мне, если что-то случится. Будь то три часа ночи. Если хочешь, — Хосок запинается, на секунду поджимает губы и снова открывает рот: — Если тебе это действительно нужно, я буду продолжать носить тебе кофе, — что будет, если он признает, что ему это нужно?       Глупо что-либо отрицать, ведь хочет. Эгоистично и по-детски хочет, чтобы Хосок продолжил таскать ему кофе, местами раздражал и развлекал тупыми анекдотами про легавых.       Хочет наблюдать по утрам, за тем, как Хосок приезжает под офис и быстро перебирает ногами к офису, чешет языками со всеми подряд, а потом садится к нему на стол, молчит и убаюкивает его как малое дитя, проходится касаниями по руке, или едва ощутимо оглаживает шрам.       Пить кофе в одиночестве, ссориться с Винсентом, видеть везде и всюду врагов и загибаться каждую секунду своего существования? Кажется, это он подразумевал, когда думал о том, как все вернётся в прежнее русло. Он проморгал момент, когда его выживание стало не тем, что ему нужно.       Ведь к Хосоку вдруг привык. Детектив его тишина и одиночество, если он того требует.       — Мы все ещё будем работать в одном офисе.       Кроме тех длинных дней, недель, месяцев, что он будет на секретных заданиях, неведомо где и не ясно вернётся ли в итоге.       — Ты не против, если я вмажу тебе?       — Только не смертельно, пожалуйста.       Иногда, Юнги и правда хочется летально грохнуть его по башке, чем-то невыносимо тяжёлым. Но сегодня мир повернулся как минимум на сто восемьдесят градусов.       Не хочет думать о том, что делает, не предполагает сто и одно последствие. Касается губами чужих, почти целомудренно, потому что сейчас вдруг смертельно, эгоистично захотелось.       Ожидаемо, что Хосоку будет недостаточно детского касания губами, Хосок непременно попытается задушить его в объятиях. Но он делает то, чего Юнги не ожидал, не целует нет. Склоняется, потому что выше на несколько сантиметров, касается своим лбом его лба и дыхание затаивает с невыносимо глупой улыбкой на губах.       Откуда взялась эта тянущая боль в щеках?       — Не зарывайся, детектив.       Лицо детектива светится, как гирлянда, а к Юнги вдруг приходит осознание. Уже давно в его мире не существует детектива-недоучки. Сейчас перед ним только Хосок. Тот, которому нужна опора, когда он смеётся, иногда вытворяет уму непостижимые вещи, остаётся верным своему дряхлому корыту и грызёт бесящие чупа-чупсы.       — Я знаю и подожду сколько нужно.       Боязно предположить, как бы не пришлось ждать вечность.

***

      Бессмысленно пытаться отвлечься на очередную глубокую затяжку, обжигающую горло. Сигареты — лишь привычка, зависимость от которой никуда не убежать.       Даже руку поднимать тяжело, чтобы поднести дотлевающий окурок ко рту. Юнги плюхается на холодную плитку. Трудно даётся даже самое элементарное — устойчиво стоять на ногах. А он ведь даже не пьян. Бессилие штука мерзкая, подкрадывается из темноты, злобно хихикает, в самый неожиданный момент налетает на спину и валит на землю.       Серо-чёрный пепел оседает на замызганный пол. Как давно он его мыл?       Под рукой гладкая шерсть, примостившейся возле ноги Микки, которую он без остановки гладит вдоль позвоночника.       — Что, Микки? Скучаешь?       Днём от детектива пришло короткое сообщение. Бесполезно что-то писать, говорить. Юнги знал, что так будет. Специальным агентам с самого существования бюро запрещено рассказывать, даже самым близким, на сколько уезжает и когда вернётся домой. Засекреченная информация. Самое продолжительное задание Хосока длилось всего четыре месяца. Насколько бы тяжко не было, четыре месяца ожидания — не самый плохой исход.       Хосок может вернуться, но пробудет месяц в реанимации. А может его вовсе привезут в чёрном пакете. Каждый день сопровождается миллионом сомнительных «Может».       Хосок непременно зайдёт забрать Микки, останется на ночь и с утра они вместе пойдут на работу. Тяжело представить, какого это снова оказаться дома, после задания, на котором приходится изображать из себя совершенно другого человека.       Хотя временами ему тоже кошмарно хочется домой, даже если он в своей тусклой квартире.

***

      Яркий свет экрана разит глаза почти болезненно, Юнги с досадой на лице, откидывается на спинку кресла. Дурацкая работа.       — Тебе не кажется, что скоро у тебя начнёт развиваться сколиоз?       — Мы все ставим на плаху не только здоровье, но и жизнь, — Юнги уже третий день ломает голову над тем, как правильно составить отчёт и преподнести его уважаемому начальству. Юнги варится в этом дерьме уже какой год, но все ещё не умеет подбирать правильные слова для рапорта. Самое скучное и муторное занятие в их работе.       — Говоришь так, будто успеваешь жить, — Хосок хмыкает и поворачивается на другой бок, лицом к спинке дивана. Детектив завалился к нему домой, когда стрелка стала приближаться к двенадцати ночи и сразу же плюхнулся на диван.       — Говоришь так, будто не готов отдать жизнь, только ради того, чтобы раскрыть дело, — передразнивает Хосока.       — Мне ещё рано умирать. Тем более, жизнь — это не только работа, — говорит так, словно у них бывают по-другому. — Собака, семья, любовь.       — Когда ты стал таким сентиментальным? Любовь, семья, — не весело гогочет Юнги. Разве на их работе есть такие понятия?       — Разве ты не будешь заботиться о Микки после того, как я умру? — по голосу слышит, как Хосок уже засыпает.       — У меня есть для тебя плохая новость, мы все рано или поздно умрём. Не факт, что я не погибну раньше тебя.       — Сам знаешь, — бубнит под нос детектив.       Знает, поэтому замолкает.       Впервые Юнги хочется жить не только работой. Бегать с Хосоком на ночные свиданки, пить открывшийся для него капучино и не обращать никакого внимания на причитания Винсента. Это лучшее что могло произойти с ним, если выбирать из всех его сюрреалестических «Что будет если…»       Но когда-то все хорошее непременно заканчивается. Каждый божий день, это хождение по расшатывающемуся мосту. Без толку гадать о том, в какой момент тросы оборвутся.

***

      Юнги подходит к трупу и вертит головой, разглядывает что у них здесь сегодня. На шее борозда, от давления петли на шею с некрасивыми кровоизлияниями и тёмной полосой поперёк горла. Над тем, чтобы изуродовать майора, постарались пуще прошлых жертв.       Агент почти сразу узнает беднягу. Он служил задолго до того, как Юнги хоть заикнулся о том, чтобы податься в правоохранительные органы.       — Ну как? — коллега кривит губы от увиденного и ничего не отвечает. Пока он ходит на свидания с трупами, его напарник с умным видом перебирает документы за столом.       — Это повторное убийство спустя почти два года. Тебе не кажется, что это слишком долгий период бездействия?       Третья жертва, с той же причиной смерти. То, с чем они сталкиваются каждый раз — личный почерк убийцы и никак иначе.       — А отсутствие языка тебя не смущает, умник? — криминалист хмыкает, слушая разговоры легавых. — Зовите ближайших подчинённых и агента Чона на беседу. Надо все узнать об этом легавом.       — Не получится, Чон уехал в Миннесоту.       — На кой? — Юнги бы не удивился, если бы однажды утром проснулся, а детектив ускакал в другую страну. Ему достаточно одной зацепки, причины, чтобы сразу же взять первый рейс.       Коллега пожимает плечами. Никакой пользы от них.       — Давайте шевелите булками, — Юнги взмахивает рукой, всего секунду осуждающе смотрит на легавых. — Чего встали, будто первый раз трупа видите?       Он зажигает сигарету в машине и открывает форточку. Мелкие частички пепла оседают на приборной панели, но ему слишком лень смахнуть их, оставив после бледно серые разводы. Хосок бы уже прочитал ему целую лекцию по этому поводу.       — Привет, любимый. Что приятного скажешь мне сегодня? — поднял трубку — уже хорошо. Нередко, во время исполнения, детективу запрещено связываться с ним или родственниками. Хоть с кем-то, кто ждёт его дома.       — Что ты делаешь в Миннесоте?       — Секрет, — заговорщицки шепчет детектив и возвращается к своему адекватному тону: — Расскажу, когда буду дома.       — Наш любитель легавых убил майора из твоего участка, — на той стороне трубки повисает тишина. Предположение Хосока, что Жан лишь для отвода глаз, оказалось верным. — Я только что вышел с места преступления. Язык вырван, валялся под петлёй.       — Они взялись за руководство, — еле слышно произносит Хосок. — Как там поживает Жан?       Детектив в который раз оказался прав.       — Сообщений о побеге не было, — повисает тишина. Хосока давно не касается его дело, но хотя бы одному из них с натяжкой, но позволено делиться о том, как продвигается дело. Что ещё остаётся, если серийный убийца так искусно загоняет его в тупик?       — Что будешь делать дальше?       — Надо снова допросить Жана, — Юнги до покраснения трёт лоб и раздражённо смахивает со штанов отвалившийся от сигареты пепел. — Дай мне знать, когда будешь ехать обратно.       — Хорошо. Люблю тебя.       Юнги оставляет его без ответа, кидает телефон на пассажирское сиденье.       Отвлекается всего на миг на лобовое, вернее — отражение слабой улыбки не похожей на злостный оскал.       Телефон подаёт очередные признаки жизни, когда тигуан плавно тормозит возле здания Федерального бюро. Главный босс всей преисподней снизошёл до того, чтобы позвонить ему, а не отправлять Винсента как посыльного. Что нужно этой обезьяне?       Он не поднимает трубку, кладёт в карман и ждёт ещё минуту, когда шефу надоест. Домой он сегодня вряд ли попадёт. Директор собрался высказать ему своё негодование или решил, что сегодня его очередь решать срочные вопросы?       — Что ты хотел?       Юнги присаживается без приглашения перед большим боссом и всячески игнорирует его кислую мину. Сто лет бы его ещё не видеть, но придётся немного потерпеть и он сможет поехать домой — к Хосоку и Микки.       — Все больше сотрудников жалуются на тебя, — многим он не нравится, ни для кого это не новость. И что сейчас? Его поклонники собрались и пошли мирным протестом к директору, требуя его увольнения? Юнги удерживает себя от желания закатить глаза. Они что в школе, чтобы вызывать его на ковёр?       — Винсент предупреждал тебя, если ты не усмиришь свою гордыню и характер, будут последствия.       — А теперь ты сам решил снизойти до разговора, а не отправлять ко мне обезьян. Что там тебе птичка напела о моем поведении?       — Ты не справляешься, нам такие люди не нужны. Мало того, ты задираешь нос, превышаешь полномочия, оскорбляешь наших сотрудников. Мне продолжать?       — Ты ещё будешь мне говорить об оскорблениях? — кривится так, будто наступил на дерьмо посреди улицы.       — Я вынужден подписать приказ о твоей отставке.       Вынужден, как же. Удивительно, как он не вылетел отсюда ещё два года назад, после инцидента с заминированным зданием. Хосока тогда похвалили и безо всяких проблем и бюрократии, которая бы растянулась на месяцы, приняли в бюро.       — Доработаешь месяц и можешь катиться, — перед ним падает чистый листок бумаги.       — Можешь запихнуть это себе в задницу, — комкает бумагу в одной руке и оставляет на столе у шефа. А после поднимается со скрипом кожаной обивки кресла. — Заявление принесу завтра.       Он выходит из здания с сумерками и пугающей пустотой в голове. Это ненадолго. Нового корыта Хосока, которое ещё утром было припарковано на стоянке, не наблюдается. Значит уже дома. Он прикладывает телефон к уху, на ходу придумывает отговорку.       — Ты уже домой? — первым делом спрашивает Хосок, после всего нескольких гудков.       Сна сегодня не будет ни в одном глазу. Выкурит всю пачку красных Мальборо, возможно даже напьётся. Весь ужас, все его страшные кошмары вмиг стали окутавшей реальностью. Он не справился, не смог, незаменимых нет.        Демоны внутри него ликуют. Они оказались правы.       — Прости, Хосок. Много работы, так что сегодня можешь меня не ждать.       Как он мог допустить это?       — Хорошо, — он слукавит, если скажет, что не различил разочарование в голосе Хосока. — Увидимся на работе.       Он отключает телефон и швыряет его куда-то в багажник. Как Хосок посмотрит на него, когда узнает о произошедшем? В конце концов, этим все должно было закончиться, и он ещё должен быть благодарен за то, что его всего лишь уволили.       Должен. Он всегда кому-то что-то должен. Что насчёт самого себя?       Впечатывается лбом о руль, пуская громкий и протяжный гудок.       Дома он падает на холодную балконную плитку, не прикуривает сразу, смотрит через окна внутрь кухни старика Мэтью. Сильная затяжка заставляет его закашляться, пока тяжёлый, нагревшийся от тепла рук, металл табельного оружия мешает окончательно захлебнуться и кануть в небытие.       Ему придётся сложить полномочия, сдать оружие. Если не сейчас, то когда?       Рация издаёт помехи, кажется, вызывают на оперативное реагирование. Палец тыкает на кнопку и голос коллеги наконец глохнет. Рация отправляется в сторону мусорки. То, ради чего он живёт, работает, скрывается за густым туманом. Неужто он старался не кануть в петлю ради того, чтобы снова оказаться с пистолетом в руке?       Пусть работают другие, а он будет сидеть здесь до конца дней, как в заевшей пластинке, трусливо жмуриться перед дулом оружия. Он действительно лепёшка дерьма на чужой подошве, которая даже застрелится, не может.       Оружие летит на другой край балкона.       Что там говорил Хосок? Он — герой?

***

      Перед глазами предстаёт белый лист. Что писать? Занесённая рука с ручкой дрожит, приходится схватить её. Это же так просто. Сначала дата, имя, должность, потом…       Дверь за спиной скрипуче отворяется, нервно сворачивает бумагу и выбрасывает в мусорку и вперяется в монитор бегающими, паникующими глазами.       Юнги знает, что рано или поздно людей настигает болезненная пустота, что неотвратимо прожигает сердца. Ожидал, конечно, он ждал, может даже хотел того момента, когда скажет, что больше не может, но отнюдь не страшился. А стоило бы, хотя бы ради Хосока.       Лишь бы рот сумел открыть и заговорить, не чувствовать вину за своё оголённое, за все невысказанное и несказанное. Вот он здесь терпеливо ждёт, а рот все не открывается. Как же было удобно, когда на все было плевать.       — Юнги.       Холодная рука Хосока, касается его трясущейся в нервном треморе ладони, что судорожно, бесцельно листает отчёт на мониторе. Юнги гложет, сжигает что-то изнутри, вот только все никак понять не в состоянии. Может пора обследоваться?       Давай же открой рот, заговори, так, будто от этого зависит твоя жизнь. Вот же стоит твоё спасение, чьи уголки губ дёргаются стремясь опуститься. И даже вид расстроенного Хосока не в состоянии дать ему отрезвляющую пощёчину.       — Юнги, пожалуйста. Скажи что-нибудь.       Он пожелал бы не слышать и не слушать его. Противный, вязкий ком оседает в горле. Ещё не хватало разреветься. Нет, себе он этого позволить не может. Сейчас у него есть проблемы серьёзнее, чем Хосок и он сам.       — Я занят. Уходи.       Хосок убирает руку, отходит и дверь за ним тихо хлопает. По загривку проходится паршивый сквозняк. Наконец то тишина и одиночество, но реветь он себе не позволит. Нет причины и никогда не найдётся.       Пустота продолжает разжигаться сильнее, углубляться.       Может, Хосок и есть её причина?

***

      Он изменяет Хосоку в ночь, когда говорит, что задержится. Секс кажется куда более простым решением, чем разговоры по душам. Хосок не может ему этого дать. Нет, если бы Юнги предпринял попытку, Хосок опять свёл бы все к разговору, что превратился бы в монолог и сжатое в тиски горло.       Он не может плакать. Не имеет права.       Его пылко целуют, не раздевают, приспускают штаны, лишь бы поскорее дорваться до разгорячённого тела.       Если бы Хосок смог ему дать хотя бы утешительный секс, он бы смог скрыть свои позорные слезы, что текут градом, пока мышцы ануса сжимают чужой член.       Лишь бы на миг перестать чувствовать, как сжигаются все его внутренности.       Спонтанный, дикий секс перекрывает все то отвратительное, что творится в разуме. Ему не нужен нежный секс с чувствами, ласковыми поцелуями и медовыми словами. Ему не нужны разговоры, не нужно чужое утешение и не нужно, чтобы Хосок смотрел на его слабость и жалел его.       Не нужно, чтобы Хосок брал его за руку, гладил его шрам, убаюкивал в объятиях как дитя.       Он изменяет Хосоку с человеком, чьё имя он с трудом вспоминает и кто всего неделю назад обжился в следственном изоляторе.

***

      Осталось всего несколько недель, и все закончится так же быстро, как началось. Потерпи — и больше не придётся избегать, прятаться, бояться. Юнги искусал губы, обгрыз все пальцы, дыра в сердце растёт в объёме, стоит ему издалека выискать Хосока в буфете и убежать.       Хосок догадается. Догадается, что что-то ломается. Крошатся их отношения, которые Хосок лелеял и которые так быстро сравнял с землёй Юнги.       Убегает, прячется в уборной, если доносится громкий голос Хосока из другого конца коридора. Сжимает яростно край кафеля и склоняется, оплёскивает водой лицо, громко дышит в агонии. Не помогает.       Парализующий испуг нагоняет его целый день, от которого в панике прячется. Хосок непременно узнает, кто-то ему поведает. Уж лучше он сам. Когда соберётся с силами, когда смирится с тем, что детектива с того дня, в его жизни не будет. Он сам все разрушил.       Было бы странно, если бы Хосок не заподозрил нечто странное и с присущей ему упёртостью не стал бы выискивать и пытаться поймать. Как назло, детектив хватает его на злосчастной лестничной клетке в конце рабочего дня. Юнги пытается проскочить мимо, да хоть прослыть поганой сволочью, сделать вид, что не заметил, да только и может, что пялиться на начищенный, сверкающий жетон Хосока.       — Юнги, что случилось?       — Ничего, детектив, отстань.       — Ничего? Ты уже год как не называешь меня детективом. Скажи, что я сделал не так, или, может, чего не сделал? — Хосок почти срывается на нервный крик.       Юнги выдаёт себя с потрохами. Во встречном взгляде плещется нечто, на что ему вскоре запрет. Тревога, смешанная с тем тёплым и трепетным. Юнги не выдерживает.       Опускает голову и собирается проскочить мимо.       — Юнги, пожалуйста. Да стой же ты!       — Что тебе нужно от меня?       В попытке отвернуть Хосока от себя, даёт под дых самому себе. Хосок смотрит уязвлённо, с кричащими вопросами, на которые требует немедленных ответов. Юнги ненавидит себя.       Нужно немедленно убираться отсюда. Хосок не касается его шрама с сочувствием, как всегда, это делает, не говорит, что он сильнее их всех, не говорит ничего. Вместо этого, он неосторожно обхватывает ватное тело в объятия. Юнги сжимает ладони в кулаки, не устраивает подбородок на плече детектива, лишь быстро хватает воздух.       — Я не знаю, что случилось, но, надеюсь, скоро ты мне все расскажешь.       Становится в тысячу раз больнее, нестерпимее. Он не хочет знать, что будет когда Хосок узнает, что он за человек, вероятно Юнги окончательно захочется стереть себя с земли. Сжимает ткань со светоотражающей надписью на лопатках Хосока и прислушивается к сбитому ритму сердца. Вероятно, детектив бежал, чтобы догнать его на пути к лестнице.       Разбитая улыбка скоро покидает его уста, а вместо неё отвратительно пощипывает нос и комок в горле все никак не пройдёт дальше. Всего через секунду, вдоль щёк катятся слезы, которые не получается быстро смахнуть.       — Хосок, не уезжай никуда больше, — а рот все не закрывается, громко втягивает воздух, прерываясь на слова. — Пожалуйста, не бросай меня, не уходи. Давай будем жить у моря, как тебе хотелось, там, где тепло, орут чайки и триста солнечных дней в году. Пожалуйста, Хосок не уходи.       Лишь бы Хосоку не было плевать.       — Прости меня.       — Что бы не произошло, я всегда на твоей стороне, — Хосок терпеливый, подождёт, когда он соберётся с духом, выпалит все как на духу посреди ночи.       В обычной ситуации Хосок бы сначала выслушал все до конца, грузно вздохнул и обязательно сказал бы что-нибудь утешительное. Только как обычно не будет.       Хосок не простит его, не простит и он сам.

***

             Впервые за последний месяц он находит в себе силы появится дома у Хосока. С дрожащими от страха и напряжения руками он садится за руль и недолго смотрит на Федеральное Бюро. С завтрашнего дня он тут не работает.       Юнги даже думать не смеет о том, что отставка к лучшему. Все, включая Хосока наслышаны об увольнении, а значит все, что ему остаётся — раскрыть все карты и с опущенной головой принять приговор.       Такой человек, как Хосок, не заслуживает на измену. Не заслуживает на то, чтобы такой человек, как он, продолжал мелькать у него на глазах. Дорога, как назло, проходит незамеченной. Со всех окон квартиры детектива льётся свет. Что сказать? Как объясниться?       Как самому себе объяснить, что натворил?       Это элементарно — зайти в подъезд, подняться по лестнице. Он поставит голову на плаху смиренно. Хосок — его палач, не кто-либо другой. Открыть дверь своими ключами или постучать? Выдыхает и заносит кулак к двери. Это ненадолго.       Приближающихся шагов не слышно, лишь Микки разрывается, гавкая на позднего гостя. Не может быть, чтобы Хосок уже спал. Юнги дрожащими руками находит нужный ключ.       С ужасным скрипом незапертая дверь отворяется. Отвалившаяся ручка осталась у него в руке. А он ведь говорил Хосоку вызвать мастера, или в лучшем случае сменить дверь.       — Привет, Микки, — присаживается возле ши-цу, обеими руками чешет её за ушами и прислушивается. — Хосок? Ты дома?       Встаёт, напоследок погладив Микки по холке, быстро оглядывает кухню, ванную, на ходу выключает везде свет и уже почти бегом идёт в спальню, предполагая самое ужасное. Пусть Хосока просто не будет дома, пожалуйста. Хосок не может стать следующим, кто угодно, но не он.       На шее трупа туго завязана петля. Обмякшее, бескровное, с ошмётками вместо сияющих глаз. К горлу подкатывает тошнота и понимание того, что новая жертва — не случайный незнакомец. Как давно его тошнило от вида мёртвых тел? Ноги перестают держать и приходится опереться о косяк, чтобы не рухнуть на колени.       Агент Чон — следующая жертва. Хосока нет. Все, что от него осталось — изуродованное тело. Лучше бы он снова оказался на своём балконе с оружием в руке. Тогда Хосок ещё был жив. Тогда он был труслив и эгоистичен, обнадёжен мыслью, что Хосок будет ждать вечно.       Как же отвратительно щиплет нос и режет глаза, от несдерживаемых слез. Не смеет отвернуться от тела, висящего под потолком, нащупывает руками телефон и вслепую находит нужный контакт.       — Что надо, Юнги?       — Винсент. Квартира агента Чона, — смотрит на отрезанный, валяющийся на полу язык, вытекшие глаза, не выдерживает, жмурится. Сдерживает тошноту, прикладывает усилия, чтобы снова открыть рот. — Агент Чон мёртв.       Все вмиг превратилось в пепел.

***

      Он развеял прах Хосока в солнечный, тёплый день над озером Мичиган. Он больше не сотрудник Федерального бюро, преступник, убийца, кто угодно. Если окажется на месте заключённых на пожизненное, что ж, давно пора.       Он хотел бы пойти вслед за Хосоком, пытался. Но оказался труслив, эгоистичен, слаб, ничтожен.       — Какие гости, сам агент сочная задница, решил проведать бедного, несчастного меня.       Заключённый расположился на дряхлой кровати, из которой давно повыскакивали пружины так, будто отдыхает в номере люкс.       — Познавательная книжка, ублюдок?       — Достаточно. Как для книжки, которую я перечитываю уже двенадцатый раз.       Тэхен, или как сказано в документах, Жан Пьер, откладывает книжку предварительно загнув страницу и располагается поудобнее.       — Ты в отчаянье раз пришёл ко мне? — разве? Каждую ночь он тонет в чужой крови, предстаёт перед Хосоком во снах, снова и снова находит его труп. Винит только себя, потому что больше некого.       Хосок бы не простил ему бездействие.       — Когда запланирован побег?