You done stole me

Мы пережили так много. Есть привязанность, есть пройденные долгие, болезненные, великие страдания. Теперь мы живём каждый день, живём так, как его проживают возлюбленные. Без отчаяния, алчности и жестокости. Мы исцеляемся каждый божий день. Как? Ясу, ты же знаешь как. — Какие у тебя интересы, Годжо? — Обожаю готовить. И мы готовим. Друг друга на столе. Я тихо вздыхаю, наклоняюсь, чтобы провести дорожку влажных поцелуев по твоему гладкому, подтянутому животику. Мог бы наслаждаться этим вечность, пока пробую сладковато-соленую кожу и слышу твои нежные просьбы не останавливаться. Мне нравится наблюдать за твоей реакцией с хищной улыбкой, пока ты, разложенная по поверхности, вся сжимаешься и пачкаешь пальцы в рассыпанной муке, сжимая края стола. Но мы исцеляемся не только дома. — Обожаю походы в лес, — в какой-то из дней, проведённых вместе, спрашиваешь ты. — Устроим что-то типа кемпинга? И мы устраиваем. Изучение не прекрасных видов природы, а тел друг друга. Снова и снова. Все живые существа вокруг нас — мертвы по сравнению с нами. Всё живое до дрожи боится смерти, а мы готовы умереть вместе в палатке, постанывая от ласковых прикосновений, спокойных, но глубоких взглядов и одинаково тяжёлого дыхания. Обнажённая душа и обнажённое тело — всё это моё. Моё. Только моё. Волны удовольствия по телам, жар в груди и бёдрах, потемневшие от желания глаза. Но мы также читаем вместе книги, да, Ясу? Это моменты, когда твоя голова лежит у меня на груди, глаза сонные, но ты не сдаёшься и продолжаешь дарить мне каждую свободную минуту. — Перелистывай, — шёпотом говоришь ты. Я стремился к этому так долго. Печальная судьба привела тебя ко мне, чтобы ты поняла, Ясу: на этом поле битвы я — часть тебя, придающая тебе сил. — Я не дочитал последний абзац, — мои брови приподнялись, но блеск в глазах не исчез. На самом деле, я прочёл эту страницу уже в третий раз. — Надеюсь, в другом деле ты будешь побыстрее. Твой тёплый голос всегда такой робкий, но слова — бархатная угроза. Тонкие пальцы осторожно опускают книгу на матрас, а ты располагаешься на моих коленях. Просто представь, Ясу: некоторым людям что-то нравится, но они не любят. Просто представь, Ясу: некоторым нечего сказать друг другу. Просто представь, Ясу: у некоторых нет ничего, а мы вместе, у нас случалось, случается и будет случаться. Ты сверху. Охрипшие от криков похвалы и ругательств голоса, мощные толчки бёдер, чтобы войти глубже. Врезаться в твою чувствительную точку шейки матки, пока ты прыгаешь на мне. Шлёпать по заднице и самодовольно ухмыляться, разглядывая нити спермы, что соединяют мой размягчающийся после оргазма член с твоим капающим лоном. А потом поцелуй в лоб и не забыть отстраниться, любуясь проделанной работой. Хорошая девочка Ясу ложится спать ровно в десять после изысканной ебли. Жизнь — это только мы. Дни и ночи — это только, исключительно и перманентно — мы. И мы иногда играем в шахматы. Вечер. Шахматная доска на ковре. Мягкий свет свечей. На губах лёгкая улыбка, ты медленно касаешься гладкой фигуры, обдумываешь ход долго, а потом уничтожаешь меня. — Я победила, — сверкающими глазами изучаешь моё лицо. Я провожу языком по внутренней стороне щеки, негромко хмыкнув. В этой тишине слышится только мелодия нашей близости. Взгляды пересекаются, полные скрытых намёков. — Впервые за сто партий, — напоминаю с ухмылкой. Ты сбрасываешь все фигуры одним движением ладони и перебираешься на меня, а мои ожидающие руки, тёплые и мягкие, обхватывают твою талию. Мои колени — это то, на чём ты привыкла сидеть. — Иди сюда, Сатору. И мы целуемся, как в последний раз. Не замираем ни на секунду, нарочно забираем друг у друга воздух, а потом жадно дышим сексом, который устраиваем всегда и везде. Но нас связывает не только тактильный голод. Мы обсуждаем всё на свете. В какой-то из дней ты сидишь на диване, расслабив свои хрупкие плечи после работы в пекарне. С отеля я принудил тебя уволиться — ты должна жить, а не выживать. Твои глаза слегка прикрыты, пальцы водят по краю стакана. Я сижу на краю дивана рядом с тобой, держу твои ступни у себя на коленях и нежно массирую от пяток до самых пальцев ног. — ...Если говорить о смертях, то чаще всего это несчастные случаи, — предъявляешь мне статистику. — Знаешь, никогда не поймёшь, в какой момент твой песочный замок смоет волна, — поджимаешь губы. — Но это всё равно произойдёт.  Я покачал головой. — Ясу, если ты хочешь по статистике пробежаться, то болезни сердечно-сосудистой системы победят, — осторожно снимаю с тебя напряжение своими прикосновениями. — Не смотришь новости? Инсульт у первого, инсульт у пятого, — спокойно объясняю. Ты реагируешь моментально, стукнув меня пяткой по бедру. Я засмеялся. — Нет уж, — говоришь громче. — Тогда я выступаю за хронические заболевания, — поднимаешь руку. — Астма, диабет, аллергии, — поочередно загибаешь пальцы. — У меня знакомый умер от ореховой пасты, — не самое приятное воспоминание. — Видишь, как всё легко, — обречённо вздыхаешь. — У моей матери тоже аллергия на сою, не такая уж это и редкая история, — разводишь руками. Кажется, словно я испытал все чудеса этого мира. Освобождал тебя от страха, привязывал к нужным вещам, помогал цепляться за будущее, чтобы ты обрела смысл. До меня, Ясу, ты не видела смысла ни в себе, ни в том, что тебя окружало. Тебе не нужно строить идеалы, ценить мусор, искать в прошлом что-то, что можно перенести в будущее. Каждый день я заставляю тебя не омрачать свою жизнь переживаниями. Существую только я и мир, в котором есть только я. Больше никто тебе не нужен. Но когда я закрываю глаза — всё возвращается. ...Ну что же. А вот и ты... ...Я заражаюсь тобой... ...Ты открыла мне своё сердце, и я изучу все его глубины, лишь бы уберечь тебя, Ясу... ...Ты и не заметишь, как со временем растворится вся никчемность, которая царапает тебя со спины. Позади тебя враг — немощность. Позади твоего врага уже стою я... ...Есть такая картина "Раненый ангел" Хуго Симберга. Там изображены два мальчика, которые несут на носилках раненого ангела. Ангел: это надежда, истина и жизненный свет. Тебя ранили, Ясу, сломали твои надежды и перечеркнули кровавой ручкой идеалы, а несём тебя я и незнакомец. Я могу убить его и выбросить носилки. Закинуть тебя на спину и пронести через пустыни со змеями, штормы в океане и огненные торнадо. Ясу, я твоё спасение и единственный, кто будет сопереживать твоим утратам... ...Подрагивание моего тела — мне тяжело не поглотить тебя всю... ...Одно мгновение, Ясу, и мы в огромной луже... ...Я говорил, Ясу, не бывает хороших людей без плохих поступков... ...Люди научились быть и птицами, и рыбами, и растениями, а я до сих пор не научился читать Ясу. Нерассказанная история Ясу, которая вертится у меня в голове днями и ночами... Ты тихо хихикаешь, пока я зарываюсь лицом в твои длинные локоны, вдыхая сладкий запах. Каждому дню, проведённому вместе, необходимо больше, чем есть. Мы только что вошли в квартиру. Стоим в коридоре, намереваясь после тяжёлого дня погрузиться в совместный сон. Нас обрывает телефонный звонок. Ты даже не глядя, кто это, поднимаешь трубку. — Да? — отвечаешь с улыбкой и блеском в голубых глазах. — Да, это Ясу Абэ... — замолкаешь. — Что? — шепчешь почти беззвучно. Когда я открываю глаза — я жалею об этом. Телефон падает из рук на пол. Я смотрю на твоё не читаемое выражение лица. — Ясу? — тихо зову я. Разрушить отстроенное оказалось легче, чем я думал.

–*\_~<>~_/*–

Место, где от жизни до смерти один шаг — больница. Именно туда мы и прибыли. С того звонка, полчаса назад, фундамент нашего счастливого дома стал менее устойчивым, но хуже всего не это. Хуже всего грунт, который превратился в кислотную жидкость и забрал нашу постройку в самый низ земли. Рыхлый, влажный, болотистый грунт, ставший таким благодаря Ран Абэ. Бедняга. Бедняга Ран Абэ, полная горечи и живущая во дворце собственной глупости. Проще говоря, не богата разумом от природы. Беззаботно тянет руку к смерти. Пьёт, пьёт и не видит проблемы. Наверняка вспоминает далёкие юные дни и пьёт ещё больше, а в один из таких моментов попала сюда. Тусклый свет едва освещает коридоры, стены сероватые, а полы вылизаны до блеска. Слышатся звуки наших стремительных шагов. Мерцающие лампочки напрягают. Врач встречает нас с уважением, в глазах спокойствие. Он готовится рассказать нам о состоянии пациентки, но... Но, Ясу... Ясу снова возвращается в свой вымышленный мир. — Скажите... — на её глазах стоят слёзы. — Скажите, что это не угрожает жизни, что через пару дней она будет в порядке, и вы выведете все токсины, и... Ей тяжело говорить. Она сдерживает рыдания, эмоции, что прорываются наружу. Врач украдкой смотрит на меня. Я готов делить её страдания не пополам, а забрать всё себе, но, чёрт возьми, не могу. Потому что терпеть не могу эту женщину, но осознаю, с какой любовью о ней заботится Ясу. Моя рука нежно ложится на её подрагивающее плечо. Я молчу. — Успокойтесь, — говорит врач и что-то отмечает в записях. — У вашей матери алкогольная интоксикация, — в глубине души я уже ору. — Проще говоря — острое алкогольное отравление. Её состояние тяжёлое, уровень алкоголя в крови слишком высок, — таким же ровным голосом заканчивает мужчина. Ясу молчит. Её лицо побледнело, губы бессильно опущены вниз. А я был в заблуждении. Рассуждал и глубоко задумывался обо всём. Ясу снова возвращается в свой вымышленный мир. Что я имел в виду? Что я имел в виду... Точно. Она отказывается возрождаться. Ведь Ран Абэ так хочет. — Она в сознании? — негромко спросил я. Чувствую, как у Ясу поднимается температура. Немного сжимаю её плечо, она делает глубокий тяжёлый вздох. Пытается найти хоть какое-то облегчение. — Нет, у пациентки замедленное дыхание, — врач делает паузу. Продолжает тактично и профессионально: — Мы поставили ей капельницу, со временем начнём очищать организм, — его взгляд сосредоточен на Ясу. — Возможно, потребуется промывание желудка. Мне жаль. Мне жаль своих стараний, которые Ран Абэ уничтожила. Я равнодушен к её страданиям, да, я равнодушен. Это значит, что я не заслуживаю названия человека? Ибо хочу её исчезновения из наших жизней? Слишком... Я слишком запутался. Ясу вырывается из моих рук и подходит почти вплотную к врачу. Потускневший взгляд впивается в лицо мужчины. Пока смотрю на её спину, вижу этот проклятый груз боли. Снова. Снова, Ран Абэ. Снова ты, что пробудила в Ясу усиленную привязанность, которую я закопал живьём и заставил задохнуться на какое-то время. — Не может быть всё так плохо, — Ясу хватает губами воздух, её веки опухли от рыданий. — Поверьте мне, моя мать выпивает, да, но никогда не доходило до госпитализации или... реанимационных отделений... Она говорит это себе, а не врачу, и мы с этим мужчиной понимаем это. Ясу сорвалась. Её голубые глаза запуганы, рука постоянно путается в густых волосах, словно пытается их сорвать. Снова. Снова душевные страдания, которым Ясу поддаётся без сопротивления, потому что существует Ран Абэ. Я много думаю о роли женщины, смеющей называть себя матерью в этом искусственном театре. Громкие слова и яркие образы. Я понял. Ран Абэ — ты причина и моего страдания. — Я понимаю ваши чувства, — сочувственно отвечает врач. — Алкогольная интоксикация происходит тогда, когда выпивают значительное количество алкоголя за короткий промежуток времени, — объясняет он максимально доступно. — И это именно тот случай. Предполагаю, что здесь это было в течение нескольких часов, — поджимает губы. — Но у вашей матери также хроническое употребление алкоголя, — его голос резко понижается, мужчина отводит взгляд. — Она лежит у нас уже не первый раз. Просила вас не уведомлять. Я устал. А всё же любовь — это терпение. Терпеть трепещущую, падшую и больную тварь, что всегда выжидает момент, как нанести удар. Не даёт покоя, провоцирует на безумные порывы и зарывает в бедность. Сколько же проблем от тебя, Ран Абэ. Ясу закрывает рукой рот, а я подхожу сзади и обнимаю её. Она вздрагивает при каждом вздохе, сглатывает вязкую слюну, не может успокоиться. Бесконечные мучения, которые я пустил на самотёк. Её слёзы льются. Льются рекой, а я не слышу биения собственного сердца, словно внутри ничего нет. Этот мир всегда был миром разбитых надежд и жестокости. Ничего чувственного. Абсурдность, яд, смерть. Каждый атом вселенной — это новая зараза. Но я же пообещал тебе, Ясу. Пообещал, что сотру для тебя ад, уберу, блять, понятия «зла» и «добра», уничтожу всех вредных паразитов из твоей жизни. Поэтому я преклонил голову новой цели. Я делал то, что у меня получается лучше всего — наблюдал и думал. Наблюдал за беготнёй медсестёр, за работой врачей и выучил все кабинеты, что есть в этом помещении. Познакомился со всеми, кто имел здесь ценность, стряхивал пылинки со старух-уборщиц, носил кофе и перевозил тележки из кабинета в кабинет. За эти дни меня полюбили, как родного. Я также думал. Обычно кто-то из нас двоих сидел под палатой Ран Абэ, и когда меня заменила Ясу, чтобы я сходил купить перекус, быстрым шагом я дошёл сперва до книжного магазина. Книги — безопасный источник информации. Никто и никогда не вычислит, что тебе было интересно. Колокольчик оповещает о новом госте, я аккуратно придерживаю дверь, бесшумно проникая внутрь магазина. Мои пальцы скользят по полкам. Научные и исследовательские материалы для врачей, студентов и медицинского персонала. Всё для образовательных целей, конечно же. Я был сосредоточен, как никогда раньше. В по-настоящему глубоких отношениях нужно выдавать свой максимум. Разве нет? Поэтому я стираю границы. Начинаю войну, после которой успешно получу вознаграждение. Ты ждал слишком долго, Годжо Сатору. Нахожу учебник, опуская голову, кепка скрывает лицо. Изучаю содержание, листаю страницы и останавливаюсь на нужной. "Сильнодействующие препараты" Мои глаза внимательно просматривают названия. "Недеполяризующие препараты"

Панкуроний — более выраженный эффект на сердечно-сосудистую систему...

Рокуроний — расслабляет дыхательные мышцы для интубации...

...Мивакурий... Цисатракурий...

Мой палец останавливается на абзаце ниже.

"Векуроний" — мышечный релаксант. Блокирует передачу нервных импульсов к мышцам, вызывая полную парализацию скелетной мускулатуры, включая мышцы, ответственные за дыхание. Обеспечивает расслабление мышц.

Проще говоря — может вызвать остановку дыхания. Удушье, блять, удушье. Я захлопнул книгу и с едва заметной улыбкой направился на выход. Медицинская литература очень увлекательна, но я предпочёл бросить напоследок продавцам, что не нашёл у них именно "Пятьдесят оттенков серого". По пути в больницу забегаю за обещанным перекусом и уже с пакетом добираюсь до нужного этажа. Ясу сидит на полу, опустив голову на колени. Ей тяжело переносить страдания. Главное препятствие, которое я намерен снести с нашей дороги. Звук моих шагов привлёк её внимание. Ясу поднимает взгляд. Голубые глаза изжиты. Закрытая, и она — пленница этой закрытости. — Наконец-то. Она вздыхает, поднимаясь на ноги. Веки снова были покрасневшими, а лицо — бледным. Погружённая в собственную боль, Ясу загнала себя в отчуждение. Это коснулось и меня. Я остановился рядом, протянул пакет с небольшой улыбкой на губах. Ясу пусто посмотрела на него и не приняла. — Мне нужно сбегать в кабинет на три этажа выше, — вдруг сообщает она. — Посиди здесь и никуда не уходи, хорошо? Я буду нескоро, — кусает губу. Я чувствую, как сужается необычным образом моё сердце. Поднимаю вопросительно белую бровь. — Зачем тебе к врачу? — спокойно спрашиваю я. Ясу шмыгает носом и протирает ладонью заплаканное лицо. Я подавляю чувство нетерпения. Пора уже давно стереть реальность, в которой Ясу бьётся о каменистые, тернистые пути, заставляющие её верить, что такова её судьба — никогда не быть счастливой. — Затем, — холодно бросает она. — Пожалуйста, будь здесь, — взгляд смягчается. Она уходит, не оборачиваясь. Еда остаётся нетронутой. Я — в тишине больницы и темноты. В четырёх стенах, которые давят на меня, а в груди кто-то шепчет: «действуй». Действуй. Действуй. Действуй. Это не забава и не ублажение, это — выход. Восстановление порядка вещей. Улетающий тёмный ворон. Благородство. Настоящее благородство. Мои глаза с благородством впиваются в дверь палаты Ран Абэ. Око за око. Гармония и правосудие. Пакет падает с моих рук. Челюсти сжимаются до яростной боли. Мышцы напрягаются, каждый вздох огнём бьёт по лёгким. Я машинально кладу дрожащие пальцы на дверную ручку. — Здравствуй, Годжо. Отступивший разум возвращается. Первобытная, неконтролируемая и стихийная ярость отпускает мои нервные окончания. Рука возвращается в карман. — Здравствуйте, — на губах лёгкая полуулыбка. Мои зрачки расширяются от интереса. — Хана, а куда вы это везёте? Выглядит внушающе. Старенькая медсестра, проходящая мимо, остановилась. В её тележке было много набитых таблетками баночек, препаратов, растворов. Её карие глаза словно оживились, она наклонила голову и лучезарно улыбнулась мне. — В фармацевтический отдел, дорогой, — мягко отвечает женщина. — На третий этаж ехать. Хорошо, что лифт починили, — тяжело вздыхает. — Знаю, хочешь помочь, но нельзя, — опережает меня. Я выдал грусть в глазах и сочувственно сжал губы. Естественно, что нельзя. — Точно справитесь? — уточняю, заранее зная ответ. — Не сомневайся, дорогой, — хрипло смеётся и толкает тележку вперёд, двигаясь к лифту. Действуй. Меня били — и я забывал, ранили — и я прощал, использовали — и я принимал. Проблемы можно решить за всего ничего. Нести ли за это кару? А за что? За убитое зло? За смеющее жить подлое создание? За отнятую никчёмную жизнь? Меня терзает мысль только о том, чего я до сих пор не сделал. Я не буду гореть в аду, Ясу, мне не уготованы демоны, которые нанесут последний удар, и я «справедливо» не отплачу за содеянное. Это пылает во мне долго, обжигает лихорадочным огнём. Наша любовь медленно умирает от прикосновений чужой руки, копающей две могилы. Ран Абэ, как ты смеешь копать одну могилу себе, а другую ей? Действуй. Действуй. Действуй. Голос шепчет психовано, посылает мне вспышки, ковыряет мою нервную систему, заставляет вулкан эмоций бурлить. И даёт ему волю. Этот голос, который кричит громко, отчаянно, требовательно: Действуй. Каждое чувство во мне обостряется до предела. Я отталкиваю ногой помятый пакет в угол, ровными шагами направляюсь к лифту. Захожу спокойно, нажимаю на кнопку, двери закрываются, и я несусь наверх. Взгляд не мечется, а воздух словно тяжелеет. Мой мир сейчас — совершить правильный поступок. На этом этаже даже тусклых окон нет. Пахнет антисептиками, а из одной комнаты доносится приглушённый голос. Тихо иду именно туда. Здесь всё напоминает об одном — жизнь хрупка. Из приоткрытых дверей виден свет, и я замечаю ключ в замочной скважине. Основное место хранения всех лекарственных препаратов огромное. Осторожно прохожу внутрь, глаза сразу находят гвоздик с запасными ключами. Подхватываю их и теряюсь внутри хранилища. Хана говорила по телефону на другом конце комнаты. Хлопала дверцами медицинских шкафов, расставляя последние препараты. Я прячусь за холодильником, затаив дыхание. Ладони не потели, но спина плотно прижалась к холодной поверхности. Вижу её тень, которая вскоре начала покидать прохладное место. Температура здесь низкая, особенно рядом с внушительными размерами холодильников. Эхом отдаются стуки её каблуков. Дверь скрипнула, а я закрыл глаза, не выдавая себя. Спустя несколько секунд слышится звук поворачивающегося замка. Хана ушла, не ощутив ничего неладного. Я вышел из-за укрытия. Не хотел думать лишнего, только действовать. Никаких закрытых сейфов или специальных шкафов не было. Мои пальцы прокручивают ключи. Был один маленький ключик, как раз для того шкафчика, что притаился между стеллажей. Немедленно открываю его. Всё подписано, но света, очевидно, нет. Хотя мне он и не понадобится. Инъекционный раствор в ампулах тоже шептал мне: «действуй». Я заметил его сразу. Забираю несколько, закрываю затемнённый шкафчик и без лишних мыслей направляюсь к выходу. Однако замечаю сменные белые халаты, маски и перчатки. То, чем действительно пренебрегать не стоит. Прячу ампулы в карман, забираю одеяние и, открыв двери, выметаюсь настолько незамедлительно, насколько это было возможно. Рука не покидала карман, ощупывая маленькие ампулы. Векуроний, который блокирует мышцы, ответственные за дыхание. Одного шприца на её шестьдесят килограммов будет достаточно. Она задохнётся, и её последний глоток воздуха спасёт разбитую душу. Не одну. Эта мысль позволяет моим ранам зажить, исцелиться. Всего лишь мысль об этом, Ран Абэ. Говорят, что месть может изменить человека навсегда. Превратить его в монстра, коим он не является. Сделать из него редкостную тварь. Они не правы. То, что я делаю — это возмездие. Это — хороший поступок хорошего человека. Это не самовнушение и не оправдание. За хороший поступок нет расплаты, и никто не будет судить меня, потому что, блять, моя рука обрушит смертельную кару быстрее, чем судья вынесет мне приговор. Потому что то, что я делаю, — естественно и снимает муки с плеч моей любимой. За причинённые ей боли, за пролитые ей слёзы, за упавшие волосы с её головы я совершаю правосудие. Око за око. Действуй. Действуй. Действуй. Действуй. Бегу метр за метром по коридору. Больница опустевшая. Сейчас ночь. Действуй. Действуй. Действуй. Я прокрадываюсь в палату Ран Абэ. Сливаюсь с окружением, не издаю никаких шорохов, а перед этим изучаю, есть ли кто-нибудь поблизости. Ясу до сих пор у врача. Медсестры уже ушли домой. Судьба, судья, распорядилась так, что тебя здесь нет. Только я и зло. Перчатки на ладонях, халат на плечах, маска на лице. Серые стены палаты, звуки медицинского оборудования. Женщина, лежащая на больничной койке под капельницей без сознания. Ну, что же. А вот и ты. Тело слабое, лицо бледное, губы в трещинках, синие. Без сознания. Алкоголик и вредитель, с белыми как иней волосами, ни капли не схожая со своей дочерью. Кожа прилегает к костям, пот стекает по лбу. Всё в тебе, Ран Абэ, так омерзительно и вредит Ясу. Я надеюсь, что во сне ты корчишься от боли, разъедающей твои органы. Говорят, что когда мстишь, ты становишься врагом самому себе. Говорят, что месть не успокоит живущую в тебе ненависть. Говорят, что потом это будет замкнутым кругом, из которого тебе никогда не выбраться. Я готов оспорить всё. А пока мои пальцы берут шприц, наполняя его жидкостью. Полностью и до краёв. Её руки покрыты какими-то пятнами. Одна из них лежит на одеяле, а вторая — рядом, прикреплённая к капельнице, через которую ей поступают витамины. Грудь то опускается, то снова поднимается. Дыхание бесшумное. Лежит неподвижно, словно сама просит меня закончить весь этот ужас, который она творит. Я — хороший человек, Ран Абэ. Я дал тебе время, чтобы успокоить хаос в собственной душе и извлечь весь яд, который ты там хранишь. Это бесконечная цепь моей милости, которую ты так упорно игнорировала. Я делаю то, что должен. Спасаю, люблю, оберегаю, целую, разговариваю и опережаю судьбу. У тебя всегда был пистолет в руке, Ран Абэ, но ты не смогла спустить курок. Поэтому я успел выбить его из твоих рук быстрее, чем ты поняла, что могла сотворить. Я среагировал быстрее, поэтому стою здесь, над тобой, и готовлюсь ввести инъекцию, чтобы навсегда разрушить твою бесконечную цепь страданий. Мои пальцы касаются её руки, нащупывая выпуклую вену. Ран Абэ остаётся неподвижной. Холодная игла блестит в тусклом свете ночной лампы. Момент настал. Я готовлюсь нажать на поршень шприца, внимательно наблюдая за движениями её тела, и... Мою руку резко и крепко хватает чужая, истощённая, слабая. Не отпускает, как будто пытается проломить мои кости. — Акихико... Я замираю, когда её веки приоткрываются, а дыхание становится тревожным. Губы размыкаются, шепчут неизвестное мне имя. Борется. Эта сука борется за жизнь! — Отстань, — рычу я. Очередная попытка ввести в её кровоток смертельный раствор не удаётся. Рука ледяная, до боли сжимает мою. Её подсознание точно улавливает то, чего она не хочет, чтобы произошло. — Акихико... — её лицо морщится. Я начинаю тяжело дышать. Мерно капающая капельница теперь кажется ужасающе громкой, пытается раздавить мои мозги, а Ран Абэ ногтями впивается в рукав халата. — Отпусти меня, — повторяю ещё раз. — А-акихико, не нужн... — в бреду продолжает она. Вкус страха отвратителен на языке. Я дёргаю рукой в попытке вырваться. — Отстань, блять! — яростнее говорю я. — Отвали от меня, ты... Силы покидают её, веки снова опускаются. — Акихико... — истерически шепчет Ран Абэ. — А-акихико... Только не... не трогай... Ясу. Меня, но не... Ясу... Ясу не... Должна... Мои мысли сочатся давно забытой болью. Сердце резко начинает ныть. Я открываю рот, зажмуриваю глаза и тону в удушающем чувстве, которое не могу контролировать. ...Старый дом, построенный у края фермы, был помещением, в котором я любил находиться меньше всего. Даже спать предпочёл бы на улице, в каких-нибудь ссаных кустах. Делаю шаг вперёд и спотыкаюсь о ржавую посуду, брошенную на пол. Возле мутного окна в кресле сидит мама. Под её глазами синие пятна, а сам взгляд устремлён в грязный пол. Недалеко от неё стоял отец с тростью и был повернут к тому самому окну. Но видеть он не мог. Только слышать. — Что с мамой? — достаточно громко спросил я. Носком поношенного кроссовка пнул ржавую миску подальше. Собака, что сидела рядом с отцом, издала нерадостный рык. Я сморщил нос и уставился на спину хозяина дома. Тот повернулся ко мне, на его лице не было ни единой эмоции. Только губы плотно сжаты. — Пьяна твоя мама, — тихий голос прерывался шумом камина. В воздухе пахнет не деревом, а ложью, которую я хочу втоптать в землю и прикрыть гнилой плотью дикого зверя. Смешать с дерьмом и мочой. Скормить псине отца. Я посмотрел на мать. Она будто бы слилась с креслом, казалась холодной и беспристрастной, ничего не говорила. — Она и капли этой рвоты в рот не берёт, — мой скрежет зубов он слышал. — Ты что с ней сделал? — резко бросил я. — У неё фингалы под глазами. Чё ты сделал, я спросил? — глаза полные угрозы загорелись ярче. Отец был апатичным. Мозолистые пальцы держали трость, он опирался на неё. Седые брови не поднимались, мышцы лица не напрягались. От него исходила только тьма и запах сырых досок. — Закрой свой рот и уходи в комнату, — размеренным тоном ответил он. Указал пальцем на мать. — Когда придёт в сознание, скажешь ей, чтобы впредь слушала меня, — сухо договорил он. Я непроизвольно сжал кулаки и исказил лицо от злобы. Усиленно дышу через нос, специально, чтобы он услышал. Подхожу к нему, грубо хватая за запястье, а пёс рядом загавкал, брызжа своей слюной. — Чё ты сделал, я тебя спросил?! — я дёрнул руку отца. — Отпусти. Сейчас же. — У неё на руке следы укусов твоей вшивой псины! — подошвой своего кроссовка я отодвинул надоедливую морду животного. Тот заскулил. — Не затирай мне, что она упала... Моё тело теряет равновесие после резко нанесённого удара. Отец хватает меня за воротник. — Напросился, малолетний сучёныш. Я отдёргиваю руку от женщины с такой силой, что шприц падает на пол, а жидкость растекается по полу. Словно наткнувшись на камень, я падаю на колени, бьюсь ими о плитку. Глаза поблёскивают от сдерживаемых слёз, но сами слёзы, блять, не проливаются. Я до побеления костяшек скручиваю халат в области сердца, дышу учащённо, всё вокруг размытое и мутное. Только-только закрываю глаза — вновь. Вновь вижу те образы, что заставляют задыхаться. Нужно было выплакать всё до последней слезы тогда, в те времена, когда я был совсем один. Один на земле, один и без объятий, один и без того, кто вытрет мне слёзы, скажет, что всё хорошо. Я страшусь звука того голоса, что сейчас пробудил все мучения. Я хочу смеяться, плакать и гореть, чтобы все кости стёрлись, чтобы оставить то, что уже мертво. Мои дрожащие веки поднимаются, я устремляю взгляд на женщину, которую чуть не убил. Как бы сильно ты страдала, Ясу? Перенесла бы этот ад, врата которого я чуть не открыл перед твоим носом? Ты любишь её так, что проживёшь вечность со скорбной душой, но рядом с ней. — Я не пыталась навязать тебе чувство вины, но мне так тяжело видеть, как ты шагаешь в могилу, чтобы оставить меня одну... Мать. — Ты хронический алкоголик. Из-за этого мы всегда проживаем ад, но даже тогда я готова быть рядом, и... Роднее её нет. — Здесь часто убирали лишнюю листву. Грабли оставляли в траве. Однажды я убегала с пляжа от разъярённой матери, которая узнала об алкоголе... И вот я наткнулась на грабли. Игла вошла на один сантиметр. Было... больно... Неужто я проиграю ей? Установленный монитор жизненных функций возле больничной койки начал издавать тревожные звуковые сигналы. Послышалось аудио-уведомление. — Внимание, происходят критические изменения состояния пациента, — говорил робот. — Внимание, происходят критические изменения в состоянии пациента. Внимание... Я понимаю, что времени нет. Еле как встаю, сбрасывая с себя халат. Векуроний образовал лужицу, осколки шприца рассыпались вокруг. Подбегаю к двери и вылетаю мигом в коридор, чтобы укрыться за стеной. В голове настоящая война. Одноразовые перчатки и маску отправляю в карман штанов. Прислоняю лоб к прохладной стене. Слышу шаги и голоса. — Что случилось?! — чётко послышался голос Ясу. — Что с ней... Что я могу сделать?! Господи, нет. Я не успел ввести инъекцию, я помню. Не могу ждать, в этот момент обязан быть рядом с Ясу. Вдруг... Вдруг Ран Абэ действительно умирает? На глазах у дочери? Видит тот белый халат на полу, непонятную жижу? — Ясу... Ясу, я ходил на улицу, и когда возвращался, услышал твой голос... Когда оказываюсь снова в палате, ощущение, словно между туч сверкнула молния. Ясу закрыла рот ладошками, а врач опустился на пол, внимательно осматривая содержимое. Всего пять секунд ему понадобилось, чтобы проанализировать происходящее. — Здесь... вероятно, векуроний... — растерянно сообщает мужчина. — Он бы вызвал паралич дыхательной мускулатуры. Я никому не говорил из медсестёр брать его, — хлопает глазами. Ясу молчит. Ничего более жестокого в своей жизни она не знала. Высушила слёзы, убирает дрожащие руки от лица. Вновь и вновь смерть смотрит в глаза её матери . — Кто? — сухо спрашивает она. Мужчина озадачен. Ничего не говорит. Ясу подходит и нависает над ним, как его личный ад. — Что вы знаете, чёрт возьми?! — рычит она. — Я в жизни не поверю, что в этой больнице кто-то способен на подобное... — Её, блять, пытались убить, и никого не было рядом?! У вас нет камер?! — Камеры запрещены... — Мне похуй! — ещё громче заорала Ясу. Мужчина смотрит на монитор, а потом на руку пациента. Следов никаких нет. Вколоть ничего не успели. В палату вбегает ещё один сотрудник. — Нарушение сердечного ритма, — ледяным тоном говорит врач. Ногой отодвигает халат. — Тащи препарат, мы должны увеличить частоту сердечных сокращений. Парень кивает и убегает ровно на минуту. — Выходите. Мы стоим, как вкопанные. — Выходите отсюда, быстро! — Молодые люди, покиньте комнату... Я осторожно беру Ясу за локоть. Вывожу её из палаты. Не знаю, что сказать. Состояние Ран Абэ ухудшилось. Состояние Ясу — на шаг ближе к полному отчуждению. — Ясу... — тихо зову я. Ты отходишь от меня, словно я страшен и опасен. Словно больше не твой щит. Целое море любви в твоих глазах превращается в пустыню. Лицо побледнело, брови сведены к переносице. Момент, когда твои глаза заглядывают в мои... Выражает отрешённость. — Нахрена ты выходил на улицу? — практически шипишь. В длинном коридоре никого. Лампочки мерцают. Где-то вдали я слышу музыку. И когда она попадает в меня, все чувства натягиваются. Меня словно рубит пополам. Я хочу закончить эту пытку. — Хотел успокоиться, — объясняю я. — Поверь, на меня это тоже давит, — обвожу образно рукой помещение. — Всё вокруг кажется огнём, в котором я сижу сутками. Мне нужно было хоть на минуту покинуть это место, — всё так же эмоционально доказываю я. Тебе неинтересно. Ты скептически киваешь головой, распутываешь марлевую повязку на своих глубоких душевных ранах, когда сжигаешь меня взглядом. Обманутая этими болезненными чувствами к матери, Ясу. Так холодно, что я уже ничего не чувствую. От тебя очень холодно, Ясу. — Покинул? — спрашиваешь яростно. — А она чуть не покинула этот мир. Спасибо, — выплёвываешь каждое слово. Я опешил. — ...Я виноват? — вырывается ненароком. Рассудок уже давно сожран, и мне хочется молчать, но язык не слушается. Вдыхаю больничный воздух. Сжимаю челюсти. — Что? — не понимаешь ты. Глубоко дышишь, сама готова скрипеть зубами. Меня ничего не останавливает. Почему так получается? Не знаю. Я своими собственными руками строил наши чувства так, чтобы мечты стали реальностью. Сейчас же, кажется, я начинаю жалеть, что не довёл дело до конца. Мы опять исполняем волю полудохлой женщины. Мы опять должны плыть в реке из твоих слёз, простить боль и страх. Ради кого? Ради кого, Ясу? Я твой самый надёжный доспех, я делаю всё во благо тебе, я единственный, кто понимает тебя. Обратной дороги нет, я знаю. — Я виноват в том, что твоя мать хочет умереть, Ясу? — сквозь стиснутые зубы выдавливаю из себя. Ты приоткрываешь губы. Будешь отрицать, что до сих пор пьёшь с матерью из одной чаши? Что она не отравляет и тебя, и себя? Что она не твой указ? Что вкус жизни с ней не горький? Я люблю тебя так сильно, что запутался. — Знаешь, какая мысль меня терзает? — холодно говоришь ты. — Что ты этого чертовски хочешь, — твёрдо заявляешь мне в лицо. Меня как ножом режет. Я хмурюсь, непробиваемо смотрю на тебя. Чувствую себя так, словно упал с высоты и всё равно обязан встать. — Чего хочу?! Смерти человека?! — повышаю голос. Нами завладевают эмоции. Капли дождя, что смывают нежность. Ночь слишком длинная. Из палаты слышатся голоса сотрудников, работающих над восстановлением стабильного состояния Ран Абэ. Готов поклясться, что столетия служил бы дьяволу, лишь бы вернуться в прошлое и довести начатое до конца. Ты внезапно подходишь, и волна твоей злобы накрывает меня. Тревога и вражда окружают тебя. Смотришь на меня как на пустое место, а я не отвожу широко раскрытые глаза. Каждому суждена своя боль, но у нас она общая. — В тебе просыпается какой-то тиран, когда мы обсуждаем эту тему, — раздражённо цедишь. Готовишься говорить больше. — Думаешь, я не вижу этого в твоих глазах? — тычешь пальцем мне в грудь. — Но ты забываешь, Годжо. Забываешь, что счастье — это всегда и страдания, — я забываю?! — Она часть меня, она моя семья. Прими это. Она — моя мать! Я пылаю от ярости. Острым взглядом долго рассматриваю тебя, хочу спросить, серьёзно ли ты сейчас. Плотно сжимаю губы, обдумываю. Ты плюнула на все старания, которые я совершил, чтобы этого дерьма не было. Это меня разрывает. Я беру тебя за запястье, тяну на себя, чтобы ты слушала меня и только меня. — Это не твоя история, Ясу, — в который раз повторяю я. — У неё есть два пути, а она выбирает быструю смерть, пропитанную ненавистью ко всему, что является частью только её самой, — медленно говорю, чтобы ты успела понять всё правильно. — Она, блять, не думает о тебе ни секунды, в конце концов! — не сдерживаюсь и срываюсь на отчаяние. Ты отталкиваешь меня. Я вижу твою дыру между рёбер, которая становится больше с каждой минутой, которую мы проводим здесь, рядом с этой чёртовой комнатой. Господи, вот бы исправить ошибки. Вот бы убить её к чёрту, чтобы эта лебединая песня не играла из радио в моменты, когда мы этого не ожидаем. Ты, Ясу, присаживаешься на корточки. Я так не хочу терять то, чего мы так усердно добивались. Мою душу выжимает тоска, и я бессознательно сам падаю в твои объятия. Ближе, только ближе. Мы сидим на полу, совсем одни, как всегда. — ...Ты ничего не знаешь... — неожиданно севшим голосом говоришь ты, плача в ладонь. Я немного отстраняюсь. — Смерть Акари, внезапное раскрытие отношений моей матери и Соры... — повторяешь все события, забываешь дышать. — Сора, запертый в психбольнице... — всхлипываешь вновь. — Я... Я закопала это всё в глубине себя, дала шанс на восстановление, лишь бы этого ужаса больше не происходило... Лишь бы была любовь, её малая часть... — твои слова вызывают острую боль. Я. Это я оборвал все нити, что связывали тебя с этими людьми. Оборвал их прямо у твоего сердца, возможно, сломал несколько рёбер, но не зря. Я разбил все иллюзии и дал тепло рядом с собой. Боль пройдёт, Ясу, отпустит тебя, ты в ней не потеряешься. Пока рядом я — всё возможно. — Я твоя любовь, — хватаю твоё лицо в свои оледеневшие руки. — Я сказал себе, что мой священный долг — вылечить тебя, Ясу, — зрачки расширяются ещё больше. Я смотрю в твою душу. — Потому что твоя болезнь не смертельна, — перехожу на шёпот. — А её? А её болезнь — это не только рвота от алкоголя, невнятная речь, вызванная алкоголем, и синие губы от алкоголя, — сжимаю твои щеки в ладонях, а ты сглатываешь. — Она глухая, Ясу! Она не слышит тебя, кричи громче, но однажды ты потеряешь свой голос навсегда... От моих прикосновений ты режешься, как будто осколком стекла. Сбрасываешь мои руки со своих щёк. Отрицательно мотаешь головой, как в бреду, и подавляешь крик, что рвётся наружу. Ты умираешь, Ясу. Я люблю тебя, готов сделать самое тяжёлое... — Да ты... Да ты не в себе, — хрипло отвечаешь мне. — Ты кто такой, Сатору? Кто ты такой? — давишь на меня. Морозный ветер выкидывает меня из реальности. Я хочу глупо улыбнуться, переспросить, что ты имеешь в виду, но не могу. Притихаю и пытаюсь унять дрожь в руках. К горлу подкатила такая душераздирающая боль и засела там комом, что за свои... воспоминания... я не отвечаю. — А ты кто? — спросил спокойно я Сору. — Ты учитель? Ты её наставник? Её близкий человек? Кто ты такой, чтобы давать ей "полезный опыт" и вынуждать проходить уроки? — А ты, Годжо? — криво ухмыляется Сора. — Кто ты такой? Почему ты оказался подарком судьбы для неё? Почему думаешь, что она ожила рядом с тем, кто не более чем её опора? Она мертва, Годжо. Мёртвым не нужны твои старания. Внезапно забившееся хрупкое сердце мне не успокоить. Только опустить глаза, заглушить всё, что я сейчас слышу. Так и делаю. Все звуки — фоновые. — ...Хочешь уйти с чувством исполненного долга? Спасти меня? — снова и снова атакуешь меня. — Думаешь, это достойно награды? Я тоже так думаю. Я моргаю несколько раз. Убеждаю себя, что то, что разъедает душу сейчас, — фальшь. У нас всё хорошо. Мы со всем справимся. Жизнь прекрасна, и я вылечу нас двоих. — Прекрати, ты знаешь, что я не собирался... — Всё кончено. Мои глаза резко поднимаются на твоё лицо. Пустое выражение. Словно врач только что вырвал твоё мёртвое сердце. — Не понял. Ты чешешь вылеченные мною раны, срываешь совсем немного зажившие крылья, которые я мог бы подлечить. Истерзанная и уничтоженная, пожираешь меня взглядом, который из-за слёз не разобрать. — Всё кончено, — повторяешь с нажимом. — А если ты глухой, то догадайся, что говорят мои глаза. Смотри внимательно. В твоих глазах мир, что замер. В твоих глазах никто не улыбается. В твоих глазах жизнь закончилась. Прохладно. Внутри, в груди, — ничего нет. Я вечность проведу в колючих ветвях, как загнанная в угол птица, но не брошу тебя. — Я вижу только загнанного в угол человека, — сдавленно шепчу я и пытаюсь коснуться твоих пальцев своими. — Больного, — печально улыбаюсь. — Трагически больного человека. И я спасу тебя... — Всё, блять, кончено! — болезненно повторяешь ещё раз, опять и снова. Отползаешь от меня в истерике. — Убирайся из этой больницы и не смей больше говорить мне о "продолжительной любви", потому что она уже сожжена в пепел, — прикусываешь губу, я знаю, что ты не хочешь этого. — В этот самый момент! — уголки твоих губ опускаются, как и тусклый взгляд. — У нас не получается, — со вздохом продолжаешь. — У меня не получается. — Ты бредишь... Я открыт с тобой, я готов отдать тебе своё сердце, лишь бы ты была счастливее... — мечтательно отвечаю я. Просто существую сейчас. До сих пор стою на коленях, глупо и мягко улыбаюсь. Ясу, настоящее не выразить просто словами. Красота любви не в словах, мне неважно, что ты говоришь... Но ты прямо сейчас смотришь на меня, в ужасе, как на психа. Твой подбородок дрожит от напряжения. Слёзы катятся по щекам и шее. Твоё тело слегка отпрянуло назад. Ты громко сглатываешь, не понимаешь, не можешь понять. — Ясу, я вижу наше прекрасное будущее каждую ночь. Ты — особенная, ты — моё время, мой воздух, моя земля... Моя... — Ты сломлен! — перебиваешь меня криком. А? Я чувствую пот в ладонях. Бешеный огонь застилает взор. Опять забытые мной голоса, которые держали меня в лапах метели, дождей, снегов и бурь. Все эти голоса кричали мне, что я сломлен и бой проигран. — Ты сломлен! Ты сам сломлен, Сатору! — путаешься пальцами в волосах и прячешь лицо. Я хочу закрыть уши. — Ты никакой не ангел, чтобы спускаться в этот мир и спасать несчастных! — твои плечи напряжены, голос полон страха. Закрой уши, Годжо. — Уёбывай к чертям! Я хотел услышать тишину. Чтобы ты просто молчала, а я ждал. Но свет закрыл занавес раньше. Ты в моей жизни, Ясу, и этого мне было достаточно, а сейчас ты говоришь, что всё это лишь был отрезок чего-то. И я дождался самого худшего зла. Он открыл проклятую дверь. Выдохнул. — Ваша мать пришла в сознание. Ты дождалась зла, что в триста тысяч раз хуже для тебя, чем для меня. Это ожидание принесло опасность. — Мама? — моргаешь медленно, а потом срываешься с места, поставив точку. Бездарность победила меня. Мои глаза разбегаются, глядя то на дверь, откуда доносились разговоры и плач, откуда стояла вонь театра, то на солнце, что заменило луну и осветило мне дорогу. Я выбрал солнце, что сожжёт меня. Встал весь в укусах и ранах. Исчез, понимая, что из-за эмоций почти стал слепым. Мы разошлись, Ясу.

–*\_~<>~_/*–

Может быть, в тот момент была достигнута моя вершина бесчеловечности. Может быть, в тот момент я открылся ненависти. И целый мир я возненавидел из-за тебя. Но впервые в жизни я был зол. Нужно ли уметь надеяться? Нет. Нужно ли уметь прощать? Нет. Нужно ли уметь верить? Нет. Нужно уметь выжидать и действовать. Месяц. Два. Два с половиной. Три месяца. Ран Абэ выписалась из больницы, но всё такая же бухающая, омерзительная ошибка. Скрывающая от тебя всё, что только можно и нельзя. У нас больше нет никакого внезапного секса. Никаких внезапных пересечений, связей или внутреннего диалога. Мы забыли друг о друге. Посвятить свою жизнь прекрасному после отвратительного — вот чем ты занималась. Заканчивала университет, всё своё время отдавала матери, работала, и только сон был твоим маленьким источником энергии. А я? А моя злость не утихала. Я оставался в нужде, сажал в тюрьмы мысли, которые хотели сбить меня с пути. Мысли просили не набирать скорость, а замкнуться в себе и прийти к чему-то. К чему-то, с чем я не согласен. Я начал презирать свою голову за такие советы. Не подчинялся жёсткому. Я не скот, которого можно использовать в случае чего как пушечное мясо. Моя природа — это больше, чем могут видеть. Я уже говорил, что правосудие — это не прощение. Злость не утихала. Днём я представлял тёмное, и этого не прекратить. У меня нет счастья, только беда. У меня нет достатка, только нищета души. У меня нет эмоций, только злость. Я не импульсивен, но я поддаюсь импульсу. Проблема, которую я разрешу злостью, уже здесь.

–*\_~<>~_/*–

Мы никогда об этом не разговаривали, Ясу, но я тоже работаю с едой. Заведение, расположенное на углу не самой оживлённой улицы. Внутри всё в тёплых тонах, ничего не выделяется. Здесь вам будет и утренний кофе, и завтрак, и обед, и ужин. Ты и Ран Абэ любите запах свежезаваренного кофе. Каждое утро вы заходите сюда после совместных прогулок. О, а бариста здесь уже запомнил ваши лица и без слов понимает, что вы будете брать. Я — помощник шеф-повара. Относительно недавно здесь. Босс перевёл меня на другую точку города, конечно же, по моей просьбе. У него целая сеть этих заведений. Представь себе, Ясу, совсем скоро ты почувствуешь, что только я твой смысл. Время от времени выглядываю из кухни. Знаю, что вы придёте с минуты на минуту. Бариста любит курить, а у меня сегодня мало работы. Я предлагаю ему сходить на перекур, пока исполняю его обязанности. Такой вот я хороший мальчик. И, естественно, я здесь не зря. Подъедаю кусочек фисташкового торта и меняю обычное молоко на соевое, заранее налитое в ёмкость для коровьего. Облизываю пальцы в креме после того, как бариста возвращается, и, улыбаясь в ответ на благодарность, ухожу обратно на кухню. Я покрыл свою эмоциональность тонкой кожей, чтобы наконец-то вернулось моё истинное «я». Собирался сотворить что-то загадочное. То, что идёт бесшумно. Заползает незаметно. Крадётся на цыпочках. Наказывает и учит. И это — ужас. Самый настоящий ужас. — Ваш латте на коровьем молоке, не слишком горячий, как и договаривались, — ярко улыбается бариста. — Капучино будет через пять минут, — подмигивает, принимаясь за заказ. Ясу, ты всё ещё жертва. Как же я рад. — Спасибо, — вежливо улыбаешься в ответ. Передаёшь напиток матери. — Держи, мам, сядь где-нибудь, я сейчас подойду. Ран Абэ фыркает. — Наконец-то, — садится на свободное место, нагло начиная пить кофе. Я выглядывал через небольшое окно в двери кухни. Это будет ни тигр, ни ядовитая змея, Ран Абэ. Это будет завораживающий ужас, который доведёт до красоты. Глоток за глотком. Пьёшь так, словно это волшебный дар. — Женщина, что с вами?! — Вызовите кто-нибудь скорую! — Она задыхается! Ты поворачиваешься, Ясу. Тоска, ужас, печаль, непонимание. — Мама?... Бог справедливости — моё второе имя. Охота — это не просто преследование. Это игра, где жертва должна быть поймана. Но моя охота — это устранение вредителя. Я охочусь с пользой, и разрывают не мои зубы, а капкан, который я устанавливаю. Я не пачкаю руки в грязной крови грязного животного. Мне не нужна пролитая кровь. Я приподнимаю подбородок. Холодно смотрю. Беспрерывно. ...Лицензии и соответствующие разрешения я не получал, но я же и не гончая, даже если стою на четвереньках и отслеживаю каждое трепыхание пушистых ушек напротив. Из дома доносятся крики, к которым я привык. Поэтому и выбрался на улицу, во двор. Ссадины на лице до сих пор немного чешутся. «Внешний враг существует только тогда, когда гнев присутствует внутри тебя», — говорил Будда. Будда любит сказать хрень. — Просто не злись и доверься мне, — тихо говорю я, обращаясь больше к порхающим бабочкам и муравьям. Худое и мягкое создание шевелит ушами активнее, подбирает эти опасные маленькие лапки под себя и прикрывает агатовые глаза. Я прогнул спину сильнее и нахмурил тонкие брови, изучая дикого пятнистого кролика. Она плоть, она еда, она жертва. Она тоже прогнула мохнатую спину, уши были в вертикальном положении, никаких переглядываний. Носик утыкается в мокрую траву. Ближе... Колени уже в грязи... Ближе... Пальцы рвут пищу травоядного... Ближе... Тень накрывает крольчиху полностью... Хищник... Чёрт возьми, хитрое создание лишь притворилось, что спит! Расслаблено, а контролирует ситуацию так, что я едва успеваю зафиксировать и обхватить её в области плеч, под хвостиком, когда она начинает биться задними лапами. — Тебя замочить?! — животный рык вырывается неожиданно. Обычно я не такой эмоциональный. Когда мои необычно небесные, без видимых зрачков, совершенно полностью залитые нефтью глаза впиваются острым и резким взглядом в животные дрожащие глаза напротив — крольчиха замирает, ожидая страшного конца, а не чуда, в которое при смерти начинаешь верить. Осматриваюсь вокруг. Ну вот опять. Сосед-фермер дыру в заборе не заделывал, а в голове держал лишь чайные плантации, террасные поля и сучьих кроликов. Наверное, поэтому к нему пробраться легче лёгкого. Захожу туда, откуда доносятся оживлённые звуки. — У вас крольчиха сбежала, — ровным голосом произнёс я, проникая на чужую территорию. Я шмыгнул вздёрнутым носом и прислушался к сердцебиению пушистого зверька. В моих руках оно было очень медленным, словно он сдохнет в эту же самую секунду. Первобытный страх взял верх над ним. Перепуганное состояние кролика фермер подметил с лучезарной улыбкой. На его фартуке были тонкие алые линии. Необычный дизайн. Лысина на голове забавно блестела. — О, мой питомец, — мужчина чешет бровь и хихикает. Я захлопал ресницами и только сейчас заметил, что никаких клеток для кроликов на территории не было. Просто в моих цепких пальцах не еда, а чей-то ребёнок? — Не выглядит домашним, если честно, — мои глаза блеснули подозрением. — Я не ем плоть животных, — фермер безразлично пожал плечами. — Поэтому питомец. — Вы типа мистер «доброе сердце»? — фыркнул я. Мы находились в его мастерской. Или же в амбаре, а может и на складе. Без разницы. Здесь просто много техники и мешков, набитых урожаем. Пахнет неприятно. Сосед-фермер рылся где-то в самом углу мастерской. Среди кучи инструментов и коробок. В руке держал молоток. Вытачивает что-то, наверное, но именно то, что я не мог рассмотреть из-за того, что он повернут ко мне спиной. — Отнеси крольчиху вот к тому кролику, пожалуйста. Он указал пальцем на клетку, одну единственную, которую я почему-то не заметил. Там сидел кролик крупнее того, что в моих руках. В два раза. Густая шерсть, налитые уверенностью красные глаза, ошейник. Упрямый, мечется по клетке. — Я ей тоже сделал милый ошейник, хочу надеть... Сейчас, только нужно одну деталь подправить, — бормочет фермер, всё ещё демонстрируя только свою широкую спину. — Ага, без проблем, — бросил я. Клетка достаточно тесная. Крольчиха, которую я впустил туда, моментально отпрянула от кролика. Словно она согласилась, что всё пространство принадлежит только ему. У большого кролика был безграничный контроль. Я наблюдал. Казалось, у него совершенно нет слабостей, и худая крольчиха это знала, потому что беспомощно стояла в конце клетки. Я наклонился немного ближе. Чего она так боится? Сильный кролик после долгого изучения своими бешеными глазами поднялся и невероятно быстро бросился вперёд. Крольчиха издала писк. Когти её врага вцепились ей в шею, и я замер. Всё резко начало восприниматься как в замедленной съёмке. У неё не было ни укрытия, ни спасения, ни надежды. Он был возбужден, агрессивен, а она не сопротивлялась. Не знаю почему. Она затрепетала, не могла противостоять грубой силе тирана. Фермер напевал песню под нос. Раздражающую песню. Его ничего не волновало. Почему же мир так жесток? Боль крольчихи казалась искрой для кролика. Он делал это, ожидая её сокрушения. Душил, бил, ненавистно любил. Я засунул руку в пространство между прутьями. Нашёл шею кролика, который отчаянно и хаотично пытался выбраться из моей хватки. А крольчиха почти безжизненно прижалась к земле. Я смотрел, не моргая. В моих руках его дыхание. Сдавливаю трахею, а он не может набрать в лёгкие воздух. Больше минуты, больше двух. Мышцы, нервы, кровеносные сосуды — моё. В какой-то момент всё стихло. Я вернулся в своё старое положение и выдохнул. На ладонях осталась шерсть. — Он не дышит? Моё тело вздрогнуло. Фермер повернулся ко мне, как ни в чём не бывало. — Да, крольчиха его лапами зажала, — глупо соврал я. — Вот как. Я нахмурился. — Тот кролик мешал жить ей. Неудивительно. — С чего ты так взял? — Взгляд, — тихо сказал я. — Взгляд этой крольчихи говорит об этом. Тогда я утвердил своё господство. Тогда я понял, что вредитель должен быть устранён. Вредитель должен быть устранён. — У неё анафилактический шок! — Здесь есть врачи?! — Мама! Мама, держись! — кричал голос Ясу. Я смотрел и улыбался. Улыбался тому, как отекало её горло и дыхательные пути. Улыбался, пока она лежала в шоке и умирала. Впитывал вид красной кожи, отекших губ и, в конце концов, глаз, что закрылись навсегда. Ран Абэ умерла. Ты видела это, Ясу? Весь мир замер, словно ждал этого момента. Я исправил ошибку. Готов был принять твою великолепную пустоту, Ясу. Я думал, что если её глаза закрыты навечно, то твои больше никогда не сомкнутся. Хотел кинуть тебя в яму, выкопанную мной, чтобы мы были счастливы. Чтобы снова спасти тебя. Поднять с холодной земли, чтобы ты прочно вросла в меня, а я разлился по твоим венам, и ты надеялась только на меня. Но что-то пошло не так. Время снова шло. На похоронах ты не плакала. Дома ты не плакала. На работе ты не плакала. С появившимися друзьями ты тоже не плакала. ...— В этот раз без повода решил проникнуть на мою ферму? — А где крольчиха? Съели всё-таки? — Нет, она была больна и умерла два дня назад. Но. Они довольно социальные существа, думаю, что смерть кролика сильно повлияла на неё и её здоровье. Я это чувствовал. Она сильно страдала после его утраты. Ты ожила. Я думал, ты сойдёшь с ума. Но этого не произошло. Твой взгляд передавал любовь миру. Смерть близкого человека сотворила чудо, и ты находишь то, за что нужно бороться. И ты считаешь, что это ты сама — то, за что нужно бороться. Не кто-то. Только ты. А раньше ты боролась за остальных. Боже. Твоё счастье без меня казалось таким грехом. Помнишь, Ясу, нас связывали твои страдания. Как ты могла лишить меня права спасать тебя? Как? Я не мог. Не мог принимать то, что ты цельная. В твоём настоящем счастье и облегчении я перестал видеть свою любовь к тебе. Во что же я был влюблён? В твою боль. Моё сердце остановилось там, где твоё начало оживать. Ты была шедевром, когда разбилась. Первая наша встреча и серый ранимый мир в твоих глазах завлекли меня. Твоя грусть вдохновляла меня, а когда ты улыбалась со мной, я знал, что тебе всё равно так тяжело. Ты была уродливым шедевром, а я больным художником, влюблённым в это. Ты гнила в боли, а я стал частью тебя и смотрел с улыбкой, как ты умирала изнутри. Звуки разлома, стоны наслаждения через боль, просьбы быть рядом. Но ты изменилась, Ясу. Радуешься, наконец-то достигаешь недостижимого, вывернула себя наизнанку и стала счастливой. Ты сделала меня тенью. Вышла из игры, сделала меня никем. Боже мой. Но ты никак не отпускаешь меня, Ясу. Зима. Я иду мимо парка, грею руки в карманах куртки. Моя жизнь прежняя. Только без слежки за тобой. Сейчас, позади меня, торопишься ты. И мне страшно. Впервые за столько времени я ощутил именно страх. Твой голос просит меня остановиться. Когда ты смотришь в мои глаза, я понимаю, что глубокий океан, полный тайн — лишь лужа, глубиной в ничто. — Привет. Я молчу. — Сатору, я люблю тебя. И раньше это было моей вселенной. Слышать, как ты говоришь эти слова в моменты, когда ты, как цветок без солнца, вянешь. Но всё чахнет. — Сатору?... Давай сходим в кафе и всё обсудим ещё раз? Только ты и... — Нет. Ты опешила. — Нет?  Ты не вызываешь во мне никакого желания. Только равнодушие. Я бы сжёг тебя медленно за то, что ты посмела вернуться ко мне с блеском радости в глазах, а не с болью.  — Я никогда больше не хочу тебя видеть, — в пустоту говорю я. — Не хочу, чтобы ты пыталась убедить меня, что я влюблён в тебя, хотя на самом деле сейчас чувствую себя как в кошмарном сне, — смотрю как на пустышку. — Любовь — это то, что нас никогда не связывало и было лишь пустотой, в которую мы орали, — чувствую только пустоту. — Уйди и не выходи за пределы мысли "я ему не нужна", — и даже пустота — целое ничто. — Ты мне не нужна, Ясу. Больше никогда.  Я ухожу. Слышу за спиной эти надоедливые всхлипы. Ты украла меня.  Но ты хорошая, Ясу.  Как украла, так и отпустила.  И я...  Не смог полюбить тебя той, кто не нуждается в моей помощи.

The End of PART 1.