Горе от ума

      ***       На самом деле, если попробовать разобраться, то Джим имеет полное право его винить. Такое же, какое имеет Нерон. Даже разница будет небольшая – его отец так же мертв, как и семья бешеного ромуланца. И Джим очень хочет знать, что же заставило Спока так ошибиться, но у него пока что нет времени на то, чтобы искать первопричину. Сейчас ему нужно остановить Нерона, а все остальное… Господи, как он может об этом не думать?!       Их слияние заканчивается удушьем и слезами на глазах. Пожилой вулканец говорит что-то о неизбежности эмоционального переноса, но это не та фантомная боль, которую можно было бы себе представить. Это подобно многометровой штормовой волне, что рушится прямо на Джима, захватывает его и утаскивает за собой в глубины страдания, отчаяния и скорби. Это целый почти неметафорический океан, в котором он вот-вот захлебнется, и его слезы – лишь капля в том океане, что сейчас рвется из него наружу. И – по воле того, кто утверждал, что чувства и эмоции не являются прерогативой его расы. Джим хочет ударить его за эту наглую ложь, но пожилой Спок лишь отмахивается: «подавление и контроль, а не полное отсутствие». Знал бы он, что сотворил этим вмешательством, никогда бы не посмел отмахиваться от Джима. Но Кирк, как и вулканец, поймут это гораздо позже. Сейчас же…       Он не просто ошеломлен этими чувствами. Чувства идут наравне со знанием, и в совокупности представляют собой подводную мину, что разорвалась внутри его сознания и вызвала тот самый шторм. Растрясла нутро Джима до самого дна. Оглушила. Перемешала все течения, и в этих водоворотах он с трудом может отделить себя от ила, песка и осколков рифов, что принесло с собой сознание Спока. В этой мути он с трудом может различить даже собственную ладонь – не то чтобы чужие мотивы и желания.       Он хотел бы верить, что другого выхода не было, но теперь уже поздно уповать на чужую сознательность. Та им пока еще ни разу не пригодилась. Он вообще только благодаря ей вляпался во все это дерьмо, поэтому теперь единственное, что можно сделать – постараться из него выплыть.       Он все еще еле дышит по пути на звезднофлотскую базу. Но задыхается не потому, что торит тропу в снежных барханах и не от ледяного воздуха, замораживающего легкие. Он не может дышать от осознания того, что показал ему вулканец. От попыток понять и принять эту горькую, пахнущую солью и водорослями правду. Он только одно понимает точно: если он ничего не предпримет, то у него не останется даже шанса хоть что-то понять. Чертов ромуланец уже уничтожил одну планету – вполне может приняться за другие.       Джим запрещает себе чувствовать – брать в расчет чужие переданные эмоции и сопереживать их. Пока он должен сосредоточиться на фактах. На том, как их использовать, чтобы остановить Нерона. Вулканец же только и может, что отвести его на базу к Монтгомери Скотту, а еще – напомнить о своей пристрастности. Джим на это только горько ухмыляется – чертово вулканское двуличие! Он так уверял его в непреложности логики, в своей непогрешимости, а на деле все оказалось куда как… человечнее. Что ж, тогда именно на этом он и сыграет. На эмоциях.       Это – бравада. Это – самоубийство, но Джим уже чем только не рисковал в своей жизни, а потому не видит смысла отпираться. Если ценой за миллиарды людей может стать чужая гордость, то он готов платить эту цену. Гордость-то не его. Но в то же время он не может и не сочувствовать Споку – чужая ошибка лишила его самого дорогого существа во вселенной – Джим прекрасно знает, что это такое. Прекрасно знает, каково быть мотивированным этой потерей. И вот откуда в нем возникает уверенность – все получится.       Все получится даже тогда, когда они побегут по раскаленным углям от разъяренного пса в пасть к не менее разъяренному льву.       А еще ему кажется… Кажется, что его уверенность зиждется еще и на том, что он узнал из слияния со Споком о самом Споке. О том, кем он мог бы стать при другом развитии событий. О том, каков он есть на самом деле. И у него слишком мало причин не верить в то, что теперешний Спок на самом деле отличается. Джим может попробовать довериться любому Споку.       И он не должен думать о чем-то другом, иначе это пошатнет ту уверенность. Он уже и так напоминает сам себе наполненный до краев стакан – еще хоть одна капля сомнений, и все его чувства, мысли и переживания выльются наружу. Поэтому он закрывает глаза и бросается прямо в эпицентр этой бури, уповая лишь на то, что у всех них хватит сил ее пережить.       Удивительно, но у них получается. Слепая удача, фарс, благоволение вселенной, защитный механизм самого мироздания – Джим быстрее поверит в это, чем в то, что все зависело только от них. Потому что у него «в козырях» была только та самая слепая уверенность, а для победы нужно нечто большее. Он не знает, что это должно быть, и заглянув в глаза Спока, не видит ответа и в них. Только недоумение по поводу возможности спасения экипажа Нерона – Джим лишь хмыкает в ответ: логика. Логика, будь она неладна. А еще – чужая память о том, что из себя представляет Ромуланская империя. Они не могут допустить новой войны, едва закончив это сражение.              ***       Возвращение на Землю кажется чем-то невероятным. Джим чувствует, как под ногами пружинит сухая земля, как мелкие камешки впиваются в подошву ботинок, как газонная зелень сминается под его весом, выделяя сок и запах – это неожиданно яркое ощущение. Оно больше всех выбивает его из колеи – адреналин победы уже выветрился, а вот ее осознание приходит позже. Гораздо – только с сочным запахом скошенной травы в сквере у Адмиралтейства.       Он запинается о собственный ботинок, и Боунс услужливо придерживает его под локоть – только разбитых коленок он ему еще не лечил. Джим фыркает, но прикусывает губу до крови – ни Адмиралтейство, ни Академия не станут ждать, пока он наклеит пластырь на пострадавшую конечность.       Конкретно его допрашивали уже трижды. Обо всех его действиях, решениях и мотивах во время инцидента. Поминутно. Посекундно. И он не знает, чего Адмиралтейство хочет добиться: выяснить, насколько он пригоден как офицер, или выяснить, насколько он на самом деле не в своем уме, раз посмел действовать именно так, как действовал. Джиму нечем оправдываться. Логика или сухой расчет, чувства или эмоции – «канцелярские крысы» наверняка не поймут, что только совокупность всего этого смогла привести к положительному исходу. Поймут его только опытные офицеры, но Джим не видит на собраниях Пайка – тот наверняка еще восстанавливается. Нет рядом с ним и Спока – тот бы гораздо лучше объяснил, как холодный разум подчинил себе спонтанную импровизацию эмоциональности, направил ее в нужное русло и привел к необходимому результату.       Но Джим и не удивлен тому, что не видит Спока – обоих Споков – они наверняка сейчас с остатками своего народа – решают, как быть дальше: как восстанавливать свою цивилизацию, куда податься, где брать ресурсы. Вопросов слишком много, и все они требуют незамедлительного решения, а вулканцы в этом хороши. Федерация им, конечно, поможет, но Джим знает, что это не случится сию же секунду.       Куда больше он удивлен решению Адмиралтейства. Так, что дыхание опять перехватывает, и он зависает на пару секунд, пока к его кителю крепят награду. Надо же… За его безрассудство, игнорирование правил, манипуляции и провокации ему дали медаль. И звание. Но, наверное, так и положено, когда спасаешь целую планету. А что ему положено за ту, которую он не спас?       Джим оборачивается к собранию с коронной улыбкой. Всего несколько дней назад здесь же и те же собирались распять его за одну невинную ложь. А вот за ту, что чуть не стоила жизни целой планеты его хвалят – что не так с этим миром? С этой… реальностью? Нет, это скорее с ним что-то не то. И он даже знает, что это, но это уже ничего не изменит. Реальность нынче такова.       Он долго откладывал размышления об этом, занятый дознавателями, но теперь, стоя перед рукоплещущей ему толпой, его словно обухом по голове ударяет: 25 лет псу под хвост… Вулканская цивилизация взамен ромуланской… Откат вселенной во времени без последствий… Жизни миллионов и миллиардов, прошедшие по иному пути… И если бы они только знали все то, что теперь знает Джим…       Предательский блеск в глазах легко принять за ликование, но он просто не представляет, как сможет уложить все это в голове. Сможет ли он столько выпить. Он узнает об этом только утром, после праздничной вечеринки. После плясок на похоронах. Как хорошо, что Спока здесь нет – даже его неэмоциональное сознание возмутилось бы этой вопиющей циничности.       А вот Джим – здесь, и этот парадокс рвет его на части даже тогда, когда он отвратительно пьян. Особенно тогда. И еще хуже, когда он не может забыться в алкогольном беспамятстве – он видит сон о чужом прошлом и выныривает из него на опять мокрую подушку. Лучше бы его тошнило от того, какой могла бы быть его жизнь. Было бы действительно гораздо лучше, если бы ему не пришлось ее оплакивать…       Он не хочет знать, какими были бы его отец и мать. Где бы они жили и что делали. Он не хочет знать друзей и любовников, которых бы завел. Он не хочет знать, через что ему бы пришлось пройти и что сделать, чтобы стать капитаном. Он не хочет ни о чем жалеть, но по воле одного вулканца уже не может. Не может, черт возьми! У него должно было быть все это! Семья, верные товарищи, преданные офицеры, опыт и знания, которыми он мог бы гордиться! Которые сделали бы его лучше! Которые просто были бы у него… Но теперь он может похвастаться только удачей. А это – сомнительное достижение, как ни посмотри.       С глубоким прерывистым вздохом он переворачивает подушку, подтягивает колени к груди и сцепляет зубы. Что ж, если это его цена за ту удачу, ему придется ее заплатить. Придется взять себя в руки. Придется взяться за голову и принять эту реальность такой, какая она есть. Выбора у него все равно нет.              ***       Весь следующий месяц он чувствует себя гончей, взявшей след – гонится за добычей, полностью положившись на свои чувства и инстинкты. Как будто новая должность жжет ему пятки и будет мучить до тех пор, пока он не выведет «Энтерпрайз» на миссию. В общем-то, так и есть. Он погребает себя под ворохом электронной документации, уже с ностальгией вспоминая сессионные деньки. Бюрократическая волокита растет в прогрессии, и с чем-то помогает собственный опыт – он все же не баклуши бил на лекциях, где-то вмешивается Пайк и его секретариат, ну а порой приходится брать на вооружение и чужие воспоминания.       Еще одну волну удивления вызывает то, что порой он просто знает, как нужно заполнить тот или иной формуляр. Джим чертыхается, но пожилой Спок все-таки оказал ему этим услугу – эмоциональный опыт зачастую идет неотделимо еще и от рутины, тем самым передавая ему опыт в «бумагомарательстве». Но это весьма своеобразная фора – зачастую она щедро разбавлена то усталостью, то скепсисом, то раздражением от бюрократических заморочек. Чужие эмоции отвлекают. Тратят его время на переживания, а времени у него не так уж и много.       Не помогают пережить это и повторяющиеся кошмары по ночам – Джим исправно видит каждую ночь Дельта Вегу. То – красную тварь и побег от нее, то – ледяную пещеру, в которой он блуждает один и в темноте. Разум легко расшифровывает эти сны: он бежит от того, что его погубит – от чужих воспоминаний, а блуждания в пещере – поиски ответа на то, как справиться с этой ситуацией. Джиму сейчас плевать на подсознание – чудесного излечения то ему не предлагает, а значит, к черту сны. Он вообще был уверен, что с его теперешней нагрузкой, он будет падать в черное забытье каждую ночь, однако навязчивый бред снова и снова заставляет его просыпаться каждое утро продрогшим. От холода чужой планеты и ледяного океана чужой жизни.       Джим все никак не может «всплыть», хотя пора бы – другое безвоздушное пространство уже готово принять его в свои объятия. И наконец, спустя месяц, он вместе со своим новым экипажем оказывается на орбите – еще пара дней подготовки, и «Энтерпрайз» уйдет в глубокий космос.       Еще пара дней, и он пойдет к Боунсу за снотворным – лучше хромать на костылях, чем пытаться бежать со сломанными коленями от самого себя.       – Позвольте подняться на мостик, капитан, – Спок все-таки возвращается. Все с тем же неизменным каменным лицом, но Джим видит чужую ухмылку в глубине глаз, слышит ее в ровном голосе – Спок заинтригован им. Спок предвкушает. Спок поставил себе задачу и теперь с нетерпением готов к ней приступить.       И Джим ухмыляется в ответ – ну конечно, можно подумать, Адмиралтейство отпустило бы его в космос без хотя бы одного опытного офицера на мостике. Вот только оно не знало, что у Джима уже есть опыт. Пусть и переданный «насильно», – но и Спок о нем тоже ничего не знает. Наверняка догадывается, а потому пришел бдеть. Что ж, Джим только рад – он уже в курсе, каковы обязанности старпома, и с радостью готов передать тому большую часть документационного Вавилона. И, Бога ради, пусть Спок перестраховывается – Джим не намерен облажаться на первом же парсеке.       Вот только с приходом Спока и спустя пару десятков световых лет, что они успели преодолеть, уже ставшие родными и привычными Джимовы кошмары начинают меняться. Он вдруг видит другую Дельта Вегу: чокнутого ученого, не менее чокнутого инопланетянина и подружку Боунса, с которой тот теперь и близко не знаком. Джима опять накрывает диссонансом, и чертовы красные пилюли становятся телом Господним. Джим «причащается», даже не веря в Морфея и зная, что это навряд ли поможет. Лекарства лишь забирают четкость картины сновидения, оставляя его образность и суть нетронутыми, и от этого ему нисколько не легче. Это забивает ему голову, по большей части, ненужной информацией тогда, когда он должен быть сосредоточен совсем на другом. Нет никакого смысла видеть во сне чужие планеты, жизнь на которых пошла совсем другим путем. Это не рационально, не логично, – ведь о логике он теперь знает куда как больше.       В конце концов, его расхлябанное состояние замечает не только Боунс, но и Спок. Джиму хватило лишь одной приподнятой брови, внимательного, но скептичного взгляда в ответ на его зевок во второй половине альфа-смены. Джим прикусывает язык, закрывая рот, и следом за железистым привкусом на языке появляется едкая горечь. Споков взгляд заставляет его вспомнить. Вспомнить чужие жесткие слова о том, что он не может позволить себе несовершенство, и Джима снова окатывает ледяной водой. Океан внутри – не просто набор эпизодов из жизни, это – бездна, полная острых подводных камней, каждый из которых готов его ранить, неся в себе определенный опыт. И далеко не каждое из этих воспоминаний приятное или интересное.       Теперь Джим не имеет права на ошибку. Он высоко забрался, и падать будет очень больно – он обязан удержаться на этой высоте, иначе потеряет все, что когда-либо мог обрести.              ***       Океан становится краеугольным камнем. Ночью его мучают сны, а днем – воспоминания о нем же самом: подписывающим документы, отдающим приказания, составляющим отчеты. Теперь он знает, как сделать это правильно, и готов учиться у себя самого, но это не значит… Что он будет рад поучаствовать в этой изощренной психологической вивисекции.       Он как будто подсматривает за своим старшим братом. Как будто отражение в зеркале – живое, и ведет совсем другую жизнь в Зазеркалье. Как будто у него есть чертов клон, который отнял все то, чего ему не хватало здесь: отца, счастливое детство, призвание, мечты и здоровую, черт побери, психику!       На этой мысли он силой останавливает надвигающуюся истерику, отвлекая себя на Боунса, что в приказном порядке вдруг требует его к себе в медотсек. Спок кидает ему еще один выразительный взгляд, и Кирку приходится отшучиваться тем, что он забыл у друга свои штаны. Спок, конечно же, шутки не понимает, но кое-кто на мостике прячет улыбки. Это Спок не в курсе, а вот те, кто учились вместе с Джимом, знают о его репутации гораздо больше. Инцидент с однажды проспоренными штанами – лишь вершина айсберга.       По пути в медотсек он старательно вспоминает все, что узнал о их прошлых отношениях с Боунсом, и приходит к выводу, что почти ничего не изменилось – все та же дружба на грани с побратимством. И Джим несказанно рад, что хотя бы одна константа в этой реальности осталась неизменной. По крайней мере, в это поверить гораздо проще, чем в то, что и Спок способен на подобные отношения с каким-либо существом. В конце концов, сейчас тот целовался с Ухурой, а это говорит куда больше, чем какие-то догадки Джима. Это, блядь, взрывает мозг в отдельном порядке.       В медотсеке свежо и стерильно – знакомое по чужим воспоминаниям ощущение настолько отчетливо, что Кирк невольно спотыкается на входе и тут же «зависает» – видения прошлого обрушиваются шквалом, из которого не так-то просто выплыть.       – Джим, что с тобой? – Боунс щелкает пальцами у него перед носом, и Кирк снова вздрагивает.       – Прости, задумался, – он врет другу, зная, что, если бы рассказал ему о другом Споке, тот бы взволновался еще сильнее. Наверняка настолько, что не выпустил бы его в космос.       – Слабая концентрация, проблемы с тем, чтобы сосредоточиться, рассеянность – и это лишь малая часть побочного эффекта от снотворного, – Маккой хмурится и категорично упирает руки в бока. – Ты ведь им уже злоупотребляешь, не так ли? Смотри, дальше будет только хуже.       – Понял, не дурак, – Джим поднимает руки, сдаваясь, и чертыхается про себя: похоже, ему опять придется справляться только собственными силами.       – Я знаю, что ты на стрессе, – Боунс вздыхает, но может предложить только тот вариант, что не устраивает Джима. – Но если есть проблема, то ее должен решать я. А если проблемы нет, то – больше спать, меньше есть на ночь, начать медитировать.       – Проблемы нет, – Джим улыбается, но судя по жалостливому выражению лица друга, тот ему не очень-то верит.       Джим уже догадался, – да, спасибо большое, вулканец, – что он должен сам с этим справиться. Что – чем дольше он будет находиться на стадии отрицания, тем большим он будет рисковать. Ему пора начать пробовать смириться, ведь если он не сделает этого, так и продолжит сравнивать. Продолжит накручивать себя, сомневаться, искать подвох и беспрестанно сожалеть о каждой малости, что ему не досталась.       И он честно пробует это тем же вечером перед сном – позволяет чужим воспоминаниям свободно течь перед мысленным взором. Он просматривает их, стараясь сначала не особо вникать в суть – просто принять сам факт, но и это, оказывается, сделать не так-то просто. Не просто смотреть на самого себя и знать, кем ты уже никогда не будешь.       Это не просто удар по его самолюбию. Джим хочет знать, что у него получится справиться не только с форс-мажором, но и с рутиной. Или даже с чем-то, что может быть похуже угрозы тотального уничтожения. Он должен знать, что справится сам.              ***       Конечно же, с первого раза ничего не получается, и он пробует еще и еще, начиная втягиваться, и даже видит небольшой прогресс, но все попытки смирения и принятия работают ровно до того момента, пока в его голову не закрадывается одна предательская мысль: а может ли он вообще верить этому пожилому вулканцу? Что, если все то, что он ему показал, было выдумкой? Придумано именно таким, чтобы убедить Джима в правильности и необходимости каких-либо действий? В конце концов, это было бы логично – он ведь ничего не знает о теперешнем Споке. Тот вообще может кардинально отличаться от другого вулканца. Все это может быть искусной ложью хотя бы потому, что Спок однажды уже обманул его.       Джим вспоминает о Талосе – о том, что Спок может пойти против Устава. И если конкретно это воспоминание было необходимо для того, чтобы убедить его в решительности Спока, в его готовности избирать не легкие пути, то другой Спок не прогадал с теми «иллюзиями». Джим поверил ему еще и поэтому – не только разум и логика, но и сила чувств и эмоций, что иногда могли быть отличным катализатором к действию. Вот только как для Талоса Пайк был игрушкой, так теперь и Джим мог стать таким же… предметом для достижения цели Спока.       Он запутался. Чем больше он размышляет над этим, тем больше случившийся парадокс рвет его сознание на части. Уверенность тает, истончается до пленки мыльного пузыря, а потом вдруг ни с того, ни с сего возвращается гранитной скалой – стоит только вспомнить те моменты, когда Спок сам был как гранитная скала: когда отстаивал свое мнение, когда убеждал железобетонными аргументами, когда прибегал к непоколебимой логике…       Джим очень хорошо понимает, что не выдержит подобной психологической нагрузки. Не тогда, когда он сам еще – новичок. Когда «Энтерпрайз» только начал свою миссию, а экипаж – даже не успел толком перезнакомиться друг с другом. Джиму нужно срочно вернуть контроль над своим разумом, а для этого ему придется не только смириться.       Ему нужен анализ. Подробный, четкий, исчерпывающий. Всего того, что оказалось в его голове по чужой воле. И Джим решает начать с самого начала – с того, что было одним из первых воспоминаний согласно той временной линии. А потом вдруг обнаруживает себя в одних трусах посреди собственной каюты. Электронное табло показывает третий час после корабельной полуночи, и Джим прекрасно помнит, как ложился спать, но не помнит, как проснулся и встал с кровати.       Он вдруг чувствует озноб. Обхватывает себя за плечи, оглядывается, и короткий миг дезориентации превращается в полноценный шок: его мозг больше не подвластен ему в полной мере, занятый решением насущной проблемы. И Джим, едва продышавшись, конечно же, пытается надеяться на то, что это был лишь кратковременный сбой, но не спешит загадывать наперед. Организм не может его подвести. Только не он сам. И если это все-таки случится, то последствия будут такими ужасными, какие он только может себе представить.       Он степенно дышит еще несколько долгих минут, пытаясь собраться, привести мысли в порядок, а нервы – расслабиться. Он теперь навряд ли уснет, так что будет использовать освободившееся время с пользой. Раз Боунс лишил его снотворного, а мозг выкидывает фортели, Джим будет делать то, что может. Он не даст этому себя сломать.       Он отправляется в тренажерный зал – физическая нагрузка измотает его, но это хотя бы не будет бездействием. Ведь пока он может только думать, а этого мало. И – не может обсудить это с кем-либо – чужая точка зрения не подскажет верного решения. Джим снова один на один, но на этот раз с самим собой.       В зале обнаруживаются несколько офицеров службы безопасности. Он кивает им и встает на беговую дорожку: сжимает челюсти до боли и размеренно дышит, вспоминая, сколько раз он проводил с теми тренировочные спарринги. Десять, сто, двести раз? Он не помнит, сколько. Может, еще ни одного?       Ему не хватает воздуха не только из-за быстрого темпа, пот на коже моментально остывает, сердце стучит не размеренно, а с перебоем – это страх снова поднимает голову. И Джим сосредотачивается на движении: левой, правой, вдох, выдох. Вот так. Размеренно. Четко. Без неожиданностей.       Он должен признать, что проблема есть. И он признает, но что еще он может сделать? Кроме того, что бегать, думать и паниковать? Возможно… Возможно, ему стоит связаться с тем Споком и поговорить с ним? Да, хорошая идея. Он кивает сам себе, и решает, что отправит сообщение через час – после пробежки.       Выйдя из душа, он отвлекается на отчеты бета-смены, мысленно напоминая себе сравнить их с отчетами, что придут через пару часов от гаммы – звездообразующие туманности, мимо которых проходит их маршрут, могут заинтересовать научный отдел. А потом ловит себя на том, что уже несколько раз обернулся к двери – старшина Ренд вот-вот должна принести кофе.       Нет, не должна.       Джим на полном серьезе хочет встать, и реплицировать себе кружку цианида. Ну, или бурбона. Это уже ни в какие ворота не лезет! Если он как можно скорее не отделит одно от другого – прошлое от настоящего – то чужая память всерьез может стать его судьбой. А он ни в коем случае не может этого допустить.       Он все-таки отправляет письмо пожилому вулканцу. Немного сумбурное и невнятное, но едва ли он может как-либо классифицировать свою проблему. И целые сутки мучается в ожидании ответа, но дожидается только сообщения технической службы: «адресат не найден». И это может значить только одно: контакты конкретно этого вулканца с непосредственными участниками одного конкретного инцидента строго ограничены.       Джим отправляет такое же письмо, взломав терминал Спока, но получает ровно то же сообщение. И снова чертыхается про себя: Адмиралтейство оказало ему просто такую услугу, что Джим не может не быть за нее «благодарен» – ему очень хочется высказать ответный восторг. Он, черт побери, один в эпицентре бушующего океана! И его больше не получится отложить в долгий ящик, решая проблемы понасущнее.       Поэтому он, скрипя зубами, возвращается к тому, с чего начал – с единственного рационального решения, пришедшего ему в голову: принять и проанализировать. Может, это все-таки перестанет смешивать в его мозгу «зерна» и «плевела»? Может, у него все-таки получится? Ведь иначе он сойдет с ума?              ***       Он обедает в столовой без особого аппетита – энергия нужна его мозгу, а не желудку. Боунс пытается тормошить его, но Джим все равно поминутно уплывает в бездну размышлений. На хороший толк, и в первую очередь, он может взять падд и открыть галактический справочник – отметить все те планеты, на которых побывали другие Спок и Кирк, чтобы быть готовым к тому, что, возможно, приключится, если их теперешний маршрут будет пересекаться с прежним. Так он сможет избежать чьей-нибудь гибели, если ситуация пойдет по уже известному ему сценарию…       – Джим, прием! – Боунс касается его ладони, и Кирк мигом вскидывается – в глазах друга неподдельное волнение, и он оглядывается в поисках иллюминации красной тревоги.       – А?       – Черт возьми, что с тобой? – Леонард понижает голос, стараясь пока не привлекать лишнего внимания, но уже встревожен так, что готов достать и трикодер, и гипошприц.       – Задумался, – Кирк подносит ложку ко рту – а что он ел? Какой-то салат с курицей?       – О чем? – Боунс сердится и подбирается, словно почуял гноящуюся рану, а Джим встряхивается: ему стоит лучше за собой следить, иначе друг на раз определит, что его мозг опять дал сбой.       – О насущном. Вроде, – он пытается улыбнуться, но Маккоя навряд ли это успокоит. Несколько секунд доктор прожигает его взглядом, вздыхает, но все же машет рукой – нет смысла допытываться о чем-то у того, кто может врать инстинктивно. Он лишь фыркает на манер Джима.       – И это у тебя сейчас – последние корабельные сплетни? Или… адмиралтейские? – Маккой осторожничает, подозревая его невесть в чем, и Джим понимает, что его «задумчивый вид» больше не играет ему на руку. Надуманные тревоги друга будут только лишними.       – Корабельная рутина, Боунс. И бумажный Вавилон Адмиралтейства, – он улыбается уверенней, пожимает плечами, и Леонард расслабляется еще немного.       – Да? А то похоже, что ты подхватил у хобгоблина паралич лицевых мышц, как ветрянку, – Боунс – врач, он не имеет права быть невнимательным, и Джим, памятуя все те его болезненные уколы, которые получал по поводу и без, поспешно отнекивается.       – Это ко мне не прилипнет, – он жует активнее и сосредотачивается на лице напротив. – А что со Споком? Что я пропустил?       – Ничего, всего лишь сплетню о том, что они с Ухурой разбежались, – Боунс говорит это не просто так, и Джим склоняет голову набок, на этот раз задумываясь о другом.       – И мне она должна быть интересна потому, что… – он выразительно поднимает бровь, стараясь, чтобы улыбка не расплывалась до самых ушей, и вот теперь Леонард раздосадован только тем, что почти смущен.       – Потому что вы каким-то чудом вроде как поладили и общаетесь. Тогда как на Мару ты грозился его выпороть, – Леонард слишком хорошо его знает – все те причины, по которым кто-то вызывал интерес у первого красавчика Академии. – Вот, гадаю: пожалел или готовишь плетку?       – Ни то, ни другое, – Джим становится серьезнее. – Он мне здорово помогает с отчетами. Ну, и с прочим, ты знаешь…       Он делает неопределенный жест рукой, подразумевая то «прочее» – контролирование работы корабля.       – Но я не заметил, чтобы они с Ухурой… Погоди, у него что, депрессия? – он в это не верит. Скорее всего, после того, что случилось, это уже психоз.       – Не думаю. Но ты поаккуратнее с ним. Нам прошлого раза хватило с лихвой, – Боунс говорит о срыве Спока, когда он избил Джима, и последний кое-как сглатывает. Он бы не стал! Больше никогда!       Он снова оглядывает столовую – на этот раз в поисках остроухой макушки, и Леонард тут же расшифровывает этот взгляд.       – Он уже десять минут как вернулся на мостик. Это ты тут сочиняешь поэму греческому салату, – Боунс кивает на чужую тарелку, и Джим принимается жевать активнее – пока он воюет со своей головой, мимо него проходит жизнь! Спок с Ухурой расстались – он бы никогда такое не пропустил!       – А кто инициатор, известно? – да и вообще: почему вдруг? Сначала огорошили тем, что состоят в отношениях, а едва все это переварили – они расстались!       – Одни говорят, что – она, другие, что – он, – Маккой ерничает, и Джим тут же хватает идею за хвост.       – Значит, надо выяснить наверняка, – он ухмыляется. – Чтобы не кормить тебя сплетнями.       – Джим, ну я же просил, – Боунс чертыхается – он не собирался подставлять вулканца, но он не мог не сказать об этом Кирку. Спок действительно много делает для него и корабля.       – И я сделаю в лучшем виде! – обещает Джим в ответ.       Он был так сосредоточен на другом Споке, что этого почти перестал воспринимать. Как будто с электронным секретарем общался. И это тогда, когда вулканец – все еще первый помощник и его правая рука.       Всю оставшуюся смену он старательно не смотрит ни на Спока, ни на Ухуру, но вечером не может не постучаться в чужую каюту. В конце концов, воспоминания, непосредственно связанные именно со Споком, нужно так же проанализировать. И сравнить их.       – Капитан? – вулканец явно удивлен визитом и демонстрирует это удивление, не гнушаясь использовать лицевые мышцы – Боунс ошибся с параличом.       – Привет. Эм-м… Надо поговорить, – он запинается, тут же берет себя в руки, а потом снова теряется – как начать? О чем спросить?       Спок пропускает его в каюту, и Джим шагает на автомате, лихорадочно подбирая слова. Это с человеком он обошелся бы по-простому вежливо, а со Споком он должен быть вдвойне деликатнее. Или это только оскорбит его? Растерявшись, Джим неосознанно обращается к воспоминаниям и решает быть самим собой – спросить прямо, но хотя бы с толикой уважения к приватности личной жизни.       – У нас было много работы, и ты здорово мне помог… – Джим дает себе мысленный подзатыльник и предусмотрительно сжимает кулак правой руки – поставить блок, если вулканец все же кинется. – Все успели устать…       Спок так выразительно поднимает бровь, что Джим чувствует себя последним придурком во вселенной.       – Я хочу сказать: после всего того, что произошло, мы довольно скоро отправились в миссию. И ты… В общем, я в курсе про Ухуру. Как ты? – он блеет, как загнанный ягненок на плахе, и ненавидит себя за это, но у него перед глазами лицо другого вулканца, который пережил даже больше, и Джим не может панибратствовать с ними.       – Боюсь, я не понимаю, что вы хотите сказать, капитан. Поясните, – не похоже, что Спок издевается. Он искренне пытается уловить логику в чужих словах.       – Если это слухи, что вы расстались, отправь меня куда подальше. А если правда – скажи, могу ли я что-нибудь сделать для тебя, – Джим наконец вспоминает, как формулировать свои мысли. – Даже если это не мое собачье дело, я должен знать.       – Вы подразумеваете мои отношения с лейтенантом Ухурой? – «переводит» Спок, и Джим тут же кивает. – Тогда – это правда. Мы завершили отношения по обоюдному согласию. И вы ничего не можете с этим сделать.       Джим пытается расслышать за этими словами эмоцию: сожаление, грусть или гнев, а потом снова себя одергивает – с этим Споком они еще едва знакомы. Вулканец все его слова понимает буквально, поэтому ему нужно быть конкретнее.       – Я имею в виду то, что расставания почти всегда неприятная штука. А тебе… нам неприятностей в последнее время хватало. Поэтому я пришел спросить, как ты.       – Мое состояние во всех планах стабильно, капитан, – тут же следует четкий ответ, и Джим предсказуемо не верит.       – И это хорошо. Отлично, на самом деле, – но решает: если бдеть, то до конца. – Однако следующие три рабочие смены ты будешь начинать на час позже, а заканчивать – вместе со всеми.       – Чем вызвано это решение? – вулканец больше не поднимает бровь, но глаза чуть сужаются, и Джим себя мысленно хвалит: молодец, Джим, ты нашел границу его выпирающего самолюбия.       – Только моим самодурским диктаторством, – он улыбается ему так широко, как только может, ожидая, пока Спок переварит подобный лингвистический эвфемизм, а потом вдруг замечает доску с шахматами на чужом рабочем столе. – О, ты играешь?       Он, черт возьми, знает, как часто они проводили время за партией – так почему бы им снова не начать?       – Да, – Спок кивает все еще в недоумении, и Джим надеется, что ему не откажут. Хотя бы один единственный раз.       – Тогда сыграем, если ты не занят? – Джим видит чужую заминку, но решает не принимать ее близко к сердцу. В конце концов, Спок о нем тоже знает не слишком много. Точнее – не самые приятные черты его характера. Но хотя бы уровень его умственного развития он сможет заново оценить.       – Прошу, – Спок шагает первым, но как только Джим устраивается напротив, вулканец напоминает о своем вопросе. – Капитан?       – Брось, Спок, – он наконец немного успокаивается и принимается рассуждать вслух, чтобы потом не пришлось заново убеждать себя самого в сказанном. – Я тоже понимаю, что нам придется нелегко, поэтому не хочу ни давить на тебя, ни – чтобы ты рычал на меня в ответ.       – Вулканцы не рычат, а вы не давите, – Спок опять перевирает прямой смысл его слов, и теперь очередь Джима хмуриться и подозревать, что над ним издеваются.       – Я тебе благодарен, Спок. За то, что выручаешь на мостике. Да, это твоя обязанность, но то, что у меня недостаточно опыта, меня не оправдывает, – вообще-то, теперь у него есть опыт, но он всего лишь напоминает вулканцу о своем теперешнем положении. – Я – не дурак, и не настолько самовлюбленный эгоист, как ты хочешь думать.       Он снова улыбается, расставляя фигуры по местам, и не дает ему возразить.       – Я ценю то, что для меня делают. Для всего корабля. Поэтому я хочу, чтобы ты распределил это время так рационально, как захочешь сам.       – Сейчас? – Спок не отрывает взгляда от доски, и Джим сначала не понимает, о чем он, а потом торопится убрать превратность.       – Ага. Хочу, чтобы мысли об Ухуре даже не думали являться на мостик, – вот теперь вулканец обжигает взглядом, и Джим убирает из улыбки и нахальство, и вызов. Только – сопереживание. Никак не жалость. Это у вулканцев понятие о гордости своеобразное, а у Джима оно самое обычное. Он и себе бы не позволил чахнуть от зазнобы на рабочем месте. Пусть Спок помедитирует лучше тот лишний часок.       – Принято, капитан, – Спок выбирает нейтральный ответ, пока опасаясь вступать в новую конфронтацию, и Джим засчитывает себе первую победу.       Впрочем, в партии он выигрывает тоже, и это ввергает старпома в еще больший диссонанс, чем был, а потому Джим уверен в правильности своего приказа как никогда. И – в своевременности. Ведь дальше будет только больше.              ***       Разобравшись со справочником и записав все коды планет, какие он только мог вспомнить, Джим мысленно хвалит себя – как будто ему наконец удалось вычерпать всю воду из прохудившейся лодки и кое-как заделать щели. Со временем вода наберется опять, но он хотя бы отсрочит неизбежное.       Ему все еще не дают покоя сны, а сосредотачиваться сложно, но хотя бы теперь он точно не может сказать, что ничего не сделал для того, чтобы справиться с ситуацией. Даже если то, что он записал, пригодится ему через годы или не пригодится вовсе, сейчас он может успокоить себя тем, что «подложил соломку».       Что больше всего вызывает трудностей, так это «эмоциональный перенос». Ему сложно вспоминать, заставляя себя видеть только картинку: место действия и чужие-свои поступки. Он не может не радоваться вместе со Споком, видя себя раненым, но живым. Не может не недоумевать, когда чужие поступки становятся нелогичными. Не может не злиться, отчаявшись достучаться до чужого разума, и не может не испытывать страх, когда ситуация выходит не только из-под его контроля, но и – контроля Кирка.       Он вспоминает много нелепостей и много шуток – много уютных вечеров наедине и много раз, когда ему хотелось ударить самого себя. Теперь Джим в полной мере осознает, какой именно хаос обуздали вулканцы. У Спока, оказывается, свой собственный океан страстей, но он с ним справляется. Гораздо лучше Джима. Да, он занимался этим с самого детства, но это отнюдь не значит, что штиль будет длиться вечно.       Кирк еще раз поражается этому, а потом пытается увидеть всю картину целиком: если бы Спок был обычным человеком, многое случилось бы иначе именно по воле чувств, но так или иначе, они бы все равно сыграли свою роль. Порой – даже решающую. Спок чувствует, но на то, чтобы заставить его проявлять эмоции хотя бы иногда, у Кирка ушли годы. Годы – и на то, что это – нормально. По крайней мере, для них.       Джим видит эту связь: понимание с полуслова, принятие без ограничений, искреннюю заботу и переживание. То же, что и у них с Боунсом – без каких-либо дополнительных усилий. Ну, большую часть их знакомства. Невольно, он оглядывается на своего Спока и мысленно чертыхается: с тем ему до такой степени близости еще служить и служить. И еще совсем не факт, что в итоге они сойдутся.       – Капитан? – Спок чувствует его взгляд и отвлекается от своей консоли.       – Пообедаем, мистер Спок? – Джим улыбается и украдкой поглядывает на часы – он опять вывалился из реальности со своими размышлениями и напрочь забыл, были ли они уже в столовой.       – Если вы успеете доделать отчет. Адмирал ждет его сегодня, – Спок напоминает без задней мысли и какого-либо ушлого умысла, а мостик все равно поспешно прячет улыбки – как будто профессор снова выговаривает кадету.       – А вы все еще во мне сомневаетесь? – Джим немного жеманничает, отбрасывая мысли о том, что если Спок в ближайшее же время не перестанет прилюдно его понукать, то об уважении экипажа можно будет забыть. И пусть это, в первую очередь, забота Джима, но и Спок не должен забывать о том, как работает психология «эмоциональных рас».       – Полагаю, это был риторический вопрос, – отвечает Спок, и вот как они оказываются за одним столом.       С тарелками, друг напротив друга и с занятой челюстью – Джим вдруг испытывает неловкость. За шахматной доской они могли молчать, сосредоточившись на игре, и эта тишина не была тяжелой. А вот вести непринужденные беседы с ним Джим еще не научился.       Он мог бы спросить его о новых лингвистических нормах стандарта, об особенностях какого-нибудь редкого языка, о его предпочтениях в школьных предметах в детстве или о его текущей научной работе, но не знает, какую тему выбрать. Точнее, его занимают не муки выбора, а само его наличие – другой Кирк явно никогда не сомневался в том, что хочет спросить. Как и другой Спок. И Джим вдруг понимает, что это чувство на самом деле очень похоже на зависть. Да, он завидует чужой легкости в общении. Отсутствию того выбора и необходимости заставлять себя что-то говорить. Даже с учетом того, что он знает, что им просто нужно время, по прошествии которого они смогут прийти к пониманию, Джим не может не сетовать: чтобы разбить преграду между ними, придется приложить очень много усилий.       И он прикладывает: они играют еще несколько шахматных партий, потом Джим, как бы невзначай, интересуется последними проектами научного отдела, а спустя пару недель, благодаря его таланту к программированию, в меню репликаторов оказываются два новых вулканских блюда. Джим ждет ответной реакции – не благодарности, конечно, а хотя бы чуть большей расслабленности Спока в его присутствии. Просто потому, что ему кажется, будто вулканец ни на миг не ослабляет контроль, и это понемногу начинает раздражать. Ведь даже по окончании рабочих смен и наедине в каюте за игрой Спок не выглядит спокойным. Как будто он все время ждет подвоха от Джимовой эмоциональности. И Кирк не знает, на что грешить: на проблемы Спока с социализацией вообще или на его все еще имеющиеся предрассудки в отношении одного конкретного человека. Себя обвинять, конечно же, не хочется.       Джим снова обращается к воспоминаниям и снова чувствует едкую обидную зависть. К беззлобным обоюдным подтруниваниям, теплым искренним улыбкам и доверию на грани с абсолютным. Он все время чувствует это тепло – как будто внутри у пожилого вулканца горит восковая свеча: то маленький огонек на кончике фитиля, когда его капитана нет поблизости, то – гораздо более уверенное пламя, когда им приходится контактировать. Но Джим пока не знает, как «зажечь» своего Спока, а потому начинает потихоньку беситься.       – Не слишком ли ты бдишь, Джим? – Боунс уговаривает его на стаканчик бурбона перед сном. – Или у гоблина и правда все настолько серьезно?       – Ты сам говорил, что он тебе нравится. Вот и я пытаюсь найти в нем что-то, – Кирк только усмехается в ответ. Он мог бы рассказать другу настоящую причину, но боится, что «бдит» совсем по другому поводу, и этот повод не понравится самому Боунсу. – Мне с ним все еще тяжело. А с Ухурой… они вроде как ничего. Разговаривают.       Он и правда это видел и не заметил со стороны связистки какого-либо отторжения, но вот Спок… А что, если Леонард прав? Что, если для вулканца она значила куда больше, чем они все могли подозревать? Что тогда? Что Джим будет делать, если старпом все-таки однажды психанет и вернется к своему народу, только бы не видеть утекшее из-под пальцев счастье или – не нянчиться со вчерашним кадетом.       Он не хочет думать, что Спок настолько не профессионален, но, с другой стороны, уже прекрасно знает, какой силы чувства тот может испытывать. Это Джим никогда не заводил серьезных отношений, а потому отпускал легко, а для кого-то все может быть кардинально иначе. В конце концов, он ведь уже знает, насколько Спок может быть привязан к другому человеку, так что старается не торопиться с однозначными выводами. Ему нужно продолжить «втираться в доверие», чтобы потом мочь говорить о чем-либо достаточно уверенно.       И помимо всего прочего, он забывает сделать скидку еще и на то, что, несмотря на идентичность этих двух Споков в начале их жизненного пути, теперь его Спок может и будет отличаться. Джим не может и не должен воспринимать чужие воспоминания как непреложный постулат. Это – теорема, которая как может, так и не обязана иметь доказательства. Скорее это – гипошприц с эпинефрином – пригодится только в крайнем случае.       И он принимается искать те отличия, но все застит одно единственное – те Кирк и Спок были друзьями, и Джим снова возвращается к зависти.              ***       Невольно, подсознательно он начинает копировать некоторые слова и жесты другого Кирка, которые «подсмотрел» у Спока. И когда ловит себя на этом, испытывает крайне смешанные чувства. Уже не впервые, но теперь он точно осознает, что в достаточной степени все еще зол на пожилого вулканца. И не только потому, что тот своими действиями изменил их жизни, не потому, что показал, каким все могло быть при другом раскладе, но потому, что Джим все никак не может с этим смириться. Точнее, для того, чтобы смириться, ему приходится «встраивать» себя в ту вселенную – если он не поймет чужих мотивов, мыслей и чувств, то наверняка так и не сможет поверить в то, что она существовала. Не сможет осознать ее реальность, и тогда океан воспоминаний в его голове превратится в сущий кошмар. Он перестанет в него верить, а это полностью дестабилизирует его разум. И поэтому Джим начинает перенимать привычки, знания и умения. Начинает говорить и поступать так же. И в большинстве своем, этот опыт весьма полезен, но, вместе с тем, ему отчего-то кажется, что таким образом он начинает терять себя.       Утром он снова ждет Ренд, а когда понимает это, чертыхается и всерьез намерен приказать ей носить ему кофе. И только набрав соответствующий приказ на падде, вспоминает, что Ренд не служит на «Энтерпрайзе». Ее вообще может не быть во флоте! Тогда какого черта он помнит ее лицо не хуже, чем лица Чехова и Сулу?       Снова поддавшись панике, он хватается за падд – он должен был начать с простого: открыть список экипажа и сравнить его с тем, который помнил другой Спок. Хотя бы – имена старшего офицерского состава. Найти отличия. Возможно, это бы наконец убедило его в том, что ему не нужно ничего сравнивать. Что для него все эти люди или ситуации – новые. И он не должен относиться к ним как к должному.       Он и правда сравнивает списки имен, стараясь запомнить только это – тех, кто сейчас под его командованием, а на кого рассчитывать не стоит. А после смены он решает еще и пройтись по кораблю – запомнить лица и обстановку, сколько сможет, чтобы в дальнейшем не путаться. Однако это играет с ним злую шутку – ту, которая уже старая и не смешная.       – Боунс, а куда ты дел Мистера Колючку? – на рабочем столе друга, в самом углу, обитал миниатюрный, но весьма непрезентабельный на вид кактус. Это был первый подарок Джима – раз у Боунса остались только кости, то первым делом, после поступления в Академию, Кирк подарил ему «питомца». Точнее, прикарманил на одной из клумб жаркого Сан-Фран. Просто ради шутки. И ради нее же Боунс этот кактус и оставил – посчитал весьма лестным комплиментом своему характеру. За время учебы питомец, конечно же, несколько раз героически пытался расстаться с жизнью при разных обстоятельствах, но в руках опытного врача, оказалось, выживали не только пациенты.       – Какого еще «Колючку»? – Леонард отвлекается от настройки трикодера и недовольно фыркает. – Опять пытаешь свести меня с ума своей очередной затеей?       Боунс наверняка памятует о любви Джима к «безобидным розыгрышам» или таким вот «завуалированным предпосылкам» к тому, что он уже что-то натворил, но Кирк сейчас не об этом. Кирк сейчас как никогда отчетливо понимает, что не только путает воспоминания и реальность, но и – перестает замечать то отличие. Более того – домысливает, фантазирует и верит в это. Чертов кактус Боунсу презентовал Спок! Другой Спок и другому Боунсу! И кактус был с Вулкана! А Джим просто «вспомнил» про эту жалкую колючку, и мозг тут же предложил ему вариант, как растение могло бы оказаться в этой реальности. «Предлагает» так, что у Джима не возникло ни капли сомнений в правдивости этого «воспоминания»!       С ужасом он понимает, что больше не может быть уверен в том, что эта реальность – реальна, и более того, он уже не может ждать от нее чего-то другого, надеясь только на свое собственное о ней представление. У него, как оказывается, вообще больше нет ничего собственного – есть он, плюс другой Спок, плюс другой Кирк. И все это действительно похоже на дурную шутку.       – Нет, что ты. Ничего такого… – поспешно откликается Джим, чувствуя, как по спине ползет холодная капля пота.       Он ретируется из медотсека так быстро, как может, но в первом же ответвлении шлюзов останавливается и хватается за переборку. Он уже не просто напуган – он окончательно теряет уверенность в окружающем его мире. Он сходит с ума. Он не справляется. Он не может ничего сделать – даже рассказать об этом кому-либо! Ведь любой посчитает его сумасшедшим и отправит обратно к Боунсу, а тот его сразу же отстранит. Самого молодого капитана звездного флота, героя федерации и спасителя. Только-только начавшего свою первую миссию.       Джим сжимает зубы до скрипа и кулаки – до боли. Сейчас самое главное – решить, будет ли он продолжать пытаться справиться со всем этим сам или он должен набраться храбрости и признать, что уже не может. Готов ли он нести ответственность за то, что случится, если он облажается?       – Капитан? – он вздрагивает от оклика, а потом замечает Спока – тоже какой-то волей оказавшегося в медотсеке. – Малолитражный корабль андориан запрашивает помощь в транспортировке груза к колонии на пути нашего следования. Я счел, что мы можем это сделать.       – Не возражаю, мистер Спок. Работайте. Только проверьте груз, – Джим пытается выдавить из себя улыбку, но, кажется, даже Спока эта попытка не впечатляет.       – Принято. С вами все в порядке?       – Да, конечно. Просто немного устал, – Джим подбирает сопли, и теперь улыбка выходит уверенней. Это успокаивает Спока, но Джим уверен, что тот обязательно это запомнит.       Это – его потерянность, усталость и отрешенность. Пусть и уже по завершении рабочей смены.              ***       В одну из ночей он просыпается с криком – чертов горн пытался забить его камнями, и у него это почти получилось. Сон настолько реалистичный, яркий и подробный, что Джим целую минуту не может осознать, что он в своей каюте на «Энтерпрайзе». Что он – в безопасности. Что ему не нужно ни от кого защищаться.       Он утирает краем простыни взмокший лоб и шею, встает, чтобы умыться, но за дверью в ванную оказывается скалистая и хорошо знакомая местность. Поток воздуха толкает его в спину, и Джим, онемев от удивления, на автомате шагает вперед – вперед, на холмистое, усеянное валунами плато. Чужое солнце припекает плечи, сухой воздух тут же проходится мелким песком по глотке, а отчетливое шипение за ближайшей грядой издает явно какое-то живое существо…       Джим делает еще шаг, оступается на камне и тут же валится на колени – в острую крошку. Боль должна была отрезвить, разбудить его от этого сна, но вместо этого заставила лишь зажмуриться, а потом вдруг откликнулась голосом Спока.       – Капитан? С вами все в порядке?       Джим открывает глаза, видит привычную обстановку санузла и Спока, что делил его с ним. Обеспокоенного, в одежде для медитаций. Из двери чужой каюты тянет теплым воздухом и запахом благовоний, и Джим тут же встряхивается, морщась от боли в коленях.       – Ничего… Ничего, Спок. Оступился спросонья, – он тяжело поднимается, чувствуя, как мелкие камешки сыпятся по голым ногам, но которых, конечно же, не существует прямо здесь и сейчас.       – У вас кровотечение, – отмечает вулканец, и Джим тут же видит две большие симметричные ссадины. – Я принесу аптечку.       Джим не успевает возразить, но решает остаться в ванной – смыть кровь, а заодно сунуть голову под холодный, отрезвляющий поток воды. Это уже не сон, не сомнамбулическое видение. Все это больше похоже на галлюцинацию.       – Вы не высыпаетесь? – Спок присаживается на корточки, брызгает на кожу дезинфектором, а потом берется за регенератор. А Джим почти наяву видит, как в зеленом мозгу приходят в движение и начинают вращаться шестеренки. Спок, если и не считал количество тех раз, когда спрашивал, в порядке ли Джим, но точно отмечал сам факт, и теперь эти факты складываются в весьма неприятную для них обоих картину.       – Хочешь сказать, что я не справляюсь? – Джим все еще напуган и разозлен и сном, и галлюцинацией – вот сейчас у него нет сил ни на такт, ни на вежливость.       – Хочу отметить, что ваша текущая нагрузка очевидно чрезмерна, – Спок заканчивает, встает и уверенно заглядывает в глаза.       – Ты не можешь об этом судить! – он, в конце концов, оскорблен! Пусть это и правда, но Джим – заложник ситуации, а уж как он с ней справляется, это только его дело.       – Могу. А потому считаю, что нам следует перераспределить обязанности, – Спок гнет свое, и в любой другой раз, при других обстоятельствах, Джим бы принял это за искреннюю заботу, но сейчас видит только одно – собственную слабость в глазах Спока.       – Черта с два, Спок! – он хочет ответить грубее и возмутиться еще громче, но каменное выражение лица напротив и тогда наверняка останется невозмутимым.       – Ваши показатели падают с каждым днем: внимательность и степень концентрации в рабочее время снижены более чем на 15 процентов. Я уже трижды находил ошибки в ваших отчетах Адмиралтейству. Если вы не можете признать, что не справляетесь, то подвержены самообману, и ваша самоуверенность…       – Довольно, – рычит Кирк. Он знал, что Спок будет бдеть, и будет подставлять плечо, и будет тянуть его до определенного уровня, но Джим не был готов к тому, что Спок будет в нем сомневаться. И без капли жалости тыкать носом в ошибки. Не после того, через что они прошли. За кого он вообще его принимает? Все еще за того самодура, которого увидел на Кобаяши Мару?       – Капитан, – Спок настаивает и тоном, и взглядом, но Джим не может и не будет снова просить его верить ему.       – Нет. Я со всем справляюсь, а ты – перегибаешь палку. Спасибо за помощь. Спокойной ночи, – он разворачивается и поспешно уходит к себе, чтобы не наговорить вулканцу чего похлеще. Не выбирая выражений и всю правду. Потому что тогда старпом подаст на него рапорт, а Джим еще не решил, готов ли он оставить службу, едва начав.       Он не готов. Он не может и не хочет бросать все то, к чему так долго шел и ради чего приложил столько усилий. Он не может допустить, чтобы чужая ошибка снова разрушила его жизнь.       Он долго ворочается на тонких простынях, прогоняя все факты, следствия и причины по сознанию. Но он больше не мучает себя вопросами о том, как с этим справиться или почему все это случилось именно с ним. Уже очевидно – он не найдет ни одного однозначного ответа. Сейчас его занимает лишь то, что он не может его найти – тот ответ. Почему он не может справиться? Почему это влияет на него так сильно, что даже банальное падение на колени в собственной каюте оборачивается кровавой травмой? Неужели его организм, его мозг, его память настолько уверовали в чужую реальность, что напрочь перестали воспринимать текущую? Что старый вулканец сотворил с ним на самом деле?       К утру, конечно же, никаких толковых выводов не появляется, и Джим, опять усталый и разбитый, заступает на смену с легкой тошнотой в желудке и смутным предчувствием, что все может стать еще хуже. Куда хуже, он боится предполагать, но теперь всерьез задумывается о том, что Спок все-таки мог быть в чем-то прав.              ***       Он галлюцинирует еще несколько раз: за ужином – обнаружив вдруг вместо любимой картошки фри овощной салат – он был уверен, что заказал именно ее, но в тарелке оказалась сплошная зелень, а в голове – воспоминания о том, как другой Кирк трясся над своей фигурой. В другой раз он обнаруживает себя в инженерном отсеке рядом с весьма удивленным Скотти – а ведь шел на обзорную палубу, когда вдруг вспомнил, что расход дилития можно сократить, если… Мысль теряется, Скотти окликает его уже, наверное, в пятый раз, и Джиму остается только вымученно развести руками: «Прости, Мон, забыл, что хотел, пока шел». Инженер в ответ только фыркает со смешком и предлагает выбрать другое место для запланированной увольнительной – то, где будет больше баров и меньше – музеев. Джим, конечно же, соглашается, но подозревает, что не сможет и шагу ступить с корабля – если его накроет в незнакомом месте, то это точно обернется новой неприятностью. И он наверняка не сможет ее скрыть. Не сможет скрыть, что у него проблема.       А в какой-то момент он чуть не попадается Боунсу: услышав сигнал комма и поспешив ответить на не существовавший вызов в присутствии друга. Снова пришлось отговариваться тем, что хотел с кем-то поговорить, но передумал. Боунс очень подозрительно смотрит в ответ, но у Джима получается отшутиться. И то – только потому, что Боунс – друг, и привык верить ему на слово даже тогда, когда Джим врет. Вот с вулканцем, например, такое точно не прокатит.       Джим теперь постоянно ощущает на себе чужой взгляд. Ни разу напрямую не застает Спока за рассматриванием своей скромной персоны, но точно знает, что тот смотрит. В спину – периферийным зрением, искоса. И это закономерно, ожидаемо после той ночи, но все равно раздражает. Другой Спок и так постоянно в его голове, а вместе с этим – уже перебор.       Однако именно эта навязчивая «слежка» наводит его на простую и дельную мысль: почему. Потому что это они – Спок и Джим. Потому что когда-то они образовали некоего рода связь, и теперь, благодаря «эмоциональному переносу», Джим из новой реальности тоже оказался с ним связан – с другими ними.       Это очень толковая мысль – она объяснила бы если не все, то многое. И поэтому Джим начинает заново препарировать чужие воспоминания уже в разрезе только отношений других старпома и капитана.       Он не хотел в это лезть, он отложил это сразу же, поступив почти как вулканец – чувств было слишком много, и многие из них были настолько сильны, что Джим начинал задыхаться. То от боли, то от нежности, то от безысходности. Хотя было там и смирение, которое придавливало душу многотонным валуном, и горечь, заставившая его однажды сбежать в туалет в рвотных позывах, и страх такой силы, что сердце чуть ли не буквально переставало биться. Но были и хорошие моменты: когда Джим смеялся невпопад, вспомнив чужую искрометную шутку, когда задыхался уже от восхищения к оппоненту, или когда истово алел щеками, ощутив чужую силу гордости и уважения по отношению к одному единственному человеку.       Он не хотел в это лезть потому, что подозревал, чуял каждым граном своей интуиции, что все эти чувства в своей массе имеют одно очень емкое, однозначное определение. А он не хотел этого знать, потому что не смог бы заставить себя поверить в это. Но теперь он куда лучше понимает разницу между ними четырьмя и ему придется признать хотя бы сам факт. И попытаться осознать его масштабы хотя бы частично. Иначе он от этой связи не отделается. Иначе он не захочет ее убирать.       Поначалу Джим видит много ревности. Уже после того, как они нашли общий язык, начали общаться, научились доверять друг другу. Когда вулканец обнаружил, что день за днем, месяц за месяцем и год за годом постепенно врастал в своего капитана. Он прекрасно осознает, что различия их рас, их культур всегда было особенным препятствием для него, и далеко не многие люди были готовы помочь ему его преодолеть. Капитан тоже не был таким поначалу, однако по прошествии совсем немногого времени изменил свое решение и стал уверенно шагать навстречу. Неудивительно, что так же быстро Спок захотел не только заполнить свои пробелы в умении общаться, но и захотел безраздельно владеть чужим вниманием. У вулканцев ведь нет понятия дружбы в обычном его понимании – товарищество-то, и то – с натяжкой. Слишком уж все они самодостаточны. Но Спок был полукровкой и в окружении достаточного количества людей, чтобы поневоле перенять то «чувство локтя».       Постепенно он перестал оправдывать эти порывы необходимостью изучения чужой эмоциональности, ее логики, правил, закономерностей, и просто стал наслаждаться ими. И закономерным стало и то, что следующим шагом оказалось нежелание терять полученный комфорт. Спок наконец разобрался с одним, но не учел того, что чувства начнут трансформироваться: следом за общением, появилась привычка к нему, потом – его необходимость, которая позднее превратилась в собственничество, а оттуда уже было рукой подать до ревности.       Джим чувствует горячую едкую волну в левом подреберье, когда чужими глазами смотрит на себя самого и другого Маккоя, вернувшихся с «Планеты развлечений», где «добрые самаритяне», посредством сканирования чужого сознания, воплощали в реальность самые сокровенные мечты каждого своего гостя. Конечно же, Джим мечтал о горячей девушке! А Спок не может и не хочет находить логичным ни добровольный, осознанный самообман, ни удовлетворение плотских желаний – бесцельное и не необходимое. И тогда, когда любое желание своего капитана он уже готов был выполнить сам.       Еще один тяжелый приступ, усиленный вдобавок гневом, он испытывает, когда видит другого себя целующимся с доктором Ноэль. Когда на риторический вопрос Маккоя о том, трудно ли умереть от одиночества, слышит в ответ Кирково: «Не трудно, если знаешь, что это такое». Когда сразу же после этой фразы Джим смотрит на него. И Спок резонно гневается – они уже стали настолько близки, но неужели капитан все еще чувствует одиночество?       На этом моменте Джим притормаживает с воспоминаниями и долго смотрит в потолок своей каюты. Он влез в эту своеобразную «яму» и вымазался в ней определенного рода… веществом, чтобы понять одну простую истину. Ту, которая была не на первом месте в чужих видениях, но именно она подспудно заставила его на самом деле поверить любым словам и воспоминаниям пожилого вулканца.       И снова он чертыхается про себя: будь это любой другой телепат, не отрицающий необходимость чувств, он наверняка показал бы ему и более «пикантные подробности» своей жизни. Он бы обязательно показал ему «плотское» воплощение своей любви – хотя бы несколько свиданий или поцелуев. И это бы на раз заставило Джима поверить во что угодно. Просто потому, что с любовью шли бы и привязанность, и доверие, и самоотверженность, и страх за партнера, за его благополучие. Джим бы не смог ему не поверить, если бы сразу знал, что все это было сделано еще и из любви. Из-за чужой боли и тоски по нему. И особенно тогда, когда все эти чувства были взаимными – вот в интерпретации Кирковых – своих – ответных реакций он уверен абсолютно. Но телепатом оказался вулканец, и в хитросплетениях «логики» того пришлось разбираться аж несколько месяцев и до вскипевшего содержимого черепной коробки.       Он очень хочет сейчас выругаться и обязательно ругнуться еще и в присутствии старпома, выражая свою «радость» от выбранного им метода, но это уже не важно. Главное – он таки докопался до сути. И как только он осознает и принимает ее, тут же начинает замечать, что тот поток воспоминаний, что вылил на него Спок, на самом деле пестрел белыми пятнами. Иногда – довольно большими.        Навскидку: он действительно не помнит ничего… «непотребного». Поцелуи Кирка с другими существами, но не со Споком. Джим, конечно же, понимает, что это уже совсем личное, и вулканец вовсе не был обязан, но все же он бы хотел узнать сразу, а не спустя несколько месяцев. И даже – с учетом того, что это было отнюдь не главным для решения проблемы с Нероном. Он просто хотел знать, действительно ли это возможно – учитывая отдельную массу «условностей», которая была у вулканцев.       У него предсказуемо начинает болеть голова, но зато теперь он точно уверен, что то, что показал ему Спок, почти равно по количеству тому, чего он не показал. И даже с учетом того, что все это заставило его как минимум уважать Спока, Джим не может не фыркнуть: наличие парочки постельных сцен с участием него и вулканца, вызвало бы сначала приступ икоты, а потом – болезненного возбуждения. Он ведь не ханжа в отличие от Спока. Он умеет и может «отдыхать» так, как ни одна логика не объяснила бы.       От подобной мысленной перегрузки он скатывается к упрощению – к чувствам совсем другого толка и плоти с ее плотскими потребностями. И даже засматривается на своего старпома. На мостике шумно: они прибыли к недавно образовавшейся нейтронной звезде, и научный отдел сыплет просьбами, указаниями, требованиями и иногда даже приказами для обеспечения своей работы, а Джим зависает взглядом на чужой спине, склоненной над консолью, и не может не скользнуть ниже – на обтянутые форменными брюками бедра и ягодицы. Черт! Он не может уйти с мостика прямо сейчас! И он уже не может перестать думать об этом!       Ему нужно взять себя в руки, иначе, он почти уверен в этом, следующей его галлюцинацией станет фантазия о нем и Споке в совсем другой обстановке. Тот ведь однажды уже сжимал его горло до невозможности вдохнуть, а недавно вставал перед ним на колени, и Джим хорошо знает свое либидо – все еще не выбравшееся из пубертата – одной фантазией оно не ограничится. А он не сможет пережить и одного раза – с чувствами другого вулканца и с собственными необузданными желаниями. Он не переживет ни силы воздействия, ни количества стыда за сам факт, ни позора – если вдруг об этом станет известно этому старпому. А с учетом того, что тот за ним весьма пристально наблюдает…       Джим еле сдерживает себя от того, чтобы схватиться за голову, и поспешно отбрасывает все эти мысли – сейчас точно не место и не время. Да и вообще, стоит ли думать об этом в этой реальности?              ***       Этот чертов каверзный вопрос настолько противно и назойливо зудит под кожей, что вытесняет собой, тем «зудом», большую часть переживаний Джима. Теперь, когда он знает, какого рода были отношения у другого Спока и Кирка, он, опять, не может не примерить их на себя и своего старпома. Отчего-то перспектива кажется полнейшим бредом – наверняка потому, что сейчас между ними нет и толики чего-то настолько же существенного, и Джим не уверен, сможет ли она вообще появиться. Однако, начав представлять, он совершает очередную ошибку – если собственный Спок в предложенное «амплуа» никак не хочет влезать, то другой…       Начав представлять, Джим как будто забивает последний гвоздь в свое собственное сознание – вот что он делает, однажды позволив себе побыть на месте Кирка из чужих воспоминаний.       Однажды он просто позволяет себе на минуту поверить в то, что чувства другого Спока обращены именно к нему, и моментально теряется от силы отклика своего сознания. Он поражен, но четко идентифицирует этот отклик как тягу. Неимоверной силы. Как будто они – два магнита, что неизбежно притягиваются друг к другу. Ведь Джим не просто знает, он уже ощутил силу привязанности Спока к нему. Силу его любви. А начав разбираться – и силу ответную. Ни другой Кирк, ни он сам не смогут и не смогли бы остаться равнодушными к вулканцу.       Естественно, его тело не может не отреагировать на подобное осознание. Это чистая физиология, но растревоженному разуму Джима хватает и самого слабого толчка – его тут же захватывает и утаскивает в водоворот из мыслей и чувств. Это больше не похоже на галлюцинацию – он полностью теряет контроль над тем, что творится у него в голове. Это – хаос из эпизодов-воспоминаний и сопутствующим им эмоциям, но яркий до рези в глазах и мощный до дрожи в нервах. Джима скручивает на полу в его каюте – он снова засиделся с отчетами допоздна и просто валится со стула, когда внезапная вспышка озарения не просто разгорается, а пытается выжечь ему мозг самым натуральным образом.       Он не чувствует боли от падения – мышцы спины сводит судорогой, но их нервные сокращения наполнены больше сладкой истомой, чем раздражающими уколами. Внутри живота вдруг образуется горячий источник – тепло расходится по внутренним органам, искрится на коже, и Джиму кажется, что еще немного, и одежда на нем начнет полыхать. Одежда мешается, и он думает о том, чтобы сдернуть с себя хотя бы футболку, но успевает только повернуться на бок, когда тремор перебирается со спины на руки и ноги. Его трясет, как будто от удара тока – слабого, но пронзающего все тело, и скорее будоражащего, чем по-настоящему болезненного. И он перестает ему сопротивляться – перестает пытаться выхватить из мелькающих перед глазами картинок какую-то суть и перестает заставлять себя отмахиваться от чужих чувств. Он принимает их, и как только делает это, новая волна дрожи заставляет его подтянуть колени к груди и почувствовать жар, мгновенно переметнувшийся в пах.       Он кончает, едва осознавая это – в вихре мыслей и эмоций больше не остается ничего связного – все заполняет собой одно только ослепляющее понимание того, что его любили. И – как сильно. Однако едва он пытается ухватиться за него, как мозг не выдерживает нагрузки, и Джим валится в темноту, наконец, больше ничем не наполненную, кроме себя самой. А в себя приходит только под утро – с невыносимой головной болью, дрожью во всем теле, теперь уже совершенно обычной, и все еще влажным пятном на штанах. В сознании пусто – несколько минут он проводит за тем, что пытается поминутно восстановить вчерашний вечер: что, как и почему привело ко всему этому. И он вспоминает. Вспоминает, до чего дошел в своих размышлениях и как его мозг «обрадовался» нарисовавшейся перспективе. Вспоминает, что он сам себе – худший враг – настолько богатая фантазия никогда еще не оборачивалась для него чем-то исключительно полезным.       Но он все равно должен проверить – зная себя, он не может допустить, чтобы в следующий раз, когда очередная шальная мысль посетит его голову, все закончилось чем-то таким. Он снова возвращается к своему желанию быть любимым тем, другим Споком, но на этот раз уже не начинает трястись в оргазменных судорогах. Слава, черт возьми, Богу! Джим прикусывает губу до крови и стонет сквозь зубы: гребанный вулканец! Это же все равно, что поманить вечно голодного маленького мальчика эскимо на палочке. Ну как бы он не захотел однажды представить себя на чужом месте? Ну как бы он смог остаться равнодушным? Спок установил внутри него бомбу с часовым механизмом, а взрыватель Джим нашел сам. Какой молодец!       Он кое-как усаживается на полу, пережидая яркие болезненные вспышки в затылке, и следующим пунктом своих размышлений выбирает абстрагирование и принятие. Хорошо, раз он все-таки может думать об этом, не становясь обдолбанным афродизиаком проститутом, то он может с этим смириться. Куда уж проще – он уже смирился с куда более худшими вещами, если так посудить. Он может жить с этим. Ну, по крайней мере, еще какое-то время. Ну а Спок… А как, черт возьми, Спок с этим справлялся?!       С новым стоном Джим хватается за голову и с силой тянет себя за волосы. Одна только мысль о том, что чувствовал другой Спок, обнаружив его «молодую копию» на Дельта Веге, приводит его в ужас. Пожилой Спок встретил не кого-то чужого, а того, кого однажды полюбил больше жизни, потерял и уже прожил еще одну жизнь без куска сердца. Какое счастье, что Спок показал ему только прошлое, а не свои чувства в настоящий момент…       И теперь Джим больше не может бездействовать: он должен связаться с другим Споком любой ценой. И должен не только поговорить с ним. Тот должен сделать хоть что-то, чтобы Джим перестал жить в обоих реальностях одновременно. Или не стал бы обнадеживать себя понапрасну.       Он снова пишет Пайку – уже без намеков, прямо спрашивая о том, где находится другой Спок. И получает ровно тот же ответ – о секретности этой информации.       – Зачем он нужен тебе, Джим? – Пайк, конечно же, не может не подозревать подоплеку, но они все еще пользуются официальными средствами связи, поэтому Джим не может говорить напрямую. Уж точно не о том, что буквально сходит с ума. Зато может весьма красноречиво смотреть в ответ.       – Да, так. Есть парочка вопросов по его прошлым миссиям, – он улыбается одними губами, и Пайк тут же звучит предупреждающе.       – Джим…       – Ну нет, так нет. Сам справлюсь, – Пайк, конечно же, может себе прекрасно представить, как Джим будет справляться, а потому не может не переживать за него. За то количество законов и правил, которое Джим готов нарушить, идя к своей цели.       Но у него уже просто нет другого выбора. Если бы Пайк владел хоть какой-либо информацией, он бы непременно дал знать. Нашел бы способ передать ее в обход запрета – просто потому, что знает Джима достаточно хорошо: при всей его безалаберности, тот бы не полез в пекло только из праздного интереса. А к сожалению, «интерес» у Джима уже такой, что он готов взломать базы Адмиралтейства и добыть секретную информацию, рискуя собственной свободой.       Со взломом приходится повозиться – ему нужна стабильная подпространственная связь, которой в глубоком космосе не сыщешь. Джим еле выжидает еще две недели – до увольнительной – на местности, обладающей хотя бы зачатками цивилизации. Или, стараниями Пайка, в нужном парсеке окажутся ретрансляторы Федерации. Однако отсрочка ему пригождается – он использует это время для того, чтобы написать несколько программ взлома и пару десятков вирусов разной сложности – для отвлечения внимания.       Он больше не зовет Спока сыграть в шахматы, да и в обеденные перерывы предпочитает компанию Боунса или Чехова. Пусть Спок думает, что он все еще обижен.       Также он позволяет Споку взять ответственность за часть рапортов и приказов – пусть тот думает, что Джим действительно перераспределил нагрузку. В конце концов, Джим предпочтет облажаться с документацией, нежели со степенью риска для жизни своего экипажа, если вдруг все-таки его подведет.       Он старательно не думает о том, что ему показал Спок – он уже все знает. Он сделал все возможные выводы, рассортировал информацию по полочкам и нашел решения. И единственное, что он не может игнорировать, так это тянущее тепло в левой части живота. Которое осталось с той самой злополучной ночи. Как будто у него там грелка, что день за днем только раскаляется, а не остывает. Это призрачное тепло, становясь все более реальным, раз за разом начинает еще и отправлять внезапные импульсы по телу Джима: то передает заряд бодрости, когда он устал, то наоборот – успокаивает растревоженные нервы. Смешит его, когда грустно, и охлаждает пыл, когда он горячится. И больше всего это влияет на его мозг и подсознательные реакции: внезапные выбросы адреналина, приступы смущения, задумчивости или откровенного непонимания ситуации заставляют Джима работать вдвойне усердней. Ведь если Спок, передав ему эти воспоминания, не нарочно попытался его сломать, то Джим, разбираясь в них, препарируя и осмысливая, довел это дело до своего логического завершения.       Он сам привязался к другому Споку.              ***       – Как ты нашел меня, Джим? – долгожданный видеозвонок происходит ранним утром по времени «Энтерпрайза» – Джим принял пищание комма за писк будильника и чуть не запустил тот в стену.       Со взломом получилось довольно удачно – не так давно адмиралтейская система проходила проверку на прочность, и в ней осталось достаточно дыр, чтобы коды Джима приняли за остатки вируса. Найдя нужный адрес, Джим переадресует сообщение по нескольким звездным системам, запутывая следы на случай проверки комма вулканца. Его раздражает эта необходимость прятаться, но он не готов добавлять в свое личное дело еще и разбирательство о превышении полномочий – ему и так светит отстранение по психологическим показателям.       В сообщении вулканцу он не церемонился – вываливает все, как есть, наплевав на метафоры и эвфемизмы. Подробно расписав весь тот хаос, что вулканец принес в его голову. И судя по встревоженному лицу на экране, Джим оказался достаточно убедительным.       – Это не имеет значения. Важно только то, о чем я вам писал, – Джим хочет быть строгим, даже суровым, справедливо обвиняя, но все равно не может смотреть в глаза Спока дольше трех секунд. В животе настойчиво бьется чужое сердце, по щекам ползет жар, а взгляд соскальзывает на губы, подбородок, шею, потом – на кончик уха, косую бровь и так – по кругу.       – Джим… Я ведь говорил об эмоциональном переносе. Я сочувствую, что тебе пришлось ощутить это. Тебе необходимо только перетерпеть… – в уголках его губ кроется улыбка – неконтролируемая радость от того, что они могут снова друг с другом поговорить. И этот голос – мягкий, вкрадчивый, тут же заставляет Джима почувствовать расслабленность во всем теле. Вот только сейчас ему нужно совсем не это.       – Головные боли, – он с трудом сглатывает и сцепляет пальцы между собой до хруста. – Бессонница. Или сны – сплошь о том, что вы показали. Рассеянность, неспособность сконцентрироваться, потеря ориентиров в пространстве. Галлюцинации, мистер Спок! Черт… Такие, что мое тело на них реагирует! Что вы мне прикажете делать? Я не могу с этим справиться!       Он задыхается на миг и делает несколько глубоких вдохов, прежде чем продолжить. С каждым его словом с лица вулканца уходят краски – привычный зеленоватый оттенок и так поблек из-за возраста, а сейчас кожа и вовсе становится серой.       – Что? – Спок растерян, но быстро подбирается. – Джим, объясни более…       – Да куда уж «более»? – Кирк прерывает его – волна чужой горечи сейчас транслируется в его мозг как никогда отчетливо. – Я говорю о том, что вы ведь были связаны? Это что-то телепатическое, да? Вулканское? Вы показали мне воспоминания про Нерона, и это было очень полезно, спасибо, но там ведь было не только это?       – Что ты имеешь в виду? – замешательство Спока настолько искренне, что Джим тут же предполагает, что, возможно, какая-то часть тех воспоминаний попала в него не намеренно. Или даже без ведома самого отправителя. Ведь если рассудить, Споку не было нужды показывать ему что-то такое, чтобы заставить поверить себе.       – Я видел почти всю вашу жизнь, – Джим не знает, как еще это описать. Спок сейчас выглядит так, как будто хлопнется в обморок, но Джим больше не имеет права его жалеть. – Разве вы не хотели мне этого показывать?       Вулканец молчит в ответ. Ему наверняка нужно время, чтобы подумать обо всем услышанном, и Джим не торопит его, и сам еще раз прокручивая варианты в голове.       Хотя на самом деле беспокоит его только одно: те Спок и Кирк были близки, и теперь их близость выворачивает мозги Джима наизнанку. И он хочет прекратить это. Он хочет жить собственной жизнью! И когда молчание затягивается, Джим все же решает озвучить это желание самыми доходчивыми словами.       – Я на днях понял, что почти влюблен в вас. Как вы были влюблены в Кирка.       – Джим, это не… – Спок и сам цепляется за него взглядом, но как бы ему ни было стыдно, он умеет признавать свои ошибки. – Из твоих слов я могу сделать вывод, что в мелдинге произошло нечто, что я не мог предсказать. Ты прав, между нами с Джимом была связь определенного рода, и если ты увидел то, что я не намеревался тебе показывать… Сила этой связи…       Он снова теряется в ворохе предположений, мыслей, выводов и слов, которыми бы мог их выразить. А Джим ловит себя на том, что сравнивает – его Спок тоже частенько бывал в замешательстве, но его мимика никогда не была настолько богата. Джим ведь читает сейчас вулканца как открытую книгу и ему бесконечно жаль возлагать на того подобную ответственность, но другого выбора у них нет.       – Боюсь, я не учел, что моя катра… Джим, – и снова он смотрит ему в глаза с болью. – Моя душа так истосковалась по тебе, что действительно могла посредством мелдинга передать тебе все то, что я чувствовал…       – Хотите сказать, вы и со мной заключили связь? – он все еще не может в это поверить.       – Не совсем так, Джим. Не в том понимании. Другого рода. Скорее это «узнавание» – процесс, когда эмпирический опыт работает в паре с воспоминаниями. Ты знаешь, пока я не могу делать однозначных выводов, так как подобная ситуация единична и не существовала ранее. Но на основе того, что ты мне рассказал, я могу предположить, что моя катра узнала тебя и потянулась к тебе. В мелдинге возник «мост» между нашими разумами, и он не исчез со временем, как это происходит при обычной практике. Он подпитывается с моей стороны за счет остатков той связи, что раньше существовала. А ты… Ты ведь наверняка не мог оставить эти воспоминания – погружался в них снова и снова. И поэтому я… Это не отклик, это как будто «эхо»?       Его голос слабеет, становится все более вдумчивым и отстраненным, пока он рассуждает вслух. А Джим тем временем понимает другое.       – Мы ведь не сможем разобраться и уладить все это, не повстречавшись еще раз? – его привязанность к Кирку глубока настолько, что Джим почти физически ощущает ту веревку, что медленно, но верно оплетает его разум.       – Боюсь, что так, – вулканец задерживает дыхание, произнося это, а Джим чувствует укол боли – на миг, но сердце будто прошивает толстой иглой. Его сердце в его груди. И как бы он ни хотел винить во всем этом только Спока, но он не может – он прекрасно помнит реакции Кирка. Он прекрасно знает, как сам бы реагировал в той или иной ситуации. Эта связь никогда бы не была односторонней.       – В конце месяца мы планируем остановиться на Йорк-тауне на несколько дней. Вы сможете быть там? – Джим очень надеется, что стараниями Пайка они действительно прибудут на базу, а сам он – не свихнется окончательно к тому моменту.       – Да. Конечно, Джим, – проблеск надежды мелькает в чужих глазах, и Джим снова чувствует укол – на этот раз, совести. На что бы ни надеялся Спок, а Джим не уверен, что сможет поддержать ту надежду. Даже если ему самому этого очень хочется.              ***       Пожилой вулканец выглядит точно так же, как в прошлую их встречу. Он, конечно, не в куртке на меху, но скорбное выражение на лице ровно то же, что было на Дельта Веге. Джим волнуется перед встречей, и только мысль о том, что, похоже, он никогда больше не сможет заставить другого Спока чувствовать что-то иное по отношению к нему, помогает отвлечься и вернуться в момент. Ведь наверняка один только вид Джима заставляет Спока погружаться в воспоминания – наслаждаться ими и в то же время истово сожалеть о том, что все закончилось.       Спок остановился в небольшом уютном отеле, и Джим снова рассеянно думает о том, каково теперь его имя, где он живет, преподает или ведет исследовательскую деятельность? Как он вообще – после всего того, что произошло?       – Здравствуй, Джим, – Спок мягок и приветлив, провожая его в гостиную.       – Здравствуй, – Кирк чувствует ком в горле и хватается за предложенный стакан воды с облегчением. Он предпочел бы андорианский виски, но знает, что сейчас должен быть как никогда трезвомыслящим.       Им обоим сложно начать этот нелегкий разговор, судя по навалившейся тишине, но вулканец успевает взять себя в руки раньше.       – Джим, ты говорил о галлюцинациях. Какого они рода?       – Визуальные, слуховые, тактильные, – быстро отвечает тот – он не был в таком смятении с самого Кобаяши Мару. – Однажды оказался на скалах вместе с горном – упал, разбил колени. Очнулся – с ранами на ногах.       Спок хмурится от этих слов и наверняка может предположить, какой шок испытал Джим от чего-то подобного.       – Они появились не сразу. Сначала я просто думал: осмысливал, сравнивал, анализировал. Потом появились сны, головные боли, дезориентированность… По нарастающей, так сказать, – он чешет затылок, но понемногу расслабляется – отвлекается на абстракцию на стене, мягкие диванные подушки, вычурный графин на столике рядом.       – Джим… – вулканец тоже отводит взгляд, но звучит уверенно. – К моему сожалению, я не смогу выяснить, что произошло наверняка и исправить это, без нового мелдинга.       – Я понимаю, – он и правда это предполагал. Это самое логичное решение – больше его сломать все равно уже наверное невозможно.       – Однако, учитывая… последствия прошлого моего вмешательства, я не могу не прогнозировать другие – от повторного, – Спок умолкает, подбирая слова, а заканчивает уже совсем безрадостно. – Джим, наша связь может только укрепиться. А я не хочу привязывать тебя к себе насильно – из-за обстоятельств. Ведь в действительности мы далеко не так близки.       – Или – ближе, чем когда-либо были, – спорит Джим. – Я знаю все о вас. Черт, я даже чувствую… чувствую иногда ваши эмоции. Как вы поддерживаете меня, когда мне трудно. Это недавно началось – после того, как я предположил, что вы с Кирком… И тогда я связался с вами. «Мост», «эхо», «связь» – называйте как хотите, но с каждым днем оно все сильнее и глубже. А во мне с каждым днем все меньше уверенности, что я этого не хочу…       Он тоже не может не сожалеть. Не может не сочувствовать ему. Но Джим все еще уверен, что это было стечением обстоятельств, а не второй шанс от вселенной для Спока.       – Ты и не должен этого хотеть, – кивает вулканец. – Это я вынудил тебя. Пусть и ненамеренно, но ответственность полностью лежит на мне. Ты ничем мне не обязан, Джим. И должен прожить свою жизнь так, как хочешь сам.       – С одной стороны. А с другой – думаешь, я бы не смог ничего почувствовать в ответ? Не смог бы не отреагировать? – его никто и никогда так не любил. Еще никто в его жизни так о нем не заботился. Никто не был настолько близок. И поэтому он действительно уже не знает, сможет ли от этого отказаться.       – Я не сомневаюсь, – Спок качает головой и улыбается с грустью. – Но я чувствовал это не к тебе. Не совсем к тебе. Ты не можешь не видеть разницу. Ту же, что и между мной и своим нынешним старпомом.       – С вами двумя – да, а вот со мной… – Джим опять погружается в воспоминания: смены на мостике, шахматные игры, перестрелки на каких-то планетах и дипломатические обеды там же. И не только те случаи, когда на его решения влияла бы близость Спока. Он знает, каким бы стал по прошествии лет, проведенных бок о бок.       – Джим, – вот теперь улыбка Спока совсем другая – разливающая искрящееся тепло в чужом животе. – Я не могу не признать, что мне приятны эти слова. Как я рад видеть тебя снова. Но… Мы оба понимаем, что я уже прожил свою жизнь. Что оставшееся время не смогу провести с тобой. А самое главное – я не хочу лишать тебя шанса построить те отношения, которых ты хочешь сам. Без этого своеобразного «принуждения» и довлеющих обстоятельств. Джим, я всегда был и буду твоим другом. И теперь мне этого достаточно.       Он чувствует досаду от этих слов, даже признавая их правильность. Светлую тоску – по прошлому и ценность этого самого прошлого. Пожилой вулканец готов жить только этим, оставив любые сожаления. А вот Кирк…       – И что вы предлагаете? Разорвать эту связь? Разве это возможно? – он не верит в это. Не после всего того, что ощутил, увидев чужое прошлое.       – Думаю, я смогу ее заблокировать. Нейтрализовать ее влияние на тебя. А также экранирую свои воспоминания от твоих, – предлагает Спок. – В зависимости от того, что увижу, я определю степень необходимого вмешательства.       – Тогда… Сейчас? – Кирк снова чувствует нервную дрожь. В желудке начинает собираться мутный комок, а пальцы леденеют. Он трусит, но этот страх больше подсознательный, нежели от осознания риска новой процедуры. Этого боится не он – его душа.       – Подобного рода манипуляции обычно проводят вулканские целители – с соответствующими знаниями и опытом. Но учитывая нестандартность ситуации и отсутствие времени… Джим, ты сможешь довериться мне еще раз? – Споку тяжело это произносить, но у них, пожалуй, и нет другого выбора. Чем дольше они медлят, тем больше Джим увязает.       – Да… – тот выдыхает еле слышно, потом кивает и смотрит в глаза – совсем не с той надеждой, с которой должен. Но Кирк не может не понимать. Он не хочет больше его мучить.       Спок вздыхает несколько раз, прикрывает глаза, а потом, решившись, медленно протягивает к нему руку. Джим придвигается, поддается вперед, но прежде чем сухие теплые пальцы коснутся лба и щеки, вздрагивает.       – Остановитесь! – от двери в номер звучит строгий, решительный голос другого вулканца, и Джим вздрагивает. И оборачивается вместе со Споком.              ***       – Остановитесь, – говорит старпом и делает несколько шагов к дивану, на котором расположились Джим и пожилой вулканец.       – Какого черта, Спок? – Кирк тут же хмурится. – Ты следил за мной?       – Вы не особо скрывались. Ни здесь, ни на корабле, – Спок отвечает ему так же строго. – Я посмел предположить причину ваших поступков и только что подтвердил свои выводы.       – Тебя это не касается! – ну все, Джиму теперь только одна дорога – на Землю. И в лучшем случае – не в тюрьму. Если Спок все выяснил, то он не сможет молчать о нарушении десятков правил и законов. И он будет прав даже тогда, когда понимает, что Джим все это сделал для спасения собственного разума.       – Вы – капитан, а все, что касается вас, касается и меня, в первую очередь, – естественно спорит Спок.       – Это не имеет отношения к службе! – Кирк все равно рычит, но на этот раз с ним спорит другой вулканец.       – Имеет, Джим, – тот говорит мягко, но уверенно. – Ты наверняка уже и сам думал об отстранении.       Джим в ответ кивает – вот этот Спок точно никогда больше не будет в нем сомневаться. В отличие от старпома.       – Но не раньше, чем попытаюсь сделать хоть что-то, – он упрямо смотрит на своего Спока, а тот и не думает сдавать позиции.       – Что именно, капитан? Попытаетесь ухудшить ситуацию, окончательно дестабилизировав свой разум?       – Не нагнетай, Спок. Ты тоже должен понимать, что это – первое средство, – Джим пеняет ему, удивляясь, что старпом – против. Они ведь одинаковые! Почему он не может понять их?       – Но не самое разумное, – припечатывает Спок, а потом обращается к своей старшей версии. – Какого рода связь была заключена между вами и другим мистером Кирком?       – «Мистером Кирком», эй! – Джим все еще злится, замечая тень страха, мелькнувшую на морщинистом лице, но Спок быстро с ним справляется.       – Тхайла, – отвечает тот, обрывая возмущение Кирка. – Джим был моим тхайла…       Лицо старпома вытягивается, брови ползут вверх, а в глазах появляется не удивление – сразу отрицание и неверие.       – Этого не может быть.       – Что это значит? – они говорят одновременно, и вулканец опускает взгляд. Джим чувствует чужую растерянность, а за ней, где-то очень глубоко, на самой грани, отголосок ярого собственнического инстинкта.       – Родственные души, Джим. В самом тривиальном людском понятии, – разъясняет пожилой вулканец. – Соединенные еще и ментальной связью.       – То есть… – Кирк тяжело сглатывает, представив только на один миг и тут же ужаснувшись. – Это не… случайность? Мы были «предназначены» друг другу?       Он не замечает, как ошибается в местоимениях, но Спок его не поправляет. Лишь соглашается.       – Мы бы не смогли остаться равнодушными. Ты сам об этом говорил, – затаенная боль – старая, она ощущается бугристым заросшим шрамом – глубоким до кости. – Наши разумы идеально совместимы…       – И зная это, вы инициировали контакт, – старпом, кажется, едва осознает эту перспективу, но уже не пытается отрицать, признав пусть и невозможной, но единственно верной. – Вы не могли не подозревать, как это скажется на капитане.       Спок и так был достаточно зол – теперь он уже не стесняется обвинять их обоих. А Джим все равно не хочет в это верить. Он знает, что…       – У меня не было другого выбора, – пожилой Спок заканчивает его мысль, и Джиму ничего не остается, как согласиться с ней – тогда ни у кого из них уже не было никакого выбора. Они и так должны были рискнуть собой. Своими жизнями. И Джим, вот, до сих пор расплачивается за тот риск, но уже не может отказаться платить.       – Инициировав повторный мелдинг, вы только завершили бы становление этой связи, – а другой Спок гнет свое. – Окончательно лишили бы капитана свободы воли и выбора.       – Ты ошибаешься! Мы собирались все исправить, – неосознанно Джим сдвигается чуть в сторону, как будто старается закрыть собой другого вулканца, и это не остается незамеченным Споком.       – Каким образом? Любой контакт вызвал бы эффект «домино», – парирует Спок, а потом вдруг осекается, и его брови снова ползут вверх. – Или вы хотите сказать, что именно этого и добивались?       Вот этому он удивлен даже больше, чем гипотетическим тхайла, а Джим ощущает волну адреналина, что накатывает и накрывает с головой – из-за вмиг гулко застучавшего, участившегося биения чужого сердца.       – Да, – Кирк смело смотрит в глаза своего старпома. – Я готов на что угодно, если мои мозги встанут от этого на место. И если нужно заключить связь со своей родственной душой, то я буду только рад.       – Она не ваша, – Спок тоже движется – едва уловимо наклоняется вперед, уже почти нависая над сидящим Джимом, и оттого его слова звучат странно: не только констатация неприятного факта, но и ярый протест против самой возможности заключения капитаном какой-либо связи.       – Спок? – Джиму кажется, что он сейчас упускает что-то важное, но интуиция шепчет что-то так неразборчиво, что он не может осознать, что значат эти слова для Спока. Для обоих Споков.       Пожилой вулканец чуть слышно выдыхает, а потом мимолетно притрагивается к его плечу.       – В сути, он прав, Джим, такой риск также существует. И поэтому я предлагаю последовать нашему плану, но с оговоркой, – Джим оглядывается на него, но вулканец не отрывает взгляда от старпома. Внимательного, но с каким-то то ли заинтересованным, то ли уже хитрым блеском в глазах. – Раз коммандер теперь здесь, то он может проконтролировать мои действия. Те, что я не буду осознавать. И воспрепятствует становлению связи.       – А это возможно? – Кирк все еще готов на любые крайние меры, но и от других вариантов не откажется.       – Если коммандер нас соединит, то такая возможность появится, – вулканец все еще внимательно следит за Споком и, похоже, видит в его лице что-то забавное, раз тонкие губы опять расползаются в полуулыбке.       Он берет его на слабо – понимает Джим, но старпом, кажется, не собирается так просто соглашаться и вестись на эту авантюру. Даже зная, что вариантов не много.       – Или это я проведу мелдинг с капитаном – оценю степень развития связи и заблокирую ее, по возможности, – теперь Спок смотрит на Джима с прежней решительностью, а тот только гадает, чем ему этот «компромисс» аукнется. Почему-то ощущение грядущих неприятностей не заставляет себя ждать.       – Спок? Что лучше? – Джим снова зовет пожилого вулканца, и тот после недолгой паузы откликается.       – Да, этот вариант так же возможен. И он будет даже менее опасен, а потому – предпочтительнее в данной ситуации, – он пододвигается на диване, уступая Споку место, а Джим нервно сглатывает – на что это он сейчас подписался?              ***       Лицо этого Спока так близко он видел только один раз – когда тот склонялся над ним, пытаясь задушить. Джим отбрасывает ненужные воспоминания и полностью сосредотачивается на ощущениях. Физически он почти в порядке – привычно немного устал от недосыпа, но головная боль, попытавшаяся оккупировать черепную коробку, отступила едва он перешагнул порог номера. А вот ментально…       Время до встречи со Споком он потратил еще и на то, чтобы тщательно проанализировать свои внутренние ощущения. Приняв любовь Спока за неопровержимый факт, он проанализировал и действия Кирка, которые и втянули его в эту «связь». И чем глубже Джим «опускался на дно», тем яснее чувствовал, что происходит «на поверхности» – с пожилым вулканцем. Тот не только заставил откликнуться его душу и сердце, но и разбередил собственную катру. Давно оборванная связь никуда не делась. Она не умерла вместе с Кирком. Она жила и будет жить в воспоминаниях Спока, а раз тот ими поделился… Причина не заставила ждать последствия.       Однако сейчас Джим прислушивается к себе, желая узнать, что на самом деле чувствует вулканец – осознавая, что его связь скоро снова будет разорвана. Теперь Джим ничего не может прочитать по его лицу и, хоть тот и признал, что вмешательство старпома – предпочтительнее, это не значит, что он этого хочет.       – Вы уверены? – Джим тоже отодвигается, когда Спок садится, и внимательно смотрит на другого вулканца. – Я действительно не против вас в своей голове. Вы и так там постоянно последние несколько месяцев. И признаться… в какой-то момент, мне это даже понравилось.       В последние недели, да. Но Джим абсолютно серьезен, произнося это. Он готов рисковать и дальше. Что бы ни говорил ему инстинкт самосохранения, но теперь он может переоценить некоторые свои ценности и сделать другой выбор. В конце концов, флот – это не предел – Джим мог бы найти себе занятие по душе где угодно. И с кем – он действительно готов довериться вулканцу. Поэтому он игнорирует своего Спока – тот наверняка опять начнет спорить, а Джим и так уже слишком смущен, раскрываясь перед ним.       – Да, Джим, – всем своим видом теперь пожилой вулканец выражает безграничное тепло и привязанность к одному конкретному человеку. Так, что любой бы их распознал. – Я знаю это. Я чувствую – чувствовал это на себе довольно продолжительно время. Однако, как и говорил, тебе стоит создать свои воспоминания и свои связи, нежели жить прошлым, которого для тебя никогда не существовало. Я действительно сожалею о том, что так случилось. Будет лучше, если Спок проведет мелдинг – так у нас будет больше гарантий того, что твоя душа сможет стать непредвзята.       Джим верит ему. Даже тогда, когда интуиция все еще не замолкает. Теперь он слышит только ее – чужие реакции исчезают, и он осознает, что Спок уже начал дистанцироваться от него. Это вызывает приступ боли в груди, но Джим поспешно себя одергивает и со вздохом оборачивается к своему старпому.       Он может представить себе количество шока вулканца от того, что тот увидит. Знать и наблюдать воочию – не одно и то же. Это не оставит его равнодушным. Также не следует забывать и о том, что Спок наверняка увидит и его реакции на все это. Вот тогда-то он точно перестанет волноваться о том, что Джима вынудили. Он поймет, что его капитан искренен. И может быть, тогда он перестанет наконец смотреть на него так сурово.       Джим едва кивает, решившись, и Спок тут же протягивает руку к его лицу. Как он и подозревал, на этот раз нет и не будет никакой волны. Никакого шквала ярких картинок, погребающих под своей массой. Джим даже не сразу понимает, что Спок уже внутри – он просто видит себя на «берегу» того метафорического океана воспоминаний и понимает, что Спок – уже в его глубине. Мысленные образы мелькают перед глазами, но все они – размытые, смазанные, как будто присыпанные прибрежным песком или скрыты толщей мутной воды. Это Спок скрывает их от него, ограничивая влияние на разум. И если бы Джим искал этому наглядное сравнение, то больше это походило бы на процесс, когда река или озеро уходят под землю. Спок не убирает эти воспоминания совсем – он «меняет русло». Джим будет знать, что тот океан все еще внутри него, но ему больше не придется в нем тонуть.       И единственное, что по-прежнему его смущает, так это то, что Спок внимательно рассматривает все то, что прячет. У него наверняка возникнет масса вопросов к пожилому вулканцу, но и к Джиму тоже. И первым делом он, конечно же, попеняет о том, что ему не рассказали все сразу. Что Джим терпел до последнего и довел себя до такого состояния. Но Джим не будет оправдываться, ему и незачем это делать – в другой реальности мать Спока прожила долгую жизнь и умерла в глубокой старости. Джиму хватило и своего живого отца. Он не хочет, чтобы Спок о чем-либо жалел. Даже если это – единственное, что они оба могут сделать.       Он расслабляется и почти физически ощущает, как масса той «воды» перестает давить ему на плечи. На мозг. Ему становится легче, и может быть, поэтому он наконец замечает теплый легкий бриз, что едва касается его сознания. Связь с пожилым Споком понемногу угасает, транслируя теперь только это – теплоту, идущую от самого сердца. Джим тянется к ней инстинктивно. Купается в ней; и не хочет, чтобы это чувство исчезало. И когда «бриз» обещает, что останется, Джима полностью накрывает ощущением захлопнувшейся ловушки.       Он вздрагивает секундой позже, мозг посылает импульс в мышцы, и теперь Джим наблюдает свои вытянутые руки, а Спока – на полу. Испугавшись вдруг, он оттолкнул его, но на лице старпома крайнее удивление отнюдь не от этого.       – Что произошло?!              ***       Голос Джима охрип и сел как будто он молчал несколько недель кряду. Или наоборот – хорошенько покричал, как бывало, на Фрэнка. Или… наглотался соленой воды и долго откашливался.       – Единственно возможное логичное разрешение этой ситуации, – пожилой вулканец не шевелится и смотрит теперь с легкой грустью. Возможно – горечью – Джим все еще в шоке, чтобы не бояться трактовать.       Спок тихо вздыхает, а потом начинает обличать в слова все то, о чем вопила интуиция Джима. То, о чем другая версия вулканца наверняка догадывалась, но тоже не приняла в расчет.       – Джим, ты – родственная душа… для нас.       Старпом взвивается на ноги, и Джим тоже сейчас чувствует отчетливую злость, но Спок поднимает руку, останавливая их возмущение предупреждающим жестом. И продолжает изобличать.       – Связь тхайла для вулканцев – настолько ценная, глубокая и сильная, какая только может существовать. От нее не отказываются. Ее желают ментально и физически. И ее невозможно убрать – это бы означало добровольно уничтожить часть своей души, разума и сердца. Физически. Все, что можно сделать – лишь заблокировать ее проявления, но не – уничтожить полностью. Джим, она возникла и в тебе. Но даже если бы я ее заглушил… Я бы не хотел, чтобы ты жил с нею, когда меня не станет.       Он дает им несколько десятков секунд, чтобы переварить эту информацию, и снова останавливает Кирка, когда тот открывает рот.       – Но…       – Но предложение Спока показалось мне куда рациональней, – Джим четко видит, какие усилия прикладывает пожилой вулканец, чтобы скрыть ту самую застарелую боль. Боль, что длилась годами без Кирка и с оборванной связью. – Эта связь уже стала частью тебя. А Спок, попав в твой разум, обнаружил бы, опознал бы тебя незамедлительно. Он это и сделал. А так как связь уже существовала, все, что было нужно – лишь сменить ее адресата. Ведь мы – одинаковые… Я заблокировал связь со своей стороны, и ей ничего не оставалось, кроме как примкнуть к другому… подходящему источнику.       – Подмена… – Джим все еще шокировано выдыхает, но место злости довольно быстро занимает боль. – Вы хоть понимаете, что натворили?       – Чуть позже, когда связь закончит свое формирование, вы сможете ограничить ее на тех уровнях, на которых пожелаете, – Спок не отводит взгляда, и постепенно тяжелое выражение его лица сглаживается и возвращается к подчеркнуто непринужденному.       – Вы не имели на это никакого права, – наконец подает голос старпом. Он берет себя в руки, но теперь Джим не только видит, но и чувствует его ярое недовольство произошедшим. – Ваши действия вызвали бы строгое осуждение Вулканским советом.       Он звучит угрожающе, и Джима накрывает волной паники, едва он представляет себе, чем это может сулить. Ему только вулканских разборок не хватало!       – По счастью, я в нем состою, – пожилой Спок хитро приподнимает уголки губ, и Джим тут же меняет панику на восторг. Старый лис! Он и тут подстраховался!       Однако он успевает схватить старпома за запястье, когда рука того сжимается в кулак – новая вспышка гнева ошпаривает нервы кипятком, но теперь Джим точно знает, что она – чужая. А значит, может обратить ее внимание на то, что она вызывает в его голове неконтролируемый приступ сильной боли.       – Спок, подожди… – Джим чуть тянет его на себя, когда поднимается на ноги. Тот моментально переключается, бросает взгляд на их руки, а потом поднимает бровь, очевидно, тоже почувствовав боль. – Он ведь не врет? Ты ведь тоже это знал? И не предположил, чем это может закончиться?       Спок теряется только на мгновение, быстро возвращаясь к началу.       – Я должен был убрать связь.       – Связь тхайла? – старик продолжает «ухмыляться», и Джим чувствует отчаянное желание его ударить – Споку ведь сейчас тоже непросто. – Связь, которую твоя катра желает больше всего на свете? Я ведь упоминал, кто Джим для меня. Ты не смог бы сделать этого. Но ты хотел ее, а потому голос разума, логики смолчал.       Старый интриган – Джим снова поражается. Едва старпом появился в номере, Спок просчитал подобный исход и прибегнул к небольшой манипуляции. Но он же не рассчитывал… Джим снова внимательно вглядывается в морщинистое лицо и понимает: рассчитывал. На то, что его поймет хотя бы Джим. Просто потому, что Джим как раз-таки знает Спока. И он уже однажды ответил на его чувства. А раз они – одинаковые, то не стоило и сомневаться в том, что Кирк будет против. Однако так же вулканец учел и возникшее бы неконтролируемое желание катры старпома. Ведь он уже заключал такую связь – тоже однажды, впервые, побывав в его разуме – и не смог не привязаться. И эта связь стала для него самым ценным во вселенной. Он не мог не желать ее и для своего молодого двойника.       – Спок, ты не оставишь нас? – Джим отпускает чужую руку, но настороженно оглядывает старпома. А потом вдруг и сам вскидывает брови – вот эта волна неконтролируемой злости больше всего походит на ревность, и Джим удивленно повторяет. – Спок?       – Простите, капитан. Мне немедленно нужно помедитировать над этим, чтобы успокоить свой разум, – Спок отводит глаза и машинально делает шаг назад.       – Иди. Я недолго, – Джим чувствует, с каким трудом эта вспышка угасает, и смотрит вслед, пока дверь за вулканцем не закрывается.       Повисшая тишина не кажется неуютной, но в ней все еще присутствует смущение, и Джим не знает, куда себя деть, хотя отчетливо понимает, как важно сейчас договорить. Сказать обо всем и не оставить больше незавершенных вопросов.       – Ты злишься, Джим? – тихо спрашивает Спок, и Кирк тут же снова болезненно морщится.       – На что? Я же сам говорил, что хочу ее. Просто это – он… И для меня – так было бы честнее, а Спок… Ты вынудил не меня, ты вынудил его, – он старается улыбнуться и возвращается на диван, чувствуя, что от пережитого напряжения его едва держат ноги.       – Да, – Спок кивает, и хоть он и пытается скрыть неуместную сейчас улыбку, но все те же тепло, привязанность и забота возвращаются в голос. – Но скоро он осознает, насколько она была желанна для него. Точно так же, как это однажды осознал я. Джим… Я не мог и не смог бы остаться к тебе равнодушным – и Спок бы не смог. Он уже это сделал. И – задолго до того, как пришел сюда.       Вулканец повторяет его признание с уверенностью, а Джим лишь продолжает сокрушаться.       – Но это все еще не означает, что у нас все сложится так же, как и у вас.       – Конечно. Но я не мог не дать вам шанс. Свой шанс. Точно так же, как это сделал другой ты для меня, – вот теперь Спок расслабляется окончательно, а лукавая улыбка больше не скрывается.       – Ты опять нас обманул, – Джим сетует далеко не так серьезно, как показывает. Но на него вдруг тоже накатывает апатия и покой, и он понимает, что старпом добрался до своей каюты в рекордные сроки       – Акт веры, – Спок пожимает плечами, а потом нерешительно, медленно касается ладони Кирка. – Джим… Я не мог лишить этого вас обоих…       И Джим понимает. Действительно понимает, что это для него значит.              ***       В чужом номере он задерживается еще на час: наконец расспрашивает о том, как и где устроился пожилой вулканец. Все ли в порядке теперь, когда самое страшное уже произошло. И Спок успокаивает – его влияния, сил и возможностей хватит на все, чего бы он ни пожелал. Он остался со своим народом, помогает восстанавливать быт и культуру, и хоть приходится и нелегко, но они справляются. Да и Федерация не осталась в стороне.       Джим ловит себя на догадке, почему его Спок не вернулся к вулканцам – понимает, что тот наверняка тоже имел «приватный разговор» с другим собой. И его решением оказалось – вернуться на «Энтерпрайз». И для Джима это пока единственное подтверждение того, что связь тхайла могла бы существовать и для них. Без учета того, что они уже сделали – возвращение вулканца на службу к нему больше всех его обнадежило. Просто если бы они были чужими друг другу, никакой бы долг или чувство ответственности не заставили бы Спока покинуть обездоленную нацию.       Теперь ему уже интересно, что сказал один Спок другому, но он выяснит это позже. Сейчас самое главное – предотвратить срыв старпома – Джим не сомневается, что тот последует.       Они расстаются с пожилым вулканцем, оба ощущая грусть и боль. Хотя оба знают, что те ничего наверняка не уменьшит – останется лишь смириться с ними. Джим должен сделать это в ближайшее же время, иначе старпом накрутит ситуацию и еще одного громкого разбирательства будет не избежать.       Первые несколько дней Спок игнорирует его. Пока они на Йорк-тауне, это не сложно – дел хватает. Но как только они отчаливают и ложатся на новый курс, Джим приказом загоняет старпома в переговорную. И как бы он ни хотел свалить на того все разбирательства со связью, но о некоторых вещах просто не может молчать.       – Первое, Спок, – он начинает со вздохом и присаживается на край стола. Смотрит упрямо, а руки складывает на груди. – Ты не будешь принимать никаких решений сам. На моем примере мы уже убедились, что это будут хреновые решения. Ты сам мне это сказал. Поэтому и я тебя предупреждаю: не предпринимай ничего, не обсудив со мной. Договорились?       Спок, по виду, хочет спорить и довольно долго молчит, уговаривая себя повременить с ответными доводами, но потом все же кивает.       – Второе, – Джим хмурится, еще раз все обдумывая, но к иному выводу не приходит. – У меня было больше времени поразмыслить надо всем этим, и я, сколько ни пытался, не могу найти виноватого. Я хотел бы винить другого… тебя, но не могу. Ты тоже скоро это поймешь, поэтому не будем тратить время на изобличительные речи.       – Да, капитан, – Спок отвечает холодно, а Джим снова чувствует чужую злость как свою. И здесь он не может его винить – он был так же зол. Вулканцу просто придется переварить все это.       – Третье… – вот тут Джим тушуется и былой настрой исчезает. Об этом было легко говорить с другим Споком – он его уже хорошо знал, а вот этот… – Насчет связи…       Джим не выдерживает чужого холодного взгляда и принимается чесать затылок.       – Да, капитан? – Спок подзуживает, и Джима колет то злорадство, с которым тот это делает, но он собирается идти до конца, раз уж сам завел этот разговор.       – Знаю, что это было внезапно и ты не был готов, что бы она там для тебя ни значила, но давай все же обойдемся без участия каких-либо Советов? Уверен, что мы сами сможем решить этот вопрос.       – Уверены? – Спок настроен весьма скептично, и Джим понимает, что тот ему не верит, но ведь они еще даже не попытались. – Вы уже пробовали, и вот к чему это привело.       – Хорошо, – Джим возвращает руки на грудь и отвечает с тем же скепсисом. – Как, по-твоему, я должен был поступить, чтобы ситуация не дошла до этого?       Очевидно, этот вопрос Спок уже хорошо обдумал, пока исследовал причинно-следственные связи, поэтому отвечает сразу же и не задумываясь.       – Вам нужно было прийти ко мне как можно раньше – как только вы почувствовали, что не справляетесь с полученной информацией. И я бы ограничил ее влияние на ваш разум. Это не допустило бы последствий. Не привело бы к развитию у вас связи.       – То есть, виноватый все-таки есть, и это – я, – Джим фыркает, зная, что только еще больше разозлит этим вулканца, но он не хочет брать на себя ответственность тогда, когда именно этот Спок пожелал влезть в его разум теперь. – А что бы случилось, когда ты бы вступил со мной в мелдинг? Если бы я к тебе сразу пришел?       – Вам бы не пришлось влюбляться в него! – Спок повышает голос. Но неосознанно – тут же, следом за нахмуренными бровями, возникает страх. Страх от возможной реакции на эти необдуманные слова.       Джим тоже притихает, приоткрыв рот. Это весьма странная претензия со стороны Спока. Хотя… если посудить, то раз они – тхайла, и Джим связался с другим… Черт!       – Простите, капитан. Ваша эмоциональность влияет на меня в большей степени, чем мне бы хотелось.       – Тебе бы вообще не хотелось, чтобы она влияла, – кивает Джим. Они пока еще не «экранированы» друг от друга, и если Джим эмоции Спока замечает только при непосредственной близости, то для вулканца они, те, которые всегда были под контролем, сродни дестабилизированному варп-ядру – энергия вот-вот вырвется наружу. Это он может понять. Как и другое. – Мы с тобой – разные, и все еще не очень-то хорошо знакомы друг с другом. Мы даже не друзья, а ты вдруг узнал, что я – твоя «родственная душа», но влюбленная в другого тебя. Я, блядь, понимаю, что ты имеешь полное право злиться.       Джим подытоживает, внимательно следя за реакцией вулканца. Тот сжимает зубы и прячет стиснутые кулаки за спиной.       – Именно так.       – Что ж… – Джим снова кивает, но на этот раз больше самому себе – еще раз проверяя свои мысли и чувства, и пытается взять себя в руки. – Этого я изменить не могу, но, думаю, влюбленность… скоро пройдет. Раз уж ты все-таки ограничил влияние воспоминаний на меня.       Спок смотрит на него с немым вопросом, больше похожим на риторический, но пока не торопится высказывать своих сомнений на этот счет. И поэтому Джим быстро переходит к следующему насущному вопросу.       – Сколько еще будет формироваться эта связь? Точнее – когда ты сможешь ее заблокировать, если мы на этом сойдемся?       – Вы хотите сделать это? – Джиму кажется, что Споку трудно это произнести, но он не понимает, почему, глядя в привычно каменное лицо.       – Ты сам только что сказал, что моя эмоциональность тебе мешает, – он ведь не дурак – он не будет ждать, что этот Спок вдруг воспылает к нему теплыми чувствами. Даже у другого это получилось далеко не сразу.       – Мне просто нужно время, чтобы научиться ее контролировать, – теперь его голос звучит чуть тише, и каноном ему вторит снова проснувшаяся интуиция Джима.       – То есть… ты не хочешь ее блокировать? – у него начинает сосать «под ложечкой», и он очень хочет, чтобы это чувство сейчас ощутил и Спок.       – Формирование связи завершится в течении следующих 10-12 дней. Я сообщу вам ответ по их прошествии, – Спок закрывается и, по всей видимости, считает разговор оконченным, но Джиму еще есть что сказать.       – А мой ответ ты услышать не хочешь?       Повисает недолгая тишина, в которой Спок не поднимает взгляда от пола, а Джим с каждой секундой наполняется решительностью – он ведь уже говорил ему, что у него было достаточно времени, чтобы подумать.       – Я не хочу никакого блока. Потому что знаю, каким ты будешь. Как будешь мыслить и что будешь предпринимать в той или иной ситуации. Поэтому я хочу чувствовать тебя.       Для него выбор действительно больше не стоит – оба вулканца в его мозгу сливаются в одно целое. Ведь все то время с Йорк-тауна Джим целенаправленно пытался найти между ними отличия и не находил. Даже с учетом того, что это теперь другая реальность, но в ней именно Спок оказался ровно таким, каким Джим увидел его в чужих воспоминаниях. И если он хотя бы немного постарается соответствовать другому Кирку… Да, возможно, в Джиме все еще говорит влюбленность. Глупая надежда на то, что именно это глубоко переживающее, глубоко чувствующее, глубоко мыслящее существо останется рядом с ним. И однажды подарит свои тепло и ласку.       – Поговорим об этом снова через 12 дней, – Джим опять чувствует, но не видит реакцию на эти слова, но согласно кивает, когда старпом шагает к двери переговорной.       Просто потому, что в ответ он чувствует как удивление, так и явное смущение от этих слов. Страх и надежду. Сомнение, но и отчаянное желание оставить то и рискнуть. Спок очень хочет, чтобы теперь Джим перестал таиться от него и говорил только правду.              ***       Джим вычеркивает из своей жизни галлюцинации. Рассеянность и мигрени. Разве что сны все еще немного его беспокоят: это по-прежнему воспоминания, а не хаотичные фантазии из-за работы мозга. Иногда он едва догадывается о происходящем во сне, а иногда сюжеты очень яркие и насыщенные, как событиями, так и эмоциями. Джиму кажется, что так происходит от того, что теперь они со Споком могут вспоминать это вместе, и когда «картинки совпадают», он и проваливается глубже, чем мог бы.       Он понимает, что сны – это попытка Спока анализировать чужую жизнь, но ни в коем случае не собирается говорить вулканцу о том, что он за ним «подсматривает». Тот наверняка опять найдет в этом опасность для Джима. А Джим всего лишь хочет, чтобы тот во всем разобрался. Чтобы они наконец смогли перевернуть эту страницу и пойти дальше.       А еще он ловит себя на очень подспудной мысли, которой отнюдь не гордится. Однажды он думает, что хотел бы, чтобы его старпом, увидев мысли и желания другого себя, тоже смог бы проникнуться к нему. Да, он все еще не соответствует другому Кирку, но может же он надеяться, что это поможет им стать ближе? Хотя бы чуть-чуть быстрее. Хотя бы чуть-чуть больше. Ведь пока он не может предпринимать каких-либо действий. Сейчас он должен оставить Спока в покое. И отвлечься на насущное.       – Ты как, Джим? – Боунс встречает его в столовой и взглядом отгоняет всех, кто хотел бы сегодня разделить обед с капитаном.       – Нормально, – Джим пожимает плечами, усаживается за стол и принимается за еду. – А что, есть поводы беспокоиться?       – Ты сам – всегда причина для беспокойства, – Боунс фыркает беззлобно и поясняет свои слова. – До Йорк-тауна ты выглядел хуже.       – Удалось отдохнуть, – Джиму жаль, что его ложь лучшему другу продолжает множиться, но надеется, что и ей скоро придет конец.       – Или что-то типа того, – Леонард кивает очень понимающе, но еще более серьезно он смотрит Джиму в глаза. – Ты выглядел так, как будто поедом себя жрал. С таким упорством, что мы со Споком боялись подойти и помешать – ты бы наотрез отказался делиться.       Джим не прячется от взгляда и усмехается интерпретации друга. Даже если это было правдой – страшно, болезненно и на живую.       – Примерно так и было, – он соглашается, подозревая, что СМО на этом не остановится и захочет знать больше.       – Но теперь ты выглядишь хорошо, и это значит, что на Йорк-тауне что-то произошло. Не хочешь рассказать мне, как именно ты отдыхал? Или мне придется угрожать тебе гипошприцем? – Боунс проговаривает это медленно, а потому скрытая в словах серьезная угроза почти не видна за привычным сарказмом.       – М-м… – Джим с наигранным удовольствием пережевывает кусок реплицированного бифштекса, но решает сказать хотя бы часть правды. В конце концов, мнение третьей стороны не помешает. – Боунс, а напомни мне, что Устав говорит про неуставные отношения между офицерами?       Леонард замирает, так и не донеся вилку ко рту, и распахивает глаза. Мигом представив, что может быть к чему, он тут же пытается проверить на прочность их посуду – от представившихся перспектив.       – С кем ты, черт возьми, умудрился потрахаться? С адмиралом? – и Боунс не шутит, стискивая край подноса до хруста – он прекрасно знаком, как с размерами либидо Джима, так и с отсутствием у того границ в предпочтениях.       – Ни с кем, – Джим поднимает руки и опять усмехается.       – Так я и поверил! – не верит Боунс, а Кирк пожимает плечами.       – Ни с кем, но, кажется, планирую, – он улыбается так заговорщицки, что Леонард тут же закатывает глаза – все так, как он и предполагал.       – Кажется, я поторопился – вот этого я точно знать не хочу. Потому что с самого начала был уверен, что мы недолго продержимся в космосе.       – Наоборот, Ленн. Если все получится, то мы застрянем здесь очень надолго, – Джим действительно хочет в это верить. Он уже не хочет представлять свою жизнь без корабля, смен, приказов Адмиралтейства. Без Сулу и Чехова на мостике, без «ворчливого медотсека» и без красных рубашек. Без Спока. А тенденция потерять последнего все еще сохраняется.       – Это предупреждение или уже угроза? – Боунс выгибает бровь, но от самодовольного лица напротив опять чертыхается. – Что ты задумал, Джим?       – Ничего особенного, – Кирк убирает улыбку и понижает голос, давая понять, что дальше будет говорить и открыто, и откровенно. – Меня, можно сказать, вынуждают обстоятельства. Но, поразмыслив, я нахожу их больше… интригующими, чем ужасными.       – А еще пространнее ты выражаться не можешь? – вот теперь Боунс встревожен уже не на шутку, и Джим торопится его успокоить.       – Говорю, как есть. Просто случится все не сейчас и не сразу, – он хлопает друга по предплечью и после небольшой паузы опять возвращается к тому, с чего начал. – Так что там с Уставом?       – Так что там с тем, кто это? – парирует Боунс. Он делает вид, что согласился пока не уточнять скрытый смысл, но саркастичную и своеобразную заботу о друге не может не проявлять.       – О, тебе не понравится. Или – далеко не сразу, но ты в какой-то момент распробуешь этот во многих аспектах «запретный плод», – он смеется все сильнее, глядя, как вытягивается лицо Леонарда. И притихает только тогда, когда замечает вошедшего в столовую вулканца. – Хэй, Спок!       – Приятного аппетита, – тот притормаживает рядом с ними, но не присаживается. – Капитан, если вы свободны сегодня вечером, я бы хотел предложить вам продолжить нашу партию.       Он говорит это своим обычным спокойным голосом, но Джим опять чувствует неприятное тянущее движение в левом боку. И снова распознает его как ревность, но не спешит изобличать в чем-либо Спока прямо сейчас – они все равно поговорят об этом вечером. Ведь установленные 12 дней истекли как раз сегодня.       – В восемь? – лишь спрашивает Джим, и Спок кивает, уходя к репликаторам.       – Я не хочу этого знать, – Боунс, сосредоточенно жевавший и обдумывающий слова Кирка, подводит итог. Он повторяется, но только для того, чтобы напомнить Джиму об ответственности. – А про Устав лучше спроси у гоблина. Хотя, подозреваю, ни я, ни он все равно не сможем тебя остановить.       – Я чист и невинен, Боунси, – Джим снова смеется. Что ж, раз Леонард доверяет в этом вопросе Споку, то и Джим доверится.       Все эти 12 дней он не мучает себя вопросами – он все еще сосредоточен на своих собственных реакциях. Параллельно борясь с любыми возникающими сомнениями и все еще укладывая в голове тот факт, что связан с этим вулканцем какими-то узами. Как будто мало ему было информации о перемещении во времени и их последствиях. Как будто ему мало было того, что какой-то вулканец полностью вывернул его мозги, попутно втеревшись в доверие и привязав его к себе. Так теперь еще и это: он – родственная душа своего старпома.       Его это тоже поражает донельзя, однако он не может не видеть в этом логики. Они со Споком действительно те, кто дополняют друг друга – то, чего не хватает одному, есть у другого – и наоборот. Они со Споком действительно могут понимать друг друга – порой чуть ли не интуитивно. В добавок ко всему этому еще и доверие – не разовая акция ввиду экстренных обстоятельств, а глубокое и полное принятие. И Джим, даже зная силу своей харизмы, не может не понимать, что так быстро и просто люди близкими не становятся. Если, конечно, изначально они хоть сколько-нибудь не подходят друг другу.       Он мог бы поразиться этому, но после Нерона и Вулкана Спок становится важен ему чуть ли не так же, как Боунс. Ну а дальше в дело вступает пожилой вулканец, и Джим не может не ловить себя на мысли о том, что хочет знать о Споке все. Хотя бы для того, чтобы сравнить. А что до остального…       Он действительно не торопится себя обнадеживать – другие Кирк и Спок прошли довольно долгий и трудный путь, но теперь у других них уже есть начало. А что до его инсинуаций перед Боунсом – Джим действительно этого хотел. Он уже знает, что другие они были счастливы, поэтому никто не сможет осудить его за то, что он хочет пропустить какие-то пункты и сразу перейти к «сладкому». В конце концов, они уже связаны – можно начать и с главного. И поэтому на вечерней встрече он настроен как никогда решительно.       – Что ты решил, Спок? – Джим и так уже ждал достаточно долго, поэтому терпит только до того момента, как вулканец приглашает к столику с доской.       В его каюте тепло – Джим меняет форменку на простую футболку с логотипом Академии. А Споку и подавно – комфортнее всего, так что легкий зеленый румянец на скулах явно не от температуры. И явно не от нее у Джима стремительно холодеет в животе.       – Мне все еще нужна практика в… подавлении некоторых ваших порывов, транслирующихся по связи, но сама она… – он делает паузу, решаясь в последний раз, а потом все же смотрит на него открыто. – Думаю, она принесла бы больше пользы, оставшись не заблокированной.       – Ты «думаешь»? Без подсчета процентной вероятности? – Джим все еще не верит, что добился своего, но уже смеет улыбаться.       – Полагаю, что вы бы нашли ей такой вариант применения, который я бы никогда не предположил, – Спок отдает должное не гению Кирка, скорее – его способности влипать во всякие заварушки.       – Ну для начала я хотел бы знать, что она может вообще, – заинтересовывается Джим. – Сейчас я чувствую от тебя тот самый эмоциональный отклик, но не более. Другой Спок мог передавать мне некоторые свои чувства осознанно – типа покоя или бодрости, когда они мне были необходимы. Что-нибудь еще она умеет? Мы сможем, например, читать мысли друг друга?       – Да. Если будем поддерживать ее и укреплять, это вполне возможно, – Спок на упоминание о другом себе снова морщится, и Джим тут же хватается за это.       – А ревность ее, конечно же, не укрепляет, – он следит за реакцией, но Спок и не думает закрываться.       – Именно. Вы уже знаете, почему я так реагирую на другого себя. Моя катра не приемлет конкуренции с ним. А что касается ваших друзей, то здесь я предположу, что мне просто нужно лучше их узнать, а также привыкнуть к вашим проявлениям дружеских чувств, – кажется, он уже не просто принял то, что Джим может его чувствовать – он берет эту информацию на вооружение. – Однако, если вы захотите, а вы захотите, найти себе сексуального партнера – не важно, из числа друзей или незнакомцев – то я пока не могу ручаться за силу своих реакций.       Джим распахивает глаза в удивлении, услышав это, а потом и вовсе чуть не падает со стула от догадки – Спок не констатирует, Спок прямым текстом ему запрещает… что?       – Что? – выдавливает он из себя с глупым смешком. – Мне что, придется согласовывать с тобой это?       – Если мы не найдем альтернативный вариант решения проблемы, да, – Спок издевается над ним? Нет, Спок абсолютно серьезен!       – Это какой, например? – это Джим хотел форсировать их отношения, но он не ожидал, что и Спок рванет в омут с головой следом за ним.       – Тот, который пришел вам на ум первым, – Спок точно никогда при нем не был язвительным! Это влияние Джима? Что он, черт возьми, наделал, привязавшись к нему?       – Спок, погоди. Не гони коней, – Джим выдыхает и сосредотачивается – сейчас не время для шуток, они оба должны быть максимально серьезны, обсуждая что-то такое.       – Все кони на шахматной доске, – Спок поднимает бровь, указывая на клетки, а Джим чертыхается, так и не распознав, где именно вулканец шутит.       – Ладно, я понял. Давай начистоту, – он укладывает руки на стол, сцепляя пальцы. И всем своим видом показывает, что теперь будет откровенным с ним по части того, что думает и чего хочет. – Я обещал, что моя влюбленность в другого тебя пройдет, и она прошла. Зная, что тот Спок чувствовал, думал и делал по отношению к другому мне, я предпочитаю уважать его за это, а не завидовать или желать. Я понимаю, что при всей схожести ни ты, ни я не можем соответствовать им во всем, а это означает, что тебе совсем необязательно чувствовать ко мне что-либо помимо. Да, я хотел бы этого, но я не хотел бы, чтобы ты поддерживал нашу связь в угоду моему либидо. И – посредством твоего согласия, но не – искреннего желания. «Друзья с привилегиями» – это, конечно, хорошо, но я почему-то уверен, что это не наш вариант.       Он прерывается и тяжело выдыхает, начиная потеть от напряжения. Во рту сухо, и Спок поднимается на ноги, чтобы принести два стакана воды.       – Что означает термин «друзья с привилегиями»? – конечно же, не понимает он, и Джим умоляет себя всего лишь еще немного потерпеть.       – Это друзья, занимающиеся сексом. В большинстве случаев, это или приятное времяпрепровождение, или способ выразить привязанность, или скука. Что бы ни было, но в этом нет романтического подтекста. Зачастую. Но так же часто романтический интерес есть, но только у кого-то одного, и тогда такие отношения превращаются в фарс.       – Согласен, такие отношения не смогли бы существовать между нами – связь не дала бы утаить какие-либо чувства, – Спок кивает, наверняка в сотый раз проклиная изощренность людских эмоциональных отношений, а Джим снова теряется – вот сейчас фарсом начинает пахнуть довольно отчетливо.       – Спок, я хочу сказать, что хотел бы встречаться с тобой, – ладно, он все равно собирался говорить все, как есть. – Хочу узнать получше тебя. Стать друзьями, любовниками, кем-то большим. Без оглядки на связь – она просто подстегнула меня, но не думаю, что без нее я бы никогда не обратил на тебя внимания.       Спок отворачивает голову, смотрит в противоположную стену, но над ответом долго не думает. Он ведь тоже наверняка представлял себе самые разные перспективы и не мог не находить какие-либо из них предпочтительнее для себя.       – Ваше чувство взаимно, капитан, – он возвращает взгляд, но тот серьезен настолько, как будто Спок собирается объявить ему о нападении нового Нерона. – Однако мной как раз двигает связь – так я смогу познать ее в полном значении. В отличие от другого Спока, у меня не было столько времени на принятие или узнавание. Меня поставили перед фактом, и я вынужден пройти этот процесс в обратном порядке. И с ее наличием. Вы примете это, капитан?       – То, что ты хочешь, но тобой, в первую очередь, двигает связь? – Джим переспрашивает на всякий случай, но не то чтобы он не понимал сомнений вулканца. Он сам пришел к такому же выводу. Но как раз его это не расстраивает – он просто верит в то, что все получится. Все у них получится как надо, а потому, дождавшись подтверждающего кивка, соглашается. – Тогда для меня это приемлемо, Спок.       Тот долго рассматривает его в ответ, пытаясь найти или почувствовать признаки обмана, но не находит их. И вот теперь Джим может улыбаться ему расслабленно и тепло.       – Я достаточно уверен в себе, коммандер. Вы не останетесь равнодушным, – все еще посмеиваясь, он делает ход пешкой, но когда Спок поднимает руку для ответного хода, Джим мягко касается его пальцев своими. – Ты мне и правда нравишься…       – Почему? – Спок не отдергивает руку, но и не стремится ответить на движение.       – О, а разве Ухура не просветила тебя на этот счет? – Джим весело фыркает, хотя и чувствует приступ раздражения, поделенный поровну. – Мне нравится с тобой спорить. Нравится, что у тебя есть четкое мнение на любой счет. Нравится, что ты мне помогаешь. Что ты – внимательный, логичный, упрямый, а иногда – упертый. А еще – умный и красивый.       Он продолжает смеяться, но уже не столько полусерьезности своих слов, сколько удивлению Спока на них. Наверняка ни один вулканец не ценил его именно за эти качества. А вот Ухура, как и Джим, увидели больше и глубже.       – Спасибо, – тихо отвечает Спок. Он посчитал это комплиментом, и потому благодарит, на что Джиму остается только смириться – похоже, научить Спока оценивать себя еще и с эмоциональной точки зрения, станет одной из его насущных задач.       – Хэй… Это значит, «да»? – он не дает ему задуматься над следующим ходом, и вместо него Спок возвращает Джиму касание к руке.       – Да, – вместе с ощущение горячих пальцев на своих, в мозг Джима транслируется знание о том, что подразумевается под прикосновениями к пальцам у вулканцев, и вот теперь Джим краснеет по одной единственной причине.       – Хорошо, – он сжимает пальцы чуть сильнее, посылая в ответ картинку с языком между фалангами, и Спок предсказуемо отшатывается.       – Капитан…       – Джим, – поправляет Кирк. – Начнем с этого. А я больше не буду забегать вперед, окей?       Он убирает руку, а услышав благодарный вздох, и сам окончательно расслабляется. Кажется, он снова совершил что-то почти невозможное.       Кажется, он смог выпутаться из этой непростой ситуации и все-таки не сойти с ума. Кажется, он снова поступает самым правильным и логичным, но невообразимым образом. Кажется, в этой реальности ему наконец-то как никогда повезло.              Конец