it's all about him

Минги поднимает глаза вверх, где серо-голубые облака, похожие на сахарную вату, расплываются на небосклоне. В носу стоит пыль просёлочной дороги, на лоб и щёки капают первые капли дождя. Минги зачем-то открывает рот и высовывает язык, начиная ловить им прохладную влагу. — Эй, Минки, пойдём! Его хватают за руку. Юнхо тянет его вперёд, под дерево, потому что дождь всё усиливается, и Минги без лишних вопросов поддаётся. Они бегут быстро, сминая пожухлую траву, и смеются громко-громко — вокруг ни души, лишь шум приближающегося ливня набирает обороты. К тому моменту, как они добегают до укрытия, школьные рубашки уже вымокают насквозь. Юнхо, оглушительно хохоча, одёргивает ткань с груди и трясёт сырыми, висящими, словно сосульки, волосами. Зачёсывает их пятернёй назад и проводит ладонями по лицу, смазывая потёки воды. — Глянь, как быстро, говорил тебе, что не успеем до дома! Минги только смеётся пуще прежнего, чувствуя, как сладкий, тёплый запах Юнхо проникает в лёгкие. Сейчас, промокший от дождя, Юнхо кажется ещё более ярким, чем обычно. — Ну и ладно тебе, сахарный, что ли? Высохнешь, — Минги подпрыгивает и дёргает за ветку над головой Юнхо, отчего его снова окатывает водой. Он гогочет и кричит, оббегая Минги и прячась за его спину. — Ай, ты прав, да и дома всё равно делать нечего, — соглашается Юнхо. Он переплетается с Минги пальцами правой руки и жмётся теснее, кладя голову на плечо. Сердце радостно бухает в груди от тепла, обволакивающего всё тело Минги, и он, поддаваясь эмоциям, быстро чмокает Юнхо в вымокшую макушку. — Эй, ну чего ты? — он отстраняется, видимо, почувствовав поцелуй. Минги, глядя на его пунцовые щёки, тоже начинает краснеть. — Ничего, — он широко улыбается. — Просто ты очень красивый. Юнхо отворачивается от него и смущённо потирает шею. Минги тихо смеётся, видя алые пятна на теле друга, и, ведомый своим светлым, влюблённым настроением, целует его раз — на этот раз в щёку. — Да хватит, — ворчит на него Юнхо, хотя руки не отпускает и как будто бы даже держится крепче. — А чего ты красный такой? — Минги вытягивает губы трубочкой и тянется обратно к Юнхо. — Симпатяжка. — Неугомонный, — Юнхо с силой дёргает его на себя, стискивая пальцы в кулаке до боли. Он возвышается над Минги совсем чуть-чуть, пусть и кажется из-за общего сложения более утончённым, и тоже улыбается широко и ярко. Минги чувствует внутри себя странный скрежет. Как будто маленький щенок скулит и скребётся когтями в пустую дверь — Минги знает, что это внутренний волк. Волчонок. — Попался. Юнхо, прижимая Минги тесно к груди, повторяет то же, что сделал сам Минги минуту назад. Дёргает за ветку и обрушивает на них новый поток воды, начиная заливисто смеяться. Капли бьют в лицо и затекают в нос, потому что Минги зачем-то смотрит вверх, в крону. — Минки. Минги морщится. Он не может дышать из-за боли в лёгких и едкого, мерзкого вкуса на корне языка. Он не понимает, что происходит и откуда взялись все посторонние — обильные — запахи. — Минки. Его трясут за плечо. Кто-то сильный — значительно более сильный, чем Юнхо из… чего? Сна? Наваждения? Воспоминания? — Да ты, твою мать. Голова ударяется о что-то твёрдое с глухим стуком и начинает звенеть. Щека горит от пощёчины, и Минги, наконец, открывает глаза. Комната перед глазами вращается, в желудке сразу же начинается шторм. Его мутит так сильно, что он успевает только наклониться вбок прежде, чем его тошнит. — Фу-у-у, бля-я-ять. Лихорадка тревожит тело, начиная от кончиков пальцев рук и заканчивая коленями. Минги трясёт, судя по бутылке в его руке, от похмелья, но он, на самом деле, совсем не помнит, где он, сколько он выпил и кто находится рядом. Он вообще не помнит факт того, что что-то пил. — Что… происходит, — он еле ворочает языком — сухим и шершавым, как наждак. После рвоты он ощущается во рту ещё хуже, чем до этого. — Это у тебя надо спросить, что происходит, — человек, находящийся рядом, слышится совсем близко. Минги чувствует, как голову, пульсирующую от боли, силой поворачивают в сторону. Он щурится, стараясь сфокусироваться. Его снова начинает тошнить, но он подавляет в себе желание проблеваться, сглатывая, и цепляется, наконец, взглядом за узкую переносицу и тонкие, сжатые в полоску губы. — А-а-а, Ёсан-а-а, — Минги икает. — Ну, хоть так. Лучше, чем Чуи, точно, — Ёсан похлопывает Минги по щекам. — Пойдём, красавчик, в ванную, а? — Ме-е, — снова закрывая глаза, куксится Минги. — Не хочу я никуда. Оставь меня здесь, — он глотает слюну ещё раз и ещё, но его снова рвёт. Ёсан, кажется, только успевает подсунуть ему что-то вроде кастрюли. — Захлебнусь в собственной рвоте, и поделом будет. — Блядский Боже, — напряжённо гудит Ёсан, утягивая Минги за собой вверх. — Пойдём-пойдём. Ванна поможет. — Отстань, Ёсан-а. Хочу сдохнуть. — Ага, а мне потом твоей маме объясняться? Подожди тогда, я позвоню Сонхва, — вопреки словам Ёсан продолжает поднимать Минги на ноги. Минги хнычет, чувствуя тошноту и проклиная, что мышцы у Ёсана всегда были крепкими. Он сильный и мощный, несмотря на невысокий рост, а ещё у него очень тяжёлая рука, потому что щека горит огнём до сих пор. — Ну и развезло тебя, парень, — Ёсан пинает ногой дверь в ванную комнату. — Ты чего так среди рабочей недели-то? — Не знаю, — Минги присаживается на край ванны, но тут же опрокидывается назад и сильно ударяется о противоположный бортик головой. Она, такая дурная, опять начинает звенеть и болит теперь пуще прежнего. Ёсан же, больше не пытаясь с ним совладать, просто включает воду и направляет её на Минги. Сейчас, сидя в мокрой и местами испачканной в рвоте одежде рядом с другом, Минги потихоньку вспоминает события прошлого вечера. Его разговор с Юнхо и горькое, навязчивое желание забыться. В его шкафу всегда есть запас крепкого алкоголя, поэтому найти то, в чём именно можно утопить свою боль, Минги нашёл быстро. Он жмурится, ощущая головокружение, и сплёвывает в ванну. Вода быстро уносит в слив остатки желчи. — Что ты тут делаешь? — он вспоминает о Ёсане. Тот сидит на крышке унитаза, подставив руку под подбородок, и наблюдает за ним. Взгляд — как и всегда — нечитаемый. — Сонхва-хён позвонил, — он пожимает плечами. — Не смог дозвониться до тебя, а у тебя какое-то УЗИ было назначено, — Ёсан вдруг хватает Минги за руку, отчего её мгновенно простреливает жгучей болью. — И до Юнхо он тоже не дозвонился, — наклоняет голову набок. — Попросил заехать, проверить, как вы тут. — Я нормально, — Минги морщится от боли, ожидая, пока Ёсан, насмотревшись вдоволь, отпустит. — Я так и понял. Сильный ушиб. Как бы трещины не было, — словно невзначай говорит он, кивая на опухшее запястье. — Отвезти тебя до больницы? Минги отрицательно машет головой. — Ничего мне не надо, — огрызается недовольно. — Я в порядке. Ёсан глубоко и громко вздыхает, а затем проводит ладонью по волосам Минги, убирая мокрую чёлку с глаз. Его горячие пальцы задерживаются на скуле, а затем спускаются под челюсть и приподнимают голову за подбородок. — Ну, мне-то ты можешь не врать, м? Что стряслось? Юнхо с кем-то не поделил, наконец-то? Чувствуя тепло чужой руки на своей коже, Минги резко выдыхает. Он лишь ощущает, как его губы судорожно поджимаются в попытке удержать эмоции внутри себя, а когда моргает несколько раз, глядя Ёсану в глаза, становятся очевидны и слёзы. Воспоминания и жгучие слова всплывают в воспалённом болью и похмельем мозгу, вырывая из груди всё более жалобные всхлипы. Он опускает голову вниз и просто плачет громко, навзрыд. Он, кажется, провёл так половину ночи, пока не отрубился. Альфа, распотрошивший всю душу, до сих пор молчит, вероятно, обидевшись на своего человека, что тот не смог удержать омегу подле себя. — Минки… Ёсан, несмотря на то, что сверху всё ещё течёт вода, а Минги уже весь мокрый насквозь, перегибается через бортик ванны и обнимает его за плечи. Минги хватается за его руки, вдавливает тупые ногти в кожу предплечья, чувствуя, наконец, так необходимое ему человеческое тепло, пусть от которого сейчас легче не становится. Лишь на мгновение — короткое и хлипкое — ему кажется, что боль вот-вот уйдёт, но она накатывает с новой силой, потому что в мыслях, как назло, появляется лицо Юнхо из воспоминания. Да, это точно было оно — яркое, горячее, трепетное — о школьных днях. Ещё до того, как они узнали собственные внутренние сущности, а жизнь перевернулась на сто восемьдесят градусов. — Я же для него всё делал, — как в бреду шепчет он, чуть покачиваясь. — И взамен ничего не просил. Я просто… просто… — Минги всхлипывает, глотая обжигающие горло слёзы. — Хотел, как лучше. Чтобы ему было проще. Неужели я такой непутёвый, чтобы хотя бы за это меня нельзя любить? Неужели… даже этим не заслужил? Горло передавливает. Минги вдыхает рвано, отчего лёгкие опаляет, словно изнутри они все действительно разодраны волчьими когтями. Ёсан гладит его по голове и покачивается вместе с ним, словно баюкая в своих руках. — Он ребёнка чужого носит, а до меня лишний раз дотронуться боится, — Минги давится рыданиями, кусая губы до боли. — Я для него хуже, чем незнакомцы? — спрашивает у самого себя, зная, что не сможет получить ответ на этот вопрос. — Я ведь… ничего никогда… — захлёбывается буквально, когда слова застревают где-то на языке. — Даже пальцем никогда… — Ох, Минки, — Ёсан трёт его по плечам. — Держись, ладно? Он, весь облитый водой, выходит из ванной комнаты, оставляя Минги в одиночестве. Минги, брошенный, рассеянно оглядывается по сторонам, слушая краем уха, как Ёсан разговаривает по телефону. Говорит что-то о переносе встречи, каких-то подписях и отпусках, потом звонит ещё кому-то, потом ещё и ещё, и Минги хочет всей душой сказать ему, чтобы он не беспокоился так сильно. Но не может. Язык не поворачивается во рту, словно прилипший к нёбу, и на сердце такая смертная тоска, что в кои-то веки Минги действительно не хочет отказываться от помощи. Ему стыдно за своё состояние, но слабая человеческая сущность берёт верх, уступая горделивой волчьей. — Давай помоемся, м? Минги заторможенно моргает. Перед глазами маячит зубная щётка с горошинкой пасты. Он, смотря на неё, смутно понимает, что что-то не так, но покорно засовывает щётку в рот и елозит ею по зубам. Под воздействием ментола тошнота немного отступает, и Минги, всё ещё всхлипывая и трясясь от рыданий, пытается вздохнуть глубже. — Вот так, давай, — Ёсан тянет за рукав рубашки с одной стороны, стягивая её с плеча, но мокрая ткань совсем не поддаётся, застревая. — Разденемся? Почему-то то, как Ёсан обращается к Минги, — ласково и мягко, — совсем не успокаивает. Наоборот — Минги, давно отвыкший от такой… материнской заботы, теряется ещё больше. Он знает, что таким тоном друг разговаривает со своими хвостатыми пациентами — которые не могут ничего сказать в ответ, полностью полагаясь на хозяев и врачей, и меньше всего Минги хочет думать, что он выглядит таким же беспомощным, как какой-нибудь дворовый пёс. — Я принёс пижаму, — Ёсан похлопывает по стопке вещей на крышке унитаза, демонстрируя наглядно. — Надо помыться, пока горячая вода не кончилась. Он снова хватается за рубашку, и на этот раз Минги кивает. Снимает её еле-еле, благо, она хотя бы расстёгнута, а затем начинает стягивать футболку, но путается в горловине, и Ёсан терпеливо помогает протиснуть застрявшие уши и убирает щётку изо рта. — Чисть хорошо, — он подталкивает указательным пальцем под подбородок, протягивая зубную щётку обратно. — И сними штаны, я поставлю стирку. Минги дёргает головой, как китайский болванчик. Он замёрз, ему больно, и в горле першит от рвоты, а ещё ему хочется, чтобы Ёсан не уходил. Чтобы остался рядом, потому что, кажется, Минги больше вообще никому не нужен. Он раздевается, еле помещаясь в ванне, и остаётся сидеть абсолютно нагой, пока Ёсан уходит, чтобы запустить стиральную машинку и, кажется, поставить чайник на кухне. Спустя некоторое время он возвращается, и Минги видит в его руках кастрюлю, в которую его вырвало. Ёсан опорожняет её молча и споласкивает водой несколько раз, а затем отставляет в сторону и снова поворачивается к Минги. — Хорошо, — Ёсан наливает себе шампунь на ладонь и, чуть намыливая, опускает её на макушку Минги. — Вот так, — он приставляет вторую ладонь к глазам Минги, чтобы, видимо, не текла пена, и направляет поток воды на голову. — Сейчас помоемся. Я сделаю тебе чай. Минги, всё ещё с зубной щёткой во рту, замирает. В нос проникает запах его шампуня — привычный, самый обыкновенный, но он навевает мысли о том, что Юнхо при последней встрече тоже пах им. На нём этот типично мужской аромат раскрывался совсем по-другому — был мягче и теплее, тогда как на Минги он чувствуется самым что ни на есть настоящим океанским бризом. Ледяным и обжигающим. Минги достаёт изо рта зубную щётку. Смотрит растерянно пару секунд. — Это не моя. Глаза наполняются слезами ещё до того, как Минги в состоянии понять это. Ёсан мягко забирает у него вещь и кидает в раковину. — Дать другую? — без лишних вопросов интересуется он, продолжая мыть голову Минги. Водит пальцами вдоль ушей, прочёсывает ряды ногтями и мылит ещё раз. — Нет, — почти беззвучно. — Я закончил. Минги всхлипывает, но Ёсан никак это не комментирует — лишь смывает пену с головы, прикрывая лицо Минги ладонью, медленно спускаясь к плечам и спине. Делает воду теплее, чувствуя, наверное, какая кожа ниже шеи холодная, и Минги покрывается мурашками, ощущая хотя бы такое пресловутое тепло. Ёсан моет его, как ребёнка, всего целиком — трёт мочалкой бёдра и спину, аккуратно омывает израненную руку, боли в которой Минги сейчас почти не чувствует, и старается хорошенько вымыть всю пену с подмышек и под коленями. — Вот так, — он протягивает полотенце. — Давай, подъём. Минги, покачиваясь, поднимается и переступает через бортик ванной. Ёсан смотрит на него снизу вверх — хмурится совсем чуть-чуть, но в остальном его лицо такое же миловидное, как и всегда. Минги, возвышающийся над ним, просто опускает голову ему на плечо и обнимает. Ёсан водит кругами между лопаток и похлопывает изредка, позволяя Минги обнимать себя столько, сколько ему потребуется. Кажется, что-то шепчет на ухо, но Минги не может разобрать — тошнота возвращается, а вместе с ней и шум в голове. — Одевайся и приходи, хорошо? — просит он чуть громче. Минги только кивает и утирает слёзы краем полотенца. — Я возьму у тебя футболку, чтобы переодеться, — Ёсан отстраняется, и теперь Минги видит хорошо, насколько он промок, пока сюсюкался с ним. — Ты голоден? — Нет. — Я закажу суп, иначе Сонхва прикончит меня, ладно? — Ладно, — Минги криво усмехается. Думать о Сонхва не хочется от слова совсем. Ёсан уходит, а Минги лениво одевается, зависая, кажется, каждую секунду. Что он сделал в этой жизни такого плохого, что ему настолько не везёт? Или он расплачивается за грехи в прошлых жизнях? Неужели он убивал младенцев или продавал наркотики? Он приходит на кухню, притаскивая с собой кастрюлю, и садится на стул. Ёсан уже немного прибрался, спрятав бутылки с алкоголем и собрав мусор. Он ставит перед Минги чашку с чаем и наливает себе тоже, садясь напротив. — Пей, Минки. Минги послушно делает глоток, отмечая низкую температуру и странный привкус. Смотрит на Ёсана исподлобья, на что тот только пожимает плечами. — Вообще-то это седативное для собак, но оно лучшее на рынке. Успокоишься немного. У Минги даже нет сил, чтобы противиться. Он осушает чашку глоток за глотком, всё-таки немного согреваясь изнутри, и откусывает кусочек крекера, который Ёсан приготовил раньше. — Совсем на голодный желудок нельзя, — поясняет он. — Скоро приедет суп. Как раз отпустит чутка. — Хочу спать. Препарат, конечно, ещё не действует, но у Минги в целом состояние такое, что ему хочется просто лечь и лежать. Желательно подольше. Желательно под одеялом. Желательно так долго, чтобы задохнуться. Ёсан, успевший сделать только один глоток от своего чая, тут же встаёт, чтобы отвести Минги в спальню, и вместо того, чтобы быстро уйти, он забирается в середину кровати и хлопает рядом с собой. — Идём. Минги снова не сопротивляется. Он укладывается рядом с Ёсаном и зарывается носом ему в шею, когда тот обнимает его за плечо. Только теперь, когда Минги находится буквально в одном сантиметре от железы, он чувствует феромоны друга. Слабый запах ромашки пробивается сквозь мокрый асфальт, оседая в лёгких и заставляя расслабляться. Минги прерывисто вдыхает и сжимает Ёсана крепче в объятиях, ожидая, пока подействуют успокоительные. Ему хочется забыться. — Хочешь поговорить об этом? — спустя какое-то время молчания тихо спрашивает Ёсан. — Нет, — выдыхает Минги, ощущая, как слёзы снова начинают щекотать нос. — Всё это неважно. — Всё важно, если это касается тебя, Минки, — Ёсан чуть поворачивается боком и закидывает ногу на бедро Минги, становясь ещё ближе. — Просто хочу напомнить тебе, что ты не один. Ты был одним из немногих, кто поддержал меня в выборе Чонхо, поэтому… если ты захочешь поговорить, или выплакаться, или поделиться, ты всегда можешь позвонить мне, хорошо? Минги дрожит. Под челюстью сводит от подступающих к глотке спазмов. Становится больно дышать и глотать, и Минги может лишь молча ронять слёзы на чужую шею и давиться родным, светлым, чистым запахом. — Всё наладится, — Ёсан гладит его по плечу. — Юнхо… сложный, да? — Минги снова ожидает обвинений в свою сторону и в сторону Юнхо, хотя Ёсан никогда не высказывал своё мнение, если тема не касалась непосредственно его. Но Ёсан продолжает гладить Минги по голове, по спине и, кажется, даже целует в макушку. — Но твоё сердце выбрало его. Твой альфа любит его омегу. Ты любишь его всего. И Юнхо, он… просто потерялся, — голос Ёсана надламывается и становится выше. — Никак не может найти свой путь. Возможно, он просто не знает, как пользоваться тем, что у него есть. Никто не научил его любить, Минки. Никто не научил принимать заботу. Он думает, что для тебя он — самая большая обуза. Будь я на его месте, мне бы тоже не хотелось брать ещё больше, чем ты даёшь ему. У него ведь… совсем ничего нет. Минги вздрагивает на этих словах. Они болезненно стягивают сердце в тиски, вызывая не самые приятные воспоминания, и Минги уже готов возразить, что нет — неважно, что у Юнхо ничего нет, но Ёсан продолжает. — Для него это выглядит так. Ни семьи, ни родственников, ни нормальной работы. Про какие-то… материальные ценности вообще глупо говорить. Всё, что у него есть сейчас, у него есть лишь благодаря тебе и твоей помощи, Минки. Твоя семья — она примет его? — Ёсан хоть и задаёт вопрос, впрочем, практически не делает паузы. — Нет, и ты это знаешь. Даже если тебе всё равно, Юнхо — нет. У вас разный социальный статус, разное положение в обществе. Он знает, что не ровня твоей семье. Связать себя узами с ним, значит, либо потерять поддержку семьи частично, либо совсем. Хочет ли он обрекать тебя на такое? — Он… никогда не говорил мне ни о чём подобном, — Минги резко втягивает воздух, хлюпая соплями. — Это просто размышления, Минки, — Ёсан грустно усмехается. — Ты никогда не сможешь влезть в его голову. Плюс… ты сам понимаешь, как он себя чувствует. Даже по его собственным словам, всё, на что он способен — это продавать себя. Хочет ли он давать тебе — наверняка самому важному имеющемуся у него человеку — что-то, что, по его словам, было использовано сотни раз? Тишина нарушается лишь громким сопением Минги. Безусловно, он думал об этом, но это никогда не было отталкивающим и не вызывало негативных чувств. Юнхо всё равно оставался Юнхо, и то, каким способом он зарабатывал на жизнь, никак не могло заставить Минги отвернуться от него. Но сам Юнхо наверняка считает по-другому. — Можно ли сказать самому важному тебе человеку, что ты рядом только потому, что надеешься когда-нибудь трахнуть его? — говорит он еле слышно, подавляя плач. — Что вся твоя забота и внимание — напускное, потому что альфе просто-напросто необходим омега… Можно ли… Минги стискивает веки и прижимается к боку Ёсана, который, замерев на мгновение, продолжает молча утешать его и дарить прикосновения. Минги так хочется исчезнуть. Туда, где нет этих странных, внутренних сущностей, где нет осуждения общества, где нет такой жестокости в людях. Его всегда учили быть добрым к близким, и Минги даже не помнит, был ли он хоть когда-нибудь несправедлив к другим. — Возможно, он не знает, как сказать тебе, чтобы ты его отпустил. Горестно выдыхая, Минги протяжно стонет от боли, которая продолжает скакать по внутренностям и жечь их раскалённой кочергой. — Но я не хочу его отпускать, — капризно и громко. Он ударяет постель позади себя здоровой рукой и замахивается ещё раз, но Ёсан мягко её перехватывает и прижимает между их телами, к своей груди. — Я знаю, дорогой, я знаю, — шепчет Ёсан. — Ты поговоришь с ним, и всё образуется. — Он слышит только то, что хочет. Мне больше нечего сказать ему. — Тогда… сделай это в последний раз. Расскажи, сколько он для тебя значит, и чего ты от него хочешь, и что тебя не страшат последствия твоего выбора. Скажи, как есть, что ты устал. Что ты тоже человек и хочешь быть любимым. Покажи, каково это — когда есть не просто поддержка, а партнёр. Родной. Любимый. Когда внутренние сущности живут в гармонии. Когда тебе становится легче просто потому, что твоя пара — рядом. — Все остальные говорят мне думать только о себе. Как только они узнают, что Юнхо сказал мне, они будут в ярости, — Минги хлюпает носом ещё раз. — Ну, — Ёсан приподнимает его голову и ласково гладит по волосам, — мы им не скажем, хорошо? То, что я говорю тебе сейчас, тоже неправильно в какой-то степени. Как будто я думаю, что поступок Юнхо — верен, и позволяю ему вытирать о тебя ноги. Но это не так, — он прижимается щекой к затылку Минги. — Я зол на него, что он довёл тебя до такого состояния. Забеременел, как я понимаю, но ты всё равно продолжаешь носиться с ним — конечно, мне обидно за тебя, — снова усмехается. — Но я здесь просто чтобы поддержать тебя. Тебе не нужно моё мнение и мои советы, я прав? Тебе просто нужен… кто-то. И я тут. Минги даёт утянуть себя в ещё более крепкие объятия и покачивания. Слёзы продолжают течь и впитываться в футболку Минги, которую Ёсан нашёл в его шкафу, а грудная клетка периодически дёргается от конвульсий. Минги пытается дышать глубже, потому что Ёсан очевидно выпускает свои феромоны — они наверняка бы не подействовали в обычное время, но сейчас, когда альфа Минги в отключке, они успокаивают. Альфа Ёсана тоже рецессивный и тоже имеет не очень ярко выраженный запах, и на самом деле он очень нравится Минги. Намного более приятный, чем запахи Сана и Чонхо, но, несомненно, не такой приятный, как аромат Юнхо. — Вот так, — Ёсан хлопает Минги по спине в повторяющемся ритме — три быстрых раза и пауза, переходящая в покачивание. — Дыши глубже. Ты поспишь, протрезвеешь, и я отвезу тебя на снимок, хорошо? Тебе сейчас нельзя работать, нужен официальный больничный. Я уже сказал Сонхва, что у тебя, скорее всего, трещина, опухло ещё сильнее. Минги даже не пытается достать израненную руку, потому что она зажата где-то внизу, между бедром Ёсана и животом самого Минги. Вероятно, в чае было что-то ещё помимо седативного, потому что рука явно болит меньше, чем раньше. — Или хочешь поесть? — Нет, — хрипит Минги. — Просто… останься так. Ещё чуть-чуть. Ёсан ничего не отвечает. Лишь продолжает настукивать свою своеобразную колыбельную, что и правда потихоньку усыпляет. Минги слышит мерный стук его сердцебиения, слышит его успокаивающий запах, слышит шум города за окном. И сколько вообще времени? Юнхо очевидно не пошёл на приём, потому что без Минги ему совершенно нечего делать в этой больнице — там Сонхва и Хонджун, которые сожрут его с потрохами, и в целом система, которая пугает и путает Юнхо. Впрочем, не злиться, думая о Юнхо, у Минги не получается и не получится, скорее всего, в ближайшее время совсем. Потому что чем бы ни руководствовался Юнхо, он не имел права говорить то, что сказал. Минги действительно не нарушал его личных границ ровно до тех пор, пока инициатива не пошла от самого Юнхо или, как уже успел подумать Минги на досуге, — от его омеги. Минги всхлипывает остаточно и сглатывает плотную слюну. Ещё вчера его альфа был так счастлив вернуться домой, к своему омеге, а сегодня даже носа не показывает. Такое случалось и раньше в особо стрессовые периоды, и Минги только надеется, что волк очухается и вернётся быстрее, потому что не чувствовать его ощущения после стольких лет совместного проживания — очень странно. Минги расслабляется под тёплыми прикосновениями Ёсана, чувствуя, как боль потихоньку вытекает из него с каждой слезой. Лицо щиплет от соли и неприятно зудит, на языке — слабый-слабый привкус дыма. Минги ковыряет заусенец на больной руке, чувствуя, что задевает слишком большой кусочек кожи, но всё равно продолжая настырно сдирать его. — Не ковыряй, — Ёсан пресекает и эту попытку как-то навредить себе, хватаясь за пальцы Минги и пряча их в своей маленькой ладони. — Отдыхай, Минки. Я бы спел, но сам знаешь, я не Чонхо, от меня только уши в трубочку свернутся. Минги устало улыбается, ощущая, если засмеётся вслух, обязательно расплачется снова. — Он передавал тебе привет. Сказал, что ты обещал ему игру в гольф. Все уши мне прожужжал, а я и знать не знаю, что ты играешь в… гольф, — Ёсан запинается на последнем слове, будто бы не веря в то, что говорит. Минги его не винит, потому что на самом деле обещал Чонхо эту игру после какой-то попойки и сам, надо сказать, не то чтобы помнит все обстоятельства. Но раз уж обещал, то обязательно сходит. Ёсан тихо щебечет и щебечет на ухо, и Минги, всё больше погружаясь в гул его голоса, незаметно для себя засыпает. Сквозь дрёму он слышит истории Ёсана о ёжиках и змеях, которых ему приносят на приёмы, о своей новенькой помощнице, которая строит ему глазки и иногда шалит феромонами на работе, о том, как родители снова спрашивали его о женихе, браке и детях, и ещё куче маленьких незначительных мелочей. Минги проваливается в тревожный сон, снова видя там ясные глаза Юнхо, грозовое небо и цветущие ромашки вдоль просёлочной дороги. Его будит тихий, но явно продолжающийся уже какое-то время разговор. Монотонный бубнёж и редкий смех заставляют Минги вспомнить, что заснул он в объятиях Ёсана и что это, вероятно, его голос. Минги, пошатываясь, встаёт с постели — рука пульсирует от боли, как только он поднимается на ноги, и Минги прижимает её к груди. Действительно опухла сильнее, чем хотелось бы. Это значит, что как минимум несколько дней придётся провести дома — и пока Минги не знает, хорошо это или плохо. Без работы он будет предоставлен сам себе, что просто отвратительно в его нынешнем состоянии. Волк до сих пор молчит, хотя Минги кажется, что что-то внутри него всё-таки изменилось. — Проснулся, — говорит ему Ёсан, накручивая лапшу на палочки. — Перекуси чего-нибудь и поедем до больницы. — Хва тебя ждёт. Минги поджимает губы. Он почему-то думал, что вместе с Ёсаном его ждёт Чонхо, но на соседнем стуле сидит Хонджун — тоже уминает что-то из доставки, видимо, только-только приехав с работы. — Ты чего тут? — спрашивает его Минги и наливает себе воды из-под крана. Во рту сухо и мерзко. — Я не знал, когда ты проснёшься, — бубнит Ёсан с набитым ртом, — а у меня есть дела, которые я, к сожалению, не смог подвинуть. Попросил хёна, чтобы приехал, посидел с тобой. Отвёз, если что. Но сейчас всё в порядке, у меня ещё есть время. — Я не ребёнок, чтобы со мной сидеть, — огрызается Минги. Ему не хочется срываться на Ёсана, который за сегодня сделал для него больше, чем все вместе взятые друзья за целый месяц, но он всё ещё зол на Хонджуна. И на Юнхо. — Я доехал бы сам. — Ты под седативными, тебе нельзя за руль. Ещё и после алкоголя. И рука болит, — в голосе Ёсана появляются твёрдые, стальные, как иглы, нотки. — Так что ты оденешься, и мы отвезём тебя в больницу. — Будете теперь нянчиться со мной? — Минги оборачивается через плечо. — А поссать мне можно одному сходить? Ёсан резко откладывает палочки в сторону и отодвигает тарелку от себя подальше. — Минки… — А с тобой я вообще разговаривать не намерен, — жёстко обрывает Хонджуна Минги. — Ты можешь ехать домой, я обойдусь без надзирателей. Лицо Хонджуна бледнеет. Между бровей залегает глубокая складка. — Не смей говорить со мной в таком тоне, — Ёсан, встав со своего места, подходит к Минги и больно тычет пальцем ему в грудь. — Ты оденешься, и я отвезу тебя в больницу, хочешь ты этого или нет. Мне вколоть тебе ещё снотворного? Минги вздрагивает, чувствуя последний укол, потому что запах Ёсана — удушающий и вязкий — не даёт дышать нормально. Чёрные сощуренные глаза смотрят с вызовом и свинцом где-то на самом дне. Альфа Ёсана очевидно сердится, потому что Минги ощущает его очень отчётливо даже несмотря на то, что его собственный альфа спит. Минги злится сильнее, но не может противостоять сущности друга, ощущая, как его буквально задавливают феромонами и подчиняют. Он фыркает возмущённо, но опускает взгляд, не в силах больше смотреть Ёсану в глаза. — Мне вколоть тебе ещё, — Ёсан наклоняется чуть ближе, — снотворного, Минги? Минги трясёт головой отрицательно. — Нет, — еле-еле выдавливает из себя. — Поехали. — В пижаме поедешь? — без раздумий, словно боясь, что Минги может передумать, Ёсан берёт ключи от машины со стола. — Хоть толстовку накинь. Минги механически выполняет все действия — надевает куртку, обувается на босу ногу, натягивает капюшон на голову. Когда запускает руку в карман, неожиданно находит телефон. Он лежит здесь с тех пор, как вчера Минги сунул туда его ещё в больнице. Снова тринадцать пропущенных, несколько сообщений в мессенджерах и какие-то списания с карты. Минги хмурится, видя последний пропущенный всего около получаса назад. Номер Юнхо рябит перед глазами, но Минги блокирует экран и суёт телефон обратно в карман. Разговаривать ни с кем — и особенно с Юнхо — Минги не имеет ни малейшего желания. Да и зачем он мог ему звонить? Опять напился до такой степени, что его надо было откуда-то забирать? Минги очень хочется верить, что Юнхо не настолько… эгоистичен и глуп, чтобы проворачивать подобное. — Пойдём, — Ёсан берёт Минги под локоть и выводит из квартиры. Молчит, пока они ждут лифт, и подталкивает резко под лопатки, когда его двери открываются. — Ай, — Минги шипит в ответ. — Мне больно, — чувствуя, что Ёсан тычет в него ключами, еле слышно произносит он. — Да ещё бы. Могу ещё больнее, хочешь? Я тебе не хёны твои, могу и зубы пересчитать, — Ёсан, явно злясь, начинает ворчать на него всё громче и громче. — Помогаешь ему, вытираешь сопли, чтобы потом вот такое получить. Минги ощущает укол совести где-то глубоко внутри и начинающие гореть от стыда уши. — Ты сейчас повёл себя, как Юнхо твой. Понятно теперь, чего тебя так… развезло. Ёсан прикрывает глаза и вдыхает несколько раз глубоко, пока Минги стоит, зажавшись в угол и коря себя за несдержанность. — Надо было позволить тебе ехать самому. — Двери лифта открываются, и Ёсан выходит, не глядя на Минги. — Твоя же бригада соскребала бы твои мозги с асфальта в контейнер. Весело, правда? — он зло сверкает глазами, поворачивая голову через плечо. На улице накрапывает дождь. Для конца сентября погода стоит ужасная — сильный ветер и приближающийся ливень делают атмосферу вечернего города более пугающей и унылой. Минги зябко кутается в куртку, стараясь сильно не тревожить руку. В голове пустота и в душе, кажется, тоже, потому альфа всё ещё молчит, чем начинает нервировать. — Прости, что сорвался, — тихо говорит Минги, когда они садятся в машину. — Я думал, Чонхо с тобой, а хёна увидел… — во рту собирается кислая слюна, от вкуса которой его передёргивает. — Да, он рассказал, что вы повздорили, — Ёсан коротко кивает. — Только я в ваших проблемах не виноват. Я понимаю, ты злишься, — он с силой дёргает за рычаг передач, — и тебе очень больно. Но не нужно отталкивать меня и людей, которые пытаются тебе помочь. Не будь тем, из-за кого ты сейчас находишься в такой ситуации. Ёсан выруливает на дорогу. На лобовое стекло вдруг обрушивается пелена дождя, а где-то вдалеке небо рассекает яркая молния. Минги сутулится в кресле, и в голову проникают настырные мысли — где сейчас Юнхо? Дома? Вздрагивает, слыша гром, или прячется в дальнюю комнату? Сердце неспокойно бьётся под рёбрами, вызывая в Минги тревогу, и впервые за день он чувствует отчётливое присутствие внутреннего волка. Отголоски его воя заменяют белый шум в голове и возвращают некоторые запахи. На языке появляется свой собственный — разрушающий и едкий, тогда как запах Ёсана неумолимо становится всё слабее. — Воу, это что ещё за… — Ёсан щёлкает кнопку обдува и открывает окно, несмотря на идущий дождь. — Что с альфой? — слегка задушенно спрашивает он, подставляя нос под свежий воздух. — Он… — Минги мнётся и сам не замечает, как снова начинает ковырять палец. Спустя миг он видит, как маленькая ранка наполняется кровью, но на фоне распухшего, покрасневшего запястья это кажется сущей мелочью. — Только вернулся. Со вчерашнего вечера молчал. — Не удивительно, конечно, — поджимая губы, Ёсан хмурится. — Омега, которого он считал своим, творит такую дичь. Чужие феромоны, чужой ребёнок. Ещё и ты с Юнхо поругался, — друг бросает быстрый взгляд на Минги, а затем возвращает его на дорогу. — Но воняешь ты, конечно, знатно. Минги сжимается ещё сильнее. Стыд перед Ёсаном продолжает жечь лёгкие, а альфа словно проверяет свои прежние владения — влезает во все углы и закутки, оставляя больше своего запаха. Минги хоть и рад ощущать его снова, всё же не хочет доставлять столько проблем. — Прости, Ёсан-а, — Минги трёт глаза подушечками пальцев. Голова гудит после возвращения волка, и боль распространяется волнами по телу, будто бы Минги накачивают ею через шланг. — Я просто… устал. Ёсан глубоко вздыхает. — Я понимаю, Минки. Я всё понимаю. Хёну я ничего не говорил. Просто сказал, что вы немного поссорились с Юнхо. — Спасибо. Оставшееся время они проводят в молчании — стоят в вечерних пробках, доезжают до больницы, находят Сонхва. Тот лишь потирает переносицу, окидывая Минги взглядом, и ведёт его в рентген-кабинет. Есть, конечно, в тесном общении с врачами и в приближающейся ночи свои привилегии. Сонхва, он же главный хирург, быстро делает снимок и заполняет медицинскую карту Минги, расписывая увечье — трещины, к счастью, хоть и нет, но есть гематомы, растяжение сухожилий и сильный ушиб запястья. Несмотря на то, что Минги прекрасно знает, что нужно делать со всем этим, Сонхва всё же пишет и рекомендации — целых две недели Минги будет находиться на больничном, всё должно быть заполнено по правилам. Холод, покой, фиксирующая повязка, мази и компрессы. Минги снова надрывает кожу на пальце, сковыривая чуть поджившую ранку. Сонхва, подошедший, чтобы наложить повязку, замечает это и, достав из кармана пластырь с каким-то детским рисунком, заклеивает и заусенец. — Он на УЗИ так и не пришёл, — он хмурится, затягивая эластичный бинт. — Сказал, что сделает сам чуть позже, когда закончит с делами. — Ты разговаривал с ним? — Минги зеркалит выражение его лица. — Он… звонил не так давно. Попросил присматривать за тобой. Минги не сдерживает раздражённого смешка. — Супер. Даже он думает, что мне нужна сиделка. — Судя по всему, вы сильно поругались? — осторожно спрашивает Сонхва и поднимает на Минги, наконец, взгляд. Смотрит тревожно и беспокойно, но совсем не давит, чему Минги благодарен. — Он ушёл. Сказал, что мне без него будет лучше, — сквозь сжатую челюсть выдыхает Минги, одновременно сдерживая внутреннего волка — тот, слыша ложь, агрессивно рычит. — Я справлюсь, не волнуйся. Больше Сонхва ничего не говорит. Может, тоже слышит в запахе Минги смятение и враньё, а может, не хочет докучать. В кои-то веки. Он провожает его к Ёсану, который всё это время ждал его в коридоре, и, скупо прощаясь, они расходятся. Минги чувствует только бесконечную усталость и ничего более — ни жажды, ни голода, ни физической боли — ничего. Боль идёт только изнутри, от альфы. Ёсан довозит его до дома и, обняв Минги напоследок, уезжает в темноту ночи, уже опустившейся на город. В квартире Минги к своему удивлению находит Хонджуна — тот спит на диване прямо в рубашке и брюках. На столике рядом свёрнутый галстук и кейс для очков. Минги, всё ещё злящийся на друга за его грубые слова, чувствует тонкую, кисловатую дымку стыда вокруг себя. Вероятно, все так переживают за Минги, что не хотят оставлять его одного даже на ночь, жертвуя комфортом и нормальным сном. Взяв плед из комнаты, он накидывает его на Хонджуна, и тот моментально сворачивается в клубок под ним, прячась по макушку. Наверное, замёрз. На кухне Минги находит контейнер с супом, бутылку чистой воды, какие-то капли и записку от Ёсана. «Пятнадцати капель будет достаточно, если хочешь поспать подольше». Минги хмыкает. Через силу он ест несколько ложек супа, на что его желудок немедленно отзывается — громко урчит на всю кухню, хотя Минги до сих пор не чувствует голода. Пьёт больше воды, потому что знает, как это важно после рвоты и отравления алкоголем, и накапывает в остатки около двадцати капель снотворного, надеясь, что это поможет избавить его от тревожного сна. Внутренний волк встречает это действие неохотно и скалится, но Минги всё равно выпивает воду до последней капли и сразу же уходит в комнату. Она встречает его остаточным запахом Ёсана, смятой постелью и тусклой полоской света от уличных фонарей. Минги засыпает, ощущая на кончике носа скатившуюся слезу, и громко шмыгает. И ему так больно, что не спасают даже снотворные.