it's all about him

Минги вытирает пот со лба и дышит еле-еле. Несмотря на то, что он — альфа, большие физические нагрузки созданы не для него. За последние три дня, что прошли с его спонтанной попойки, Минги, кажется, выдохся больше, чем за несколько лет учёбы. Он мог делать вид, что не понимает, но на самом деле намерения его друзей были кристально чистыми — отвлечь так хорошо, как получится. Во вторник — на следующий день после того, как Ёсан нашёл Минги, — Минги отлёживался дома под бубнящий телевизор и тихие шаги Хонджуна. Они практически не разговаривали, лишь перебрасываясь некоторыми дежурными фразами, но после слов Ёсана о принятии помощи Минги всячески старался не задевать Хонджуна и меньше злиться на него. Получалось откровенно говоря плохо, потому что Хонджун хоть и молчал, не комментируя ничего из произошедшего, Минги всё равно казалось, что на него давят. Хонджун миролюбиво улыбался самыми кончиками губ и прятался за книгой, когда Минги проходил мимо, и в конце концов тот просто прекратил обращать на него внимание. Впрочем, свою функцию это всё же выполняло — о Юнхо не думалось совсем, и на самом деле Минги сомневался, что чувствовал бы себя лучше, останься он совершенно один. Ёсан напряг абсолютно все свои навыки коммуникации и воздвиг вокруг Минги своеобразный кокон — он давал ему столько заботы и внимания, сколько мог. Именно поэтому в среду Минги проснулся под крики крошки Чан Мин — та запрыгнула на его кровать с разбегу, и Сонхва, не успевший её поймать, так и остался стоять в дверях. Он несмело улыбнулся Минги, когда Чан Мин сказала, что Минги не помешало бы постричься или на худой конец собрать волосы в такой же красивый хвостик, как у неё. Она даже предложила Минги одну из своих резиночек на выбор — в прошлый раз дядя Сан-и купил ей целый набор восхитительных, потрясающих резинок для волос, и Минги только надеялся, что на его ладони в тот день не лежала его годовая зарплата. Вообще, каждый раз, глядя на Чан Мин, Минги удивлялся её существованию. Женское население представляло собой всего лишь около десяти процентов от общего, и эта цифра была уничижительно маленькой по сравнению с количеством мужчин. Женщин любили, ценили и относились с уважением, но они всё равно являлись большой диковинкой. Зачастую мужчины-альфы, несмотря на тёплое отношение к женщинам, всё же выбирали в качестве спутников жизни именно мужчин-омег. Они были понятными, похожими и привычными, тогда как женщины вызывали некоторые опасения. Они не были изучены так же хорошо, как мужчины, для них намного реже находились специалисты — особенно узкие, им было сложнее купить некоторые предметы базового обихода. Не потому, что о них не задумывались, а потому что существовали деревни, посёлки и даже небольшие города, где женщин не было вовсе. Мужчины годами могли жить, не встречая женщин совсем. Чаще всего женщины жили в крупных мегаполисах, где выбор вообще всего был больше, в облагороженных ими же районах, потому что так им было спокойнее. Ведь пусть уважение к их меньшинству прививалось мальчикам с пелёнок, и сами женщины практически все были бетами, мужское общество с таким численным перевесом несло за собой неимоверную угрозу. Даже если женщины были не так заметны для альф, как омеги, в периоды гонов страдали все — даже рецессивные альфы. Насилие жестоко каралось законом, но это всё равно не избавляло общество от влияния инстинктов, психических заболеваний и человеческой тупости. Поэтому у службы опеки возникло много вопросов, когда Сонхва и Хонджун подали заявление на усыновление. Нетрадиционная семья, не имеющая материнской фигуры, альфа и бета — как они будут воспитывать девочку? Лишь их послужной список, рабочее место, несколько десятков рекомендательных писем от коллег, друзей и семей и подтверждённый доход помогли по итогу добиться своего. Сейчас этого ребёнка любили, наверное, сильнее, чем люди любят своих собственных — хотя для Минги такой итог кажется вполне логичным. Это осознанное желание стать родителем практически исключает возникновение каких-то проблем в будущем. Минги провёл весь день, слушая истории про принцесс, единорогов и плюшевых зайцев, и к вечеру его так мутило от количества сахарной ваты, которую он доедал за Чан Мин в течение всего дня, что ему даже пришлось принять лекарство. Ноги гудели от количества пройденных шагов, рука, затянутая бинтом, пульсировала. Минги объелся пончиков и напился замороженного йогурта на годы вперёд — и тем не менее он был счастлив. Видеть неподдельный восторг в глазах ребёнка от такой мелочи, как мыльные пузыри, заставляло Минги задумываться о том, как сильно взрослые порой усложняли себе жизнь. Он подумал о Юнхо только к вечеру, когда вернулся домой. Когда зашёл в ванную умыться и увидел его щётку в стаканчике. Минги не заходил в комнату, в которой ночевал Юнхо после больницы, боясь, что его снова прорвёт на эмоции. Или, может, боясь, что запах оттуда выветрился. Он засыпал, думая, что завтра отдохнёт по полной программе, раз уж ему представилась такая возможность. Но прямо сейчас, в обед четверга, стоя на поле для гольфа, Минги, кажется, понимает, что отдохнуть ему не дадут. — Давай, хён, еще партию! — кричит ему с того края поля Чонхо, и Минги, упираясь ладонями в колени, стонет. Его тошнит от духоты, рука ноет — Минги, как подобает ответственному гражданину, замотал только запястье и напичкался обезболивающим, чтобы пойти с Чонхо на гольф. У него был вариант сходить на трёхчасовой семинар по разработкам каких-то абсолютно новых препаратов, что только звучит уже невероятно скучно. Если бы Минги знал заранее, что гольф так сложен, он бы никогда не согласился прийти сюда. — Иду, Чонхо-я, — он поднимает большой палец вверх. Чувствует общее недомогание — не стоило ему, наверное, всё же так нагружать себя. Стресс, травма, состояние волка — всё вместе превращает Минги в кашу. Альфа внутри вообще ведёт себя подозрительно тихо и странно. Он тоскует и иногда скребётся коротко, словно устало, и Минги списывает это на разрыв с омегой. Даже если омега никогда не был его, Минги уже понял, что его самого это не касается. Потому что несмотря на то, что альфа Минги не был связан узами с омегой Юнхо, у них всё равно есть связь. Была. Может, это и есть причина, по которой альфа так опустошён. Минги тащится через закрытое поле. Оно небольшое, здесь есть кондиционеры и подходящая для травы влажность, но Минги всё равно душно. Он сглатывает насухо, жалея, что не взял бутылку с водой побольше. — Неважно выглядишь, — хмыкает Чонхо, протирая клюшки от земли. Он не очень высокий, но маскулинный. Всё в Чонхо вопит о том, что его альфа доминантный — его широкие плечи, мощные предплечья и бёдра, плотное тело. Минги всегда чувствует себя странно рядом с ним. Если Сан, будучи доминантным, довольно мягкий по характеру и уступчивый — для своих близких и Уёна в частности, то Чонхо является воплощением того альфы, каких описывают в учебниках. Немного грубоват, настойчив и твёрд, его юмор часто непонятен для окружающих — один только Ёсан и хихикает над его сальными шуточками и колкими словами. Под стать тяжёлому характеру запах Чонхо густой и насыщенный — пикантность и остринка имбиря очень быстро скрывается за терпкостью базилика, чтобы оставить в сухом остатке лишь раскалённый песок. Минги не особо понимает, как Ёсан уживается с ним — его влажный, спокойный запах сырого асфальта и аптечной ромашки не имеет совершенно ничего общего с знойностью Чонхо. Оно, наверное, и понятно, потому что альфы и не должны быть вместе в природе, но всё-таки… В остальном его друзья довольно гармоничны. Прямолинейны, в меру любопытны и одинаково ленивы. Они любят проводить выходные дома — забурившись на диван с ящиком пива и коробкой снэков к нему, тихо разговаривая под какой-нибудь глупый фильм и пиная друг друга, когда подходит очередь принести еды или льда. — Да, — понимая, что снова отвлёкся, всё-таки отвечает Минги. — Чувствую себя паршиво. Чонхо, проведя пальцем по головке клюшки, смотрит на него исподлобья. — Закончим? Минги виновато смотрит на него, но кивает. В горле стоит ком, голова начинает болеть от духоты и усталости. — Заедем перекусить? — Чонхо безо всяких обиняков собирает всё снаряжение в большую сумку. — Говядина или свинина? — М, я не голоден, — Минги дёргает майку на груди туда-сюда, пытаясь немного остудить горящее тело, и замечает, как Чонхо хмурится. — Что? — Не голоден? Почти пять вечера, ужинать пора, — отвечает, а Минги удивляется, сколько на самом деле сейчас времени. — Когда ты ел нормально в последний раз? Они выдвигаются к раздевалкам. Минги тащит на себе мешок с клюшками, мечтая о холодной воде и паре таблеток обезболивающего. — Вчера? — Ужинал дома после встречи с Сонхва? — почему-то спрашивает Чонхо. Его чёрные глаза следят за Минги, словно он какой-то преступник. Минги неловко поджимает губы. — Нет. — В течение дня ты ничего не ел, кроме пончиков и сахарной ваты. И во вторник Хонджун сказал, что ты не притронулся к обеду, который он для тебя готовил, — монотонным голосом объясняет Чонхо, чем заставляет лишь напрягаться. Он останавливается на пороге раздевалки и стискивает лямку мешка. — А у вас что, есть какой-то чат, где вы отписываетесь друг другу, сколько раз в день я ем, ссу и дрочу? Чонхо резко опускает сумку на лавочку и оборачивается. Его запах не меняется ни на йоту, лишь становится более деликатным. — Хён, — тихо, но твёрдо. Он садится на лавочку и начинает расшнуровывать кроссовки. — Да, у нас есть такой чат. Без… подробностей, конечно, — Чонхо морщится. Минги знает, что Чонхо ненавидит проворачивать что-то такое. Он не Сонхва и не Хонджун, которые по доброте сердечной могут влезть чуть ли не под кожу, лишь бы помочь. Чонхо в целом не из тех, кто предлагает помощь повторно, если ему один раз отказать. — Но твоё физическое состояние ухудшается, и мы просто волнуемся. Ты знаешь, мне не доставляет удовольствие быть таким дотошным. И Ёсан-и тоже не в восторге. Но когда стоит выбор — ты или собственные предпочтения, мы делаем его. Минги закатывает глаза. — Я поем, ладно? Если не проблююсь. Чонхо замирает с одной кроссовкой в руке. — И часто тебя тошнит? — С понедельника — практически постоянно. К вечеру усиливается, иногда пропадает, но я пью кучу обезбола и почти ничего не ем. Не удивительно, — Минги стягивает с себя влажную от пота майку и облегчённо вздыхает. — Или у этого есть какие-то внешние причины, — еле слышно говорит Чонхо. — Разрыв союза альфы и омеги — не такое уж частое явление, как ты думаешь. Механика всегда разная, все организмы реагируют по-своему. — У нас не было союза, — ворчит Минги и снимает шорты. — Юнхо здесь ни при чём. — Это ложь, и ты это знаешь, хён. Минги прикусывает язык. Он знает. К сожалению. — Я просто устал. — Твой альфа — он в порядке? Минги молча качает головой, понимая, что соглашаться бесполезно. Чонхо всё равно быстро распознает враньё. — Вам нужно встретиться. Раздаётся, как гром среди ясного неба, и Минги даже роняет несессер из рук. Он оборачивается на Чонхо через плечо и неверяще смотрит на него, ища хоть что-то, что выдало бы неудачную шутку или типа такого. Но Чонхо смотрит серьёзно и продолжает складывать грязные вещи в сумку. — Ты шутишь сейчас? Ёсан наверняка рассказал тебе, что произошло. Мне нельзя с ним видеться, — Минги быстро наклоняется и собирает выпавшие из несессера бутылочки с шампунем и гелем для душа. — Кто сказал? И почему? Минги хлопает глазами, невидящим взглядом пялясь в швы кафеля под своими ступнями. Чувствует, как в глотке снова собирается комок из нервов и тревоги. — Я ему не нужен, — собрав, наконец, одеревеневшими пальцами разбросанные по полу предметы, Минги встаёт и запихивает несессер в шкафчик. Голова пульсирует от боли, тело, кажется, лихорадит ещё больше. Тошнота возвращается, подбираясь всё ближе в горлу и одаривая корень языка горечью желчи. — Может, я скажу глупую вещь, хён, но тебе пора бы взять себя в руки и сделать его своим, — полным уверенности тоном говорит Чонхо, а Минги лишь вздрагивает ещё раз. — Если ему абсолютно плевать, что с ним происходит, пусть хоть тебе жизнь не портит. Альфа будет спокоен, когда омега получит метку. — Ты сам себя слышишь вообще? — Минги с силой захлопывает дверцу шкафчика. Теперь у него нет сил ни на душ, ни на ужин, ни на всякие глупые разговоры. — Сделать своим? Он что — вещь, по-твоему? Я после этого буду жить в гармонии с собой, так ты думаешь? После того, как возьму его силой? — Успокойся. В одном лишь этом слове столько твёрдости, что у Минги подкашиваются колени. Внутренний волк даже не пытается сопротивляться влиянию более доминантного самца — Чонхо просто задавливает своим крепким, землистым запахом, словно зарывая в землю по шею в буквальном смысле. Минги хватает ртом воздух, но грудная клетка не двигается. Будто бы на неё действительно давит не один килограмм ледяного, но всё ещё пахнущего солнцем песка. — То, что происходит с тобой — только начало. Нет гарантий, что ваш разрыв не будет иметь последствий. Если ему так же плохо, как тебе, тогда любому из вас будет легче, если вы будете вместе. Просто обсуди с ним всё напрямую, он ведь тоже имеет непосредственное отношение ко всему происходящему. — И всё это произошло только потому, что я не смог себя контролировать. Юнхо не виноват в том, что я его люблю, — Минги натягивает на себя майку. Когда берёт в руки джинсы, из кармана падает телефон прямо экраном на пол. — Ты должен попытаться, — более настойчиво произносит Чонхо, пусть и находится чуть поодаль. — Какой смысл жить в полуобморочном состоянии, если есть возможность найти компромисс? Вам же комфортно вместе. Вы сможете разделить быт, даже если будете спать в раздельных кроватях. — И что это за существование такое? — злобно спрашивает Минги сквозь зубы. — Я по-вашему робот, что ли? У меня, между прочим, сердце есть, — ощущая, как начинает задыхаться, он старается унять дрожь во всём теле. Он определённо не в порядке. — Нужно же с чего-то начинать, — всё ещё спокойно и практически безэмоционально, от чего Минги тянет проблеваться прямо здесь. — Или тебе всё-таки плевать, если это твоё сердце и биться перестанет? Всё внутри Минги заходится в огне гнева, несмотря на то, что альфа Чонхо пытается успокоить его. Он забирает вещи и телефон и несётся по коридорам спортивного комплекса, понимая, что если не окажется прямо сейчас на свежем воздухе, его вывернет наизнанку. Его собственный альфа ощущается сейчас, как что-то ядовитое и предательское — молчит покорно, свернувшись в клубок, как котёнок. До большого свирепого волка ему, кажется, больше никогда не добраться, и Минги впервые по-настоящему пугается, чувствуя это. С волком не просто что-то не так, всё указывает на то, что Минги своего волка потихоньку теряет. Прохладный воздух последней недели сентября ударяет в лицо, заставляя работать мозг, лёгкие и то самое сердце, которое бьётся сейчас зашуганной птицей в клетке. Минги ловит такси, испытывая облегчение от того, что ему не надо за руль. Он бы не выдержал этой поездки и точно вписался бы в какой-нибудь столб по пути домой, хотя это, быть может, сейчас избавило бы его от страданий. Лишь когда он оказывается на заднем сидении машины и прислоняется горячим лбом к холодному окну, ему становится капельку легче. Он проверяет телефон, с удивлением обнаруживая пропущенный от Юнхо ещё в полдень. Минги кажется это странным. Юнхо не пишет в мессенджер, только пытается позвонить, что не совсем похоже на отчаянные попытки извиниться и наладить контакт, поэтому Минги убирает телефон в карман. Теперь Юнхо не будет звонить ему по каким-то серьёзным вопросам, а раз уж повторных звонков не было, значит, дело не важное. Впрочем, Минги всё-таки проверяет страничку мессенджера — Юнхо был в сети около часа, уже после того, как звонил. На секунду у Минги возникает желание позвонить и спросить, в чём дело, но он быстро себя одёргивает. Это лишь усилит тревогу внутри него. Дома Минги всё-таки принимает душ и заваливается на кровать. Тело, изнурённое прогулками, стрессом и травмой, горит, утопая в дрожи, хотя он снова принял обезболивающее и выпил полбутылки воды. Минги кутается в одеяло, стараясь согреться, и жмурится, чувствуя, как пульсирует вена на левом виске. Он ощущает себя так, словно по костям проехался асфальтоукладчик. Всё тело ломит, мышцы кажутся неподатливыми толстенными тросами, и Минги мог бы сравнить это с состоянием при температуре под сорок, но лихорадки на самом деле нет. Минги, умываясь, заглядывает в зеркало — небольшие отёки на лице после сна, но в остальном… Кожа не липкая и не болезненная, лишь чуть бледнее обычного. Это странное чувство, непонятное, как будто бы боль всё же присутствует, но идёт изнутри. Кишки перекручивает в спазме, вызывая тошноту. Минги хмурится и прислушивается. Внутренний волк скулит еле-еле, развалившись на боку и тревожно дёргая хвостом. Словно медленно подыхает от жары. С ним точно есть какие-то проблемы, и если бы эта сущность не оставалась лишь фантомной и эфемерной, Минги бы уже давно рванул в больницу. Телефон звонит в спальне, и теперь Минги понимает, что его разбудило. Настойчивый звонок в мессенджере, на часах — почти три ночи. Ещё до того, как Минги берёт трубку, его руки начинают дрожать, а альфа, будто унюхав что-то, приподнимает голову. — Ох, Минки, наконец-то, — взволнованный голос Сана прерывается помехами. — Юнхо не с тобой? — он звучит приглушённо, но Минги всё равно чувствует, как чужой вопрос начинает звенеть в голове. — Нет. Ты время видел? — Да, прости, что звоню так поздно. Уён-и прибьёт меня, если узнает, что я тебе позвонил, — в трубке слышится треск. — Но, понимаешь, Юнхо, он… — Сан дышит так громко, что Минги, кажется, готов ощутить его дыхание на своей коже, которая от этой возникшей паузы покрывается мурашками. — Уён не может дозвониться до него примерно… с пяти вечера? Мы в Японии на саммите, Уён и так весь на нервах, и Юнхо, — он сглатывает, — не берёт трубку. — Может, он занят? Что за срочность такая? Он звонил мне сегодня в обед, но я не ответил. Почему вы его вообще ищете? — Минги, несмотря на огромное желание сохранить спокойствие, ощущает, как напряжение заполняет теперь не только мышцы, но и проникает во все остальные клетки. — Сан? — Ум… его проблема, она, — Сан звучит надломленно и тихо, — её больше нет. Но, кажется, возникли какие-то осложнения, и… — В смысле — проблемы больше нет? — Минги прерывает его, как только до него доходит смысл сказанного. Кровь отливает от лица. — Во вторник Юнхо ходил в больницу. Мы не знали, — словно оправдываясь, отвечает Сан, и сейчас Минги настолько не слышит в нём доминантного альфу, что становится до абсурда смешно. — Он позвонил нам вечером. — Он что, ходил туда один? — на выдохе спрашивает Минги. Он натягивает толстовку и берёт ключи от машины, захлопывая дверь квартиры за собой так громко, что завтра наверняка получит выговор от соседей. — И ты звонишь мне только сейчас? Блять, Сан. — Говорю же тебе, мы сами не знали, конечно, мы бы не пустили его одного, Минки, — произносит Сан с лёгкой обидой в голосе. — Уён не хотел тебя беспокоить, потому что Юнхо рассказал ему… ну. Что произошло, когда мы уехали от вас. Но сейчас ты… можешь просто доехать до него? — Я еду, Сан. Конечно, я еду, — Минги нервно нажимает на кнопку открытия двери в лифте несколько раз в надежде, что хотя бы сейчас это сработает. — Вы его видели? После этого ездили к нему? Он не жаловался на боли, или кровотечение, или ещё что-нибудь? — за надвигающейся паникой всё-таки проступают профессиональный навыки. — Может, температура? — Я не знаю, Уён не говорил, — виновато шепчет Сан в трубку. — Кажется, упоминал тошноту? Минги только кивает отстранённо, слушая тяжёлое дыхание Сана на другом конце телефона. Теперь ему понятно собственное недомогание, и вместе с этим возникают вопросы к внутреннему волку и вообще сущностям в целом — какого чёрта? Минги даже не мог припомнить, когда в последний раз читал литературу, описывающую такую тесную связь между парами без уз. — Я за рулём, будь на связи, — он сбрасывает. Руку простреливает вспышка боли, когда Минги неаккуратно выезжает с парковки и оглядывается на заднее сиденье. Цокает громко языком, понимая, что его машинная аптечка находится в багажнике, а сейчас даже нет возможности проверить содержимое. В голове сразу возникает набор самых необходимых вещей на случай… осложнений, как сказал Сан. Минги, как подобает врачу, пополняет свою дорожную аптечку сверхнормы, и пару раз она ему уже пригождалась в небольших происшествиях на дороге, свидетелем которых он становился. Его врачебные навыки спасли уже не одну сотню жизней, но сейчас, когда, возможно, под угрозой находится жизнь близкого человека, Минги не знает, как отреагирует его организм. Пусть, пожалуйста, это будет лишь повышенная тревожность. Минги давит на газ. Улицы пустые, и светофоры кое-где даже отключены, поэтому он несётся на всей скорости, наплевав на возможные штрафы. Окатывает водой из луж тротуары и думает только о том, что может его ждать в чужой квартире. В идеале — отсыпающийся после неприятной процедуры Юнхо и недовольная Чуи, которая опять будет шипеть на Минги. При самом худшем же раскладе… Внутренности скручивает. Впервые в жизни Минги следит за внутренним волком, не переставая, — если его состояние напрямую зависит от состояния Юнхо, то у них действительно большие проблемы. Минги чувствует себя глупым. Он ни разу не подумал о том, что с волком может быть что-то не так не только из-за разрыва с омегой, но и из-за физического состояния человека. Он задыхается. Во рту горечь, но не привычная — дымная и едкая, а горечь от желчи. Он подумывает вызвать скорую сразу, чтобы не терять времени, но потом отказывается от этого варианта. Скорая уже спешит. Минги — лучший фельдшер в своей больнице. И вдруг — вдруг — его навыки совсем не понадобятся? Краем сознания Минги осознаёт, что злость и обида на Юнхо испаряются, как утренняя дымка — быстро, незаметно, неотвратимо. Кто-то мог бы сказать, что это неуважение к себе — прощать после таких слов, разрывающих душу на мелкие кусочки, но что такое обида по сравнению с жизнью человека? Что, если последняя эмоция, которую Минги чувствовал по отношению к Юнхо — это злость? Больше десяти лет хранить в сердце трепетную любовь, чтобы попрощаться таким образом? Минги трясёт головой. Тревога в разуме берёт верх. Нет, Юнхо просто спит. Может, он вообще не дома. Может… он не один. Есть тысячи различных вариантов, при которых с Юнхо всё в порядке, и всё происходящее — одно большое недоразумение. Какой шанс, что аборт прошёл неудачно? Минги бежит по лестнице с аптечкой наперевес, не желая ждать лифт и находя в кармане ключ-карту от квартиры Юнхо. Сердце встревоженно колотится в глотке и висках, пока Минги, не раздумывая, прикладывает карту и открывает входную дверь — только сейчас ему приходит идея, что нужно было попробовать позвонить Юнхо самостоятельно. Может, Минги бы он ответил. И когда чужая квартира встречает его темнотой и тишиной, он облегчённо выдыхает. Неважно, что он сорвался сюда среди ночи, важно то, что Юнхо просто отсутствует. Разумный вопрос — где, особенно после прошедшей недели, но Минги обещает себе подумать об этом позже, когда его нервы придут в норму. Минги опирается о косяк, прикрыв глаза и пытаясь дышать полной грудью. Грёбанные… паникёры. Из глубины квартиры раздаётся мяуканье — непривычно хриплое и протяжное. Минги вскидывает голову, когда Чуи кособоко подходит ближе так, что её становится видно в холодном свете, идущем из-за спины Минги. — Чучело, — тихо здоровается он, и кошка снова мяукает, отзываясь. Минги, поддаваясь какому-то внутреннему порыву, садится перед кошкой на корточки, но его рука замирает в сантиметре от её головы, когда он замечает на белых лапках животного бурые и ярко-алые пятна. По позвоночнику скользит холод — моментально обволакивает органы и сковывает лёгкие. Только сейчас Минги, потянув носом воздух в квартире, слышит отчётливую металлическую соль. Ту, которая часто преследует его в силу работы. Он щёлкает включателем, и перед взором открывается пол коридора, усеянный маленькими отпечатками кошачьих лап. Светло-коричневые пятна хорошо видны на сером линолеуме, и больше всего их около двери, ведущей в ванную. На негнущихся ногах Минги подходит ближе и открывает её пошире, тоже включая здесь свет. Кажется, эта секунда, которая разделяла момент неведения и момент осознания, будет сниться Минги в кошмарах. Он видит Юнхо, видит его бледное лицо и бледные руки на кафельном полу ванной, видит синеватые тени под глазами и сетку таких же синеватых вен на запястьях. Юнхо сидит, привалившись боком к унитазу и поджав ноги под себя. — Юно, — зовёт его Минги, и лишь когда он делает шаг вперёд, меняя обзор, он замечает небольшое пятно крови рядом — уже подсохшее и размазанное. Видимо, именно в него Чуи и вляпалась, когда подходила сюда. — Эй, Ю-ю, — Минги опускается перед ним на колени и берёт за руку. Пальцы ледяные, рука кажется тяжелее обычного, потому что Юнхо, очевидно, полностью расслаблен. Он начинает скатываться по стене, и Минги подхватывает его подмышки, утягивая на себя. И именно теперь, когда Юнхо находится в его объятиях, Минги понимает, что он без сознания. Именно сейчас он замечает большое влажное пятно на тёмных домашних брюках — колени Юнхо расползаются в стороны, потому что Минги его сдвинул, обличая то, что, по всей видимости, и стало причиной состояния Юнхо. — Твою мать, — Минги ощущает, как его начинает трясти. — Твою мать, — он смотрит, как голова Юнхо безвольно скатывается по его предплечью и останавливается на сгибе локтя. Минги не может вспомнить, когда видел это лицо таким умиротворённым — красивым, гладким, без единой морщинки. Он дотрагивается до щеки кончиками пальцев, замечая, как сильно они дрожат — она холодная, но мягкая-мягкая. Ведёт до губ и очерчивает их, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Если бы он знал, что когда-нибудь сможет коснуться этих губ и впервые — в такой ситуации, Минги бы променял этот шанс на то, чтобы этого ужаса не происходило вовсе. Он влажно всхлипывает в звонкой тишине ванной, и этот мерзкий звук словно активирует застрявшее в панике и горечи тело. Минги моргает несколько раз. — Юно, — он зовёт снова и опускает пальцы на шею, с силой вдавливая их слева от трахеи. Пульс слабо отзывается на подушечках, но прощупывается, и Минги не может сдержать судорожный выдох, сорвавшийся с его губ. — Держись, слышишь? Ю-ю, я здесь. Всё будет в порядке, — Минги так — так — сильно старается поверить в эти жалкие слова сейчас. — Я здесь, — он шепчет, прижимаясь поцелуем к холодному лбу. — Я так люблю тебя, Юно, ты не посмеешь меня бросить. Не сейчас. Минги выныривает из анабиоза ещё раз. Нащупывает телефон в кармане, уже укладывая Юнхо на пол ровно. Подталкивает под его голени стопку полотенец, пока в трубке раздаются пронзительные, почему-то сейчас бесконечные гудки. У Минги нет времени ждать. — Джихё, — быстро говорит он, слыша приветствие на том конце телефона. — Джихё, это доктор Сон Минги. Нужна реанимация, маточное кровотечение, большая кровопотеря. Пульс нитевидный. Чётко проговаривает, слыша, как его коллега без лишних вопросов бьёт по клавиатуре. Минги диктует адрес и добавляет названия препаратов, которые намеревается ввести сейчас, пока неотложка будет ехать, и просит в конце, чтобы приехали побыстрее. Минги никогда не понимал, зачем так делают — скорая приезжает при первой возможности, бригада не распивает кофе, сидя без дела. Но просьба вырывается из него быстрее, чем он успевает подумать. Он выполняет всё по порядку, отложившемуся ещё в годы учёбы, — убирает всё из-под головы, проверяет зрачковый рефлекс, затягивает жгутом предплечье и, отмеряя дозу, ставит первое подходящее лекарство, которое находит в своей аптечке. На вторую руку устанавливает капельницу с раствором и закидывает пакет с ним на раковину — штатива у него нет, но это и неважно. Минги делает всё, что может, чтобы поддержать показатели до приезда специалистов. Было бы быстрее и проще доставить Юнхо в больницу самому, но риск усиления кровотечения очень велик. Даже с имеющимся у Минги набором лекарств у него не получится организовать качественную транспортировку. Он возится рядом с Юнхо, неожиданно теряя всю свою браваду. Что было бы, если бы он не проснулся? Не ответил Сану? Не присел почесать Чуи — чего не делал вообще никогда в жизни, потому что это животное не даётся никому, кроме Юнхо и Ёсана? Много всяких разных «не», которые могли бы стать началом конца. Как бы Минги жил, если бы сегодня закрыл дверь чужой квартиры и вернулся домой? Он гладит Юнхо по голове, теперь боясь лишний раз до него дотронуться. Проверяет иглу и капельницу, трогает пульс, чтобы удостовериться — пока ещё не критично. Тонкая сеточка фиолетовых вен на закрытых веках выделяется ярче обычного. Тёмные ресницы прямые и длинные, откидывают крошечные тени, маленькие родинки на щеках образуют треугольнички и другие замысловатые фигуры. Впервые за много лет Минги разглядывает Юнхо так близко — непозволительно и почти что запретно для самого себя. Лишь бы не усугублять ситуацию с глупым влюблённым сердцем — никаких длительных взглядов, никаких долгих касаний и объятий, никаких случайных действий исподтишка. Сейчас Минги задумывается — а был ли у него шанс, будь он действительно чуть настойчивей? Если бы он говорил, какой на самом деле Юнхо красивый и невероятный? Если бы говорил чаще, насколько важен именно сам Юнхо, а не омега в нём? Если бы проводил с ним больше времени в качестве партнёра — на прогулках, в кино и на встречах с друзьями? Что было бы, не опусти он ру́ки и не дай Юнхо столько свободы? Сейчас это кажется чем-то несущественным и абсолютно несуразным. Ни одно из этих «если бы» — неважно, если Юнхо не станет. Его тёплого и искристого, как первые весенние лучи, вызывающие трепет в душе, Юнхо. Пусть со своими проблемами и тараканами, но он всё ещё его Юнхо, который боится грозы и тратит все свои немногочисленные деньги на дорогущий паштет для кошки. Волк внутри жалобно скулит. Минги хочет успокоить его и сказать, что всё будет в порядке, но пока он не знает ничего. Он почти пропускает момент, когда приезжает бригада и обращается к нему по имени. — Доктор Сон. Минги поднимает голову. В дверях стоит Мёнсу — его младший коллега-бета, который только-только закончил обучение. За ним маячит ещё одно знакомое лицо, но Минги не может сфокусировать на нём свой взгляд. Виски сдавливает от резкой боли. — Сразу на носилки, Мёнсу, я заполню все документы по дороге, — он встаёт и, пошатываясь на затёкших ногах, освобождает место. — Скорее всего, неполный аборт, я не знаю подробностей. Мёнсу без лишних вопросов кивает. Он переустанавливает капельницу на штатив, проверяя за Минги всю работу, и слегка хмурится. — Небезопасно, конечно. А если смерть по неосторожности? Минги смотрит на него исподлобья и крепко сжимает челюсти. Воздух в лёгких свистит от напряжения. — Плевать. Хуже не было бы. Мёнсу снова лишь кивает. Минги помогает ему переложить Юнхо на носилки и уходит из ванной, чтобы найти документы. На кухне и в гостиной тоже видны следы кошачьих лап, на столе развороченная пачка обезболивающих и какие-то витамины. В крошечной комнате, которая служит Юнхо спальней, Минги видит Чуи. Та крутится на кровати, что-то вынюхивая, и когда Минги подходит к ней, он замечает уже совсем засохшие бурые пятна. Минги задаётся вопросом, сколько вообще Юнхо игнорировал свою проблему. Наверняка, и Уёну ничего не говорил, чтобы не заставлять волноваться его лишний раз, но дотерпел до такой степени, что стало слишком поздно. Чуи шипит, когда Минги тянет к ней руку, но в этот раз он только печально усмехается, глядя на её торчащие в разные стороны усы и розовый язык, мелькающий в пасти. — Я вернусь и покормлю тебя, как только будет возможность, ладно? Он, забирая документы из тумбочки и выходя из чужой спальни, всё больше чувствует, как на него наваливается всё происходящее. Ладони влажные от пота, его потряхивает, и сердце всё ещё истерично клокочет в груди. Юнхо… чуть не умер. После аборта. После того, как Минги сказал ему, что это безопасно. После того, как пообещал быть рядом, но исчез в самый необходимый момент. «Ты должен сделать его своим, хён». Минги морщится. Ему не нравятся слова, всплывшие в его памяти, но также ему не нравятся происходящие события. Если бы умер Юнхо — Минги бы умер тоже? Или умер бы только альфа, а Минги остался бы просто пустой оболочкой? Живут ли вообще люди, если внутренняя сущность умирает? Минги, даже будучи врачом, сейчас по какой-то причине не хочет искать ответы на эти вопросы в своих знаниях. Он не может сформулировать мысль, бьющуюся крохотным мотыльком в его черепной коробке. Никак не может связать воедино всё то, что он хочет сказать Юнхо. Всё то, о чём хочет попросить его. В праве ли Минги? Может ли он попросить Юнхо бросить свою… работу и сосуществовать вместе с ним? Сможет ли Юнхо смириться с тем, что Минги собирается сделать именно то, что им обоим так ненавистно — завладеть, присвоить и навязать себя, как партнёра? Всё было бы намного проще, будь у них взаимные чувства — с ними такие просьбы имеют романтический подтекст про вечные узы и глубокую связь, что хотя бы для мозга звучит приемлемо. Красивая бутафория, по факту скрывающая за собой реалии их жестокого мира. Минги чувствует усталость, но страх вытесняет собой всё недомогание — и ломоту в костях, и боль в запястье, и рваные раны на сердце. Волка не слышно совсем, и Минги только теперь понимает, что сегодня ни разу за всё время нахождения в квартире Юнхо и рядом с ним не слышал его запаха. Даже слабого и отдалённого. Только жидкая соль, забивающаяся, кажется, в подкорку, и металлический скрежет на зубах. Минги не останавливает себя в потоке размытых, неясных картинок, просачивающихся в его встревоженный и забитый переживаниями мозг. То, как он мог бы оставлять поцелуи на чужих шее и щеках в любое время дня и ночи. То, как мог бы обнимать со спины, уставший после долгого рабочего дня. То, как мог бы готовить завтрак в выходные и нежиться в объятиях за просмотрами фильмов. То, как мог бы оставлять список покупок, приносить цветы без повода, кормить ягодами с рук и искать утешение там, где раньше была пустота. То, как мог бы наслаждаться букетом слившихся в общем быте ароматов, как мог бы видеть улыбку на чужом лице всякий раз, когда Чуи сворачивается в клубок на коленях. То, как он мог бы любить ещё больше и получать в ответ столько любви, сколько он действительно заслуживает. Всё-всё то, о чём Минги не позволял себе думать годами — с того самого дня, когда Юнхо впервые отказал ему. И теперь, когда Минги медленно осознаёт, что больше после этого и не пытался заполучить любимого человека, а сейчас мог его окончательно потерять, его одолевает ещё более неприятное чувство, чем страх или боль. Надежда.