И на последней странице подпись: Л.Б

      Кабинет Лауры Карловны был освещен лишь настольной лампой, отбрасывающей теплый, почти интимный свет на стопки папок и книги в кожаном переплете. За окном бушевала майская непогода, дождь стучал в стекло, словно настойчивый гость, которой неожидпнно пришел. Дмитрий Сергеевич стоял на пороге, подняв руку для стука в дверь. Но быстро ее опустил. Дверь была приоткрыта, и он видел, как она печатает своими тоненькими пальчиками сообщение на ОС "Демос". Затем она выгнула спину, откинулась на кресло и не поднимая глаз на академика сказала: -Вам что то нужно, товарищ Сеченов?- ее голос был тихим, но даже в этот момент в нем как будто слышался звон металла. Сеченов же в ответ молча вошел в кабинет, совершенно не смутившись. Затем он осмотрел ее кабинет.  Несмотря на то, что весь комплекс был напичкан роботами и пестрил футуризмом, кабинет товарища Брациаллини крайне отличался. Словно был перенесен пинцетом из прошлого. Мужчина обратил внимание на ее стол: массивный, сделанный из дуба. Подарил делегат из Болгарии. Стол был идеально отполированный и на нем ровненькой стопочкой лежали документы. Рядом стояла лампа, которая светила томным желтым светом. Ну и конечно ОС "Демос". Ничего лишнего. Ни фотографий, ни единой безделушки.  Далее взгляд Сеченова заострился на огромных шкафах, которые были выше его самого. Сами шкафы тоже были из дуба, а дверцы были украшены витражами. На полках были редкие книги по политологии, истории, разные дипломатические досье. Некоторые книги были на итальянском или французском языках. Еще на полке стояли маленькие статуэтки древнеримских богинь. Особенно Сеченову приглянулась статуэтка Венеры Милосской,которая стояла рядом с бюстом Ленина. Венера была элегантной, прямо как ее владелица. Рядом со шкафами на стине висела карта мира. Сама карта была утыкана маленькими булавочками. Это были ее личные отметки: места переговоров и встреч где она побывала. Булавочек было много, особенно на месте Европы. На секунду Дмитрий представил как Лаура каждый раз прикрепляет каждую булавочку на карту такого огромного мира. Уголки его губ дрогнули. Академик подошел ближе к столу Лауры. Аромат кофе, табака и пряных духов окутали его. Хотелось остаться подольше, чтобы углубиться в него, прочувствовать каждую ноту        "Чтобы прочувствовать ее." Кабинет замер в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком дождя по стеклу и легким постукиванием пальцев Лауры по клавиатуре. Сеченов стоял перед ее столом, чувствуя, как напряженность между ними сгущается, словно туман над Невой.   — Вы так и не ответили, Дмитрий Сергеевич, — наконец произнесла она, все еще не глядя на него. — Что вам нужно?   Он позволил себе улыбнуться — не той расчетливой улыбкой, которой привык очаровывать коллег и чиновников, а чем-то более искренним, почти неуверенным.   — Проверить, как вы устроились. — Его голос звучал мягче, чем обычно. — И… извиниться за лилии.   Лаура на мгновение замерла, затем медленно подняла глаза. Ее взгляд был холодным, но в глубине — что-то дрогнуло.   — Вы что, всерьез думаете, что цветы могут загладить вашу бестактность? — Она откинулась в кресле, скрестив руки. — Или вам просто нравится испытывать мое терпение?   — Мне нравится, когда вы злитесь. Вы забавно морщитесь..— неожиданно признался он.   Тишина. Повисла неловкая и очень густая, как полимер тишина. Лаура приподняла бровь, затем резко встала и подошла к окну. Дождь рисовал на стекле причудливые узоры, а отражение в нем было размытым, словно ее собственные мысли.   — Вы знаете, — начала она, глядя в ночь, — когда-то я рассказывала вам одну сказку. О волшебнике и его розах.   Сеченов молчал, но его глаза загорелись интересом.   -Да…Было дело на корпорате,- Сеченов отвел взгляд в сторону, пытаясь вспомнить содержание сказки. Но, увы, безуспешно — Он потратил годы, чтобы вырастить их, — продолжала Лаура. Продолжала очень…Откровенно, будто Сеченова и не было в кабинете. — Поливал, укрывал от ветра, разговаривал с ними, как с живыми. Но когда они наконец распустились… он разлюбил их. Потому что ему нравилось видеть, как они борются, как их бутоны сжимаются от холода, как шипы защищают их от мира. А когда они стали прекрасными… он просто отвернулся.   Она обернулась к нему, и в ее взгляде читалось что-то горькое.   — Вы похожи на него, товарищ Сеченов. Вам нравится сам процесс. Но что будет, когда вы получите то, что хотите?   Он хотел ответить, но Лаура резко подняла руку.   — Оставьте. У меня работа.   Сеченов задержался на пороге, словно надеясь, что она окликнет его. Но дверь закрылась с тихим щелчком.   Лаура заперла за собой дверь кабинета, тяжело вздохнув. День выдался изматывающим — переговоры с иностранными делегациями, бесконечные отчеты, а потом этот дурацкий разговор с академиком. Как будто он специально…   Она резко дернула шпильку из прически, и темные волосы рассыпались по плечам. Еще один вздох — глубже, с попыткой унять дрожь в пальцах. Головная боль. Раздражение.   Ванная комната в ее доме на территории «Предприятия 3826» была просторной, с большим зеркалом во всю стену. Лаура подошла к нему вплотную, упираясь ладонями в холодную поверхность раковины.   “Ну и что же ты видишь?» спросило отражение.   Усталое лицо. Резкие черты, будто высеченные из мрамора. Глаза — холодные, как лезвие. Она всегда знала, что красота — это оружие, но ее красота была не той, что согревает. Она резала.   «И все же…» Пальцы медленно провели по щеке, будто проверяя, настоящая ли кожа под ними. Она вспомнила, как Сеченов сегодня смотрел на нее — не как на коллегу, не как на академика. Как на женщину. Ее щеки в отражении становились красными, словно лепестки розы. Смешно.   «Ты же знаешь, что он играет» прошептало отражение.   — Знаю, — ответила Лаура вслух.   Но почему тогда в груди это тепло?   Она закрыла глаза, и перед ней всплыли моменты, которые, казалось бы, не должны были задерживаться в памяти:   Вы сегодня особенно невыносимы, Дмитрий Сергеевич.   Зато вы, Лаура Карловна, как всегда безупречны. Его улыбка. Наглая, самоуверенная.   Если бы вы тратили столько же энергии на работу, сколько на пустые комплименты, мы бы уже весь мир полимеризировали. А мне нравится тратить энергию именно так. Глупо.   Она открыла глаза. Отражение не изменилось — все та же строгая женщина, которая не позволяет себе слабостей. Но где-то внутри, под слоем льда, что-то таяло.                «Ты влюбляешься» сказало зеркало.   — Да это бред! проворчала Лаура.   Но уголки ее губ дрогнули. Почти улыбка.   Она резко отвернулась, включила воду и с силой умылась, будто пытаясь смыть с себя эту слабость. Но когда она снова подняла голову, отражение смотрело на нее уже иначе.   «Он подарил тебе цветы. Даже не те. Но он попытался.» — mamma mia…— прошептала она.   Лаура потянулась к полотенцу, вытерла лицо и, сделав глубокий вдох, распрямила плечи.   — Хорошего вечера, Лаура Карловна, — сказала она сама себе и, наконец, улыбнулась.   Настоящей улыбкой.   Той, что расцветает, как роза.