Закат

      Хун острожно ведёт нож сквозь брюхо рыбы, пока не доходит до головы. Он без капли брезгливости разводит плоть в стороны, оглядывая рыбьи внутренности, с удивлением замечая среди них икру. Хунхун достаёт её из брюха, а после аккуратно отделяет желчный пузырь и вынимает всё лишнее. Прорывает ножом плёнку у позвоночника и счищает скопившуюся там грязь.       «Госпожа говорила, что это рыбьи почки,» — следом любезно объяснив Хуну, что такое почки.       Хунхун отрубает рыбе голову и удовлетворённо осматривает результат усилий.       Прошло уже полгода с момента, как Господин представил его Госпоже Хуа. Если до этого чувства Хун-эра можно было сравнить с ярким огнём, то теперь это был полыхающий пожар. Хунхуна переполняла благодарность. Ведь он снова смог почувствовать себя нужным. Важным.       …Даже любимым.       Хун-эр спал на циновке Господина, видя его во сне. Он готовил еду Госпоже Хуа, как она сама его научила. Хун сидел с Госпожой рядом, помогая стирать одежду.       Госпожа Хуа потрясала дух. Её руки в мозолях были ужасно ласковыми. Её стремительно мутнеющие глаза, вечно сощуренные в лёгкой улыбке, были удивительно остры. Её спина всегда была прямой, что бы ни случилось.       Госпожа Хуа потрясала дух, хотя и не так, как это делала Матушка Хуна. В его самых ранних воспоминаниях она сияла ярче солнце, заставляя любого смотрящего улыбнуться. В его последних воспоминаниях… Матушка почти потухла, едва тлела, но её объятия всё равно были самыми-самыми тёплыми и крепкими.              Госпожа Хуа же была скорее сезонным ветром. Мягкий летний бриз легко мог смениться стылой стужей. Но, хотя ветер нельзя было погасить, взаперти он…       Голос Госпожи Хуа был мягким, до слёз похожим на голос Господина.       А вот самого Господина рядом не было.       Едва поручив Хунхуну миссию помогать Госпоже, он на прощание обнял её и ушёл. Отправился в паломничество с наследным принцем. И с тех пор ни о ком из них не было ни слуху ни духу.       Хун каждый день в тайне пробирался на гору Тайцан, он знал, о чём говорил.       И, занимаясь слежкой каждый день, он постепенно начал обращать всё больше внимания на духовные практики, которым обучали местных адептов. Как они медитировали, как по памяти читали сутры своим старшим. Хун-эр наблюдал и за тренировочными боями послушников. На самом деле эта часть их обучения его самой любимой.       Хунхун любил наблюдать за чёткими и плавными движениями. Как юноши в белом напряжённо шаг за шагом выбивали, почти вытанцовывали победу у своих соучеников. Хун невольно представлял на их месте Господина, и сердце каждый раз сжималось в тоске и восхищении. Ведь Господин точно был сильнее любого из этих новичков.       Хунхун-эр тоже мечтал однажды стать таким же сильным.       Нет! Сильнее!       Он хотел защитить хрупкую Госпожу Хуа, которая уже давно не могла разглядеть даже лицо собственного сына. Чтобы она могла выйти на улицу без страха быть ограбленной, обманутой и избитой.       Он хотел защитить Господина, отплатить за его самоотверженную доброту. Чтобы он мог перестать вечно держать плечи так высоко и ровно, чтобы Господин мог расслабиться, не боясь удара в спину.       Хун хотел… перестать быть таким ничтожным и слабым, зависимым. Маленьким, жалким, ненавидимым. Чтобы банды уличных беспризорников бегали не за ним, а от него, боясь, что в этот раз поколотят именно их.       И Хун, грязное и жалкое отродье, вцепился в предоставленный шанс со всей своей свирепостью. Он вырывал глазами и ушами всё, до чего мог добраться, так, как раньше отбивался от пьяных выродков.       Хун старался изо всех сил…       И у него ничего не получалось! Никогда! Ничего! Он был бездарен, он был проклят! Обида и ярость заставляли Хунхуна сжимать зубы, сдерживая рычание.       Хуну казалось… Ненависть давно пропитала каждую его кость. Во время медитаций Хун-эр почти слышал их хруст и стенания.       От сутр и мантр его тошнило чёрной кровью.       Пытаясь повторять ученические стойки Хун падал.       И падал.       И падал.       Раз за разом, раз за разом… У Хуна дрожали руки даже от воспоминаний.       — Малыш, как там наш ужин? — Госпожа тихо подошла со спины, заставляя вздрогнуть. Она медленно положила руку Хунхуну на голову, и он, зажмурив глаза, робко подался головой навстречу касанию.       — Я распотрошил рыбу… — слова выходили комковатыми и режущими слух, и Хун в отвращении прикусил язык. Речь на сяньлэ давалась ему уже лучше, а Госпожа Хуа никогда не акцентировала внимание на его уродстве. И всё равно…       Госпожа, ласково шутя, вздохнула в восхищении:       — Какой жених растёт!       И если потом она вовсю хохотала над жалким писком Хунхун-эра? Хун был счастлив.