Закат

      Свернув на одну из шумных торговых улочек столицы Сяньлэ, Хунхун начал выглядывать лавочку с едой попопулярнее. И вот, наконец заметив такую, он выбрал свою цель — баоцзы, которые так удобно находились на краю прилавка. Мальчик начал стремительно продвигаться сквозь толпу к своему завтраку, обеду и ужину. Достигнув точки назначения, он мельком глянул открытым глазом на продавца, занятого разговором с покупателем, и, быстро схватив добычу покрупнее, скрылся с места преступления.       Уже в узком переулке между чайным павильоном старика Луна и старика Фэна, которые всей душой ненавидели друг друга и чьи споры частенько можно было услышать на этой улице, Хунхун смог перевести дыхание и начать наслаждаться честно сворованной ароматной баоцзы.       Первый укус — упругая оболочка пышного теста прорвана, открыв нежную свинину, мелко нарезанную и приправленную до совершенства. Сок, сочащийся из начинки, наполнил рот богатым, насыщенным вкусом, достойным наверное даже Небесного Владыки.              Почему-то стало мерзко.       Воровство — залог выживания Хунхуна, а потому давно стало для него нормой. Сейчас же перед глазами мысленно встало изящное лицо юноши-спасителя, и мальчик задумался: «Разве Господин одобрит?» Он бы точно понял, но одобрения ждать явно не стоило. Хун-эр уже знал, что его благодетель был не знатного происхождения, а потому его положение наверняка являлось плодом упорного долговременного труда. Опусти Господин руки, разве удостоился бы он чести участвовать в шествии на Празднике фонарей почти наравне с наследным принцем?       Лёгкий пар, поднимающийся от баоцзы прямиком к носу мальчика и приносящий с собой запах свежего теста и сочного мяса, уже не радовал и даже почти вызывал тошноту. Так что Хунхун быстро и почти не жуя расправился с оставшейся частью паровой булочки и двинулся прочь из переулка.       Красочные ворота и яркие фонарики как всегда быстро сменились грязью и убогостью жилищ бедняков. В одном из таких в своё время жил и он сам до того как поругался с домашними.       Хунхун уже хотел сделать шаг в сторону переулка, ведущего на главную улицу, как его окликнул знакомый нежный голос.       Своего Благодетеля, находящегося, как мальчик понял, вместе с наследным принцем, по слухам, начавшего странствовать в поисках просветления, Хунхун в последний раз видел целую вечность назад. Встреча, воспоминания о которой отдавались на языке сладостью, до сих заставляла Хун-эра испытывать смущение: на подаренное тепло и ласку он ответил трусливым побегом… В тот раз непонятное чувство в груди, растущее с каждой секундой нахождения чужой руки на макушке Хунхуна, вызвало слёзы на глазах и он не мог позволить Господину увидеть эту мерзость, а потому и скрылся как можно дальше в считанные секунды.       Переборов сковавшую его неловкость, мальчик повернулся в сторону окликнувшего его юноши и опять нелепо застыл на месте: Спаситель будто стал ещё краше за время, прошедшее с их последней встречи. Он с недоумением наблюдал за покрывшимся краской Хун-эром, и тому пришлось поспешить к Господину неловким шагом.       Благодетель тяжело вздохнул и закатил глаза. Внимательно осмотрев мальчика он сказал:       — Ты стал ещё больше похож на помойную псину, — голос его был как обычно тихим и мягким, а тон снисходительным. — Тебя выкинули на улицу?       Хунхун опустил голову вниз, уставившись на свои руки: его тронула забота Господина.       Сверху снова послышался вздох, на этот раз ещё более тяжёлый.       — Иди за мной, — отказ не предполагался, но, в целом, Хун-эр был бы рад следовать за своим Спасителем куда угодно. У Хунхуна в любом случае не было альтернатив.       Юноша развернулся и двинулся вперёд, а мальчик споро повторил за ним, против воли заглядываясь на непрерывное движение из стороны в сторону блестящих чёрных волос, собранных в высокий хвост.       Шли они недолго, всего через минуты две остановившись около одного из здешних жилищ. Сказать о нём было нечего — от остальных зданий на этой улице его отличала разве что большая ухоженность: было видно, что за местом тщательно следили в меру сил.       Когда они вошли внутрь, первое, что заметил Хунхун, внимательно отслеживающий любые движения Господина, это то, как расслабились его плечи, до этого неизменно ровные. После взгляд мальчика упал на прямую спину женщины, занимающейся потрошением рыбы.       Спаситель позвал госпожу голосом, от теплоты которого у Хун-эра сжалось сердце:       — Матушка, — женщина вздрогнула, резко обернувшись, — я вернулся.       На лице Господина расцвела самая открытая и яркая улыбка, которую мальчик когда-либо видел на его лице. В это время женщина бросила нож и рыбьи потроха на стол, а после, едва обтерев руки о рядом лежащую тряпицу, с неожиданным рвением бросилась в сторону сына. Достигнув цели в считанные мгновенья, она обхватила его, заключив в крепкие объятия, явно осознанно не касаясь грязными руками его одежды.       — Му Цин, — голос её, в эти мгновения наполненный невероятным счастьем и облегчением, был удивительно похож на голос Господина, — ты вернулся.       Он чувствовал себя здесь, в этом доме, лишним. И всё же не мог оторвать глаза от этой откровенной в своей трогательной искренности картины.       Это было похоже на внезапный удар по голове: жизнь не остановилась пять с лишним лет назад, в день Её смерти, жизнь текла своим чередом, пока он сам, маленький глупый мальчик, лишь в отчаянной злобе скалил зубы в ответ всему остальному миру. Любовь в тот день не исчезла как явление, она лишь ушла от Хунхуна вместе с красками и звонкими песнями Матери, оставляя его разбитым и одиноким в полной тьме.       И всё же, как бы Хун-эра ни поразило внезапное открытие, главной задачей было не расплакаться.