на руках толпы в пропасть (crowd surf off a cliff)

      I. Соль на рану, троакар в вену.              (Установочный кадр: больница в Кыманни, Чеджу. Крупный план: шагает две пары ног, громкое эхо. Первая пара впереди второй.)              — У нас есть еще одна бальзамировщица, но сейчас она в Инчхоне по семейным делам.              Директор идет на удивление бодро, шаги его быстрые, несмотря на пожилой возраст. Сонхва следует за ним по коридору в сторону морга, расположенного в задней части больничного крыла. Морг вполне стандартный. Может быть, чуть меньше обычного, внутри стоит лютый холод. Сонхва хлюпает носом и душит порывы чихнуть, пока те совсем не проходят. Подойдя к одному из двух столов, директор разворачивается и смотрит на Сонхва, как смотрят на ботинок, стоящий не на своем месте.              — Она не вернется до конца новогодних праздников, — произносит он ворчливо. В его глазах светится плохо скрытое любопытство. — Вам есть где остановиться?              Сонхва слабо улыбается.              — Да, есть.              Директор ждет немного, но Сонхва так ничего и не уточняет. Тот коротко кивает.              — Ну, хорошо тогда. Начинать можете в любое время, — он смотрит на один из шкафов. — Видит Бог — смерть не ждет до понедельника.              Он направляется к шкафу, но Сонхва движется вперед, мягко преграждая ему путь.              — Если позволите, — осторожно начинает он.              Пожилой мужчина еще раз окидывает его взглядом. Его губы шевелятся, но челюсть по-прежнему сжата. Он снова кивает.                            __              II. Медитации.              (Установочный кадр: рассвет, вид на кровать сверху. Кто-то лежит на ней без сна. Смена кадра на крупный план, когда лежащий человек моргает: на его лице усталость и недостаток сна.)              Тело Сонхва — кусок нагретой древесины в паре сантиметров от огня. Снаружи, за его окном, беззвучно падает снег, будто дождь из пепла. Внутри — человек проваливается сквозь трещины в безграничную пустоту, куда уходят те, кого Смерть касается слишком часто.              Ляг на спину, говорил его терапевт, Лежи спокойно. Представь, что ты на поле. Моргнешь раз — и ты уже цвета травы. Моргнешь еще раз — и ты сама трава. А теперь открой глаза. Что ты видишь?              Сонхва видит потолок, испещренный тенями, присущими утру, что только-только распахивает свой рот. Он закрывает глаза, и его веки тут же обжигает огнем. Утомленно вздохнув, он отпихивает одеяло в сторону и встает с постели.              Он проходит по коридору, тихонько напевая себе под нос. По хребту дома гуляет какой-то сквозняк. Сонхва прослеживает его источник — кухонное окно оказывается слегка приоткрытым. На столешнице сидит кот, рыжий и грязный.              — Доброе утро.              Сонхва открывает холодильник и, вздрогнув от холода, достает банку консервированной ветчины. Кот наблюдает, как он откупоривает крышку и зачерпывает немного мяса, чтобы положить на тарелку, принадлежавшую раньше его матери — до тех пор, пока та не отправилась в колумбарий на краю поселка. Коту до этого нет совершенно никакого дела, и Сонхва это вполне уважает.              Он дует на свои замерзшие пальцы, глядя, как кот вгрызается в свой обеденный кусок мяса, пока его собственный живот не начинает урчать. Отойдя к плите, Сонхва ставит чайник. Когда он разворачивается, кота уже и след простыл. Он подходит к окну и закрывает его.                            __              III. Девушка.              (Установочный кадр: Сонхва стоит за спиной директора похоронного бюро, пока тот говорит с родными. Они сидят спиной к камере. Медленный зум на Сонхва. Остановка на кадре среднего плана с фокусом на Сонхва.)              Родители хотят открытый гроб.              Пока директор общается с пожилой парой, Сонхва стоит, уткнувшись взглядом в его затылок и улавливая обрывки разговора, будто фрукты, падающие на землю: счастливая, велосипед, поле, на прямом участке, а затем и предложение целиком.              — Конечно, — произносит директор, — как вам наиболее…              Сонхва моргает — и девушка уже перед ним: холодная, на еще более холодном столе, желтушная и иссохшая. Он готовит достаточно сгущенки для тщательного промывания. Одной стороне ее лица потребуется самый густой воск, что у него есть.                            __              IV. Жар на лице.              (Общий план: Сонхва пробирается сквозь сугробы и открывает входную дверь. Беспрепятственный обзор на снег и лес вокруг его дома. Акцент на изолированном расположении жилья.)              Когда он открывает дверь автомобиля, снег достает ему до самых голеней. Уже час ночи. Он весь провонял формальдегидом и не ел больше десяти часов.              Беглый обыск кухни не дает ничего, кроме полусъеденной банки ветчины и упаковки черствого печенья. Сонхва прислоняется спиной к холодильнику, пытаясь сморгнуть сон со своих глаз.              Шестнадцать минут второго.              Ехать на машине по улицам сонного поселка в такое время почему-то ощущается как преступление. Внутри — только гудение обогревателя, мягкое, как от расчески с мелкими зубьями. Он вздрагивает от мысли о том, что снаружи: резкий хруст шин по льду, влажный гравий рычит с треском, будто зарница.              Сонхва кажется, что он может слышать сонных людей, проклинающих его, лежа в своих кроватях. Его живот урчит, будто извиняясь, и он продолжает движение.              Магазинчик — единственное место на всем рынке, где по-прежнему горит свет. Под галогеновыми уличными фонарями горстками ярко сияют белые лужи, а между ними темнота, будто на дне глубокого пруда. Припарковавшись, Сонхва долго всматривается в деревянный фасад и старый зеленый навес. Полка с закусками у входа бросается в глаза, маняще поблескивая. Сонхва отщелкивает ремень безопасности и выходит из машины.              Держа в руке большую пачку чипсов, он толкает входную дверь. Человек за прилавком читает журнал, и Сонхва проходит мимо в сторону рядов с товарами. Он хватает лапшу быстрого приготовления, печенье, напиток и новую банку ветчины. Уместив все это кое-как в руках, он идет к кассе, крышечка от холодного кофе задевает его нос.              Кассир убирает свой журнал и поднимается на ноги. Сонхва изображает легкую улыбку, которую тот возвращает в десятикратном размере.              — Это все?              Кивнув, Сонхва тянется за кошельком.              — Да, пожалуйста, — он замолкает и осматривается. — Я не ожидал, что что-то будет открыто в такое время.              Кассир хмыкает, складывая покупки в пакет.              — Мы открыты двадцать четыре на семь.              — А это необходимо?              — Мой дядя настаивает, — улыбается кассир, пока он расплачивается. И Сонхва смущается собственной бесцеремонности.              Он платит и берет пакет в руки, задерживаясь неловко у прилавка. Внутри магазина тепло, освещение не слишком яркое, слышится мягкое гудение морозилок и ламп на потолке. Сонхва открывает рот, но так ничего и не произносит. Развернувшись к двери, он смотрит на свою машинку, та кажется припаркованной слишком далеко, наполовину утопающая в темноте. Вокруг нет ни души.              — Вы заменяете Еджи в больнице, да?              Сонхва оборачивается. Кассир стоит, наклонившись вперед и опираясь на локти, на его губах все та же мягкая приветливая улыбка. Сонхва вдруг приходит в голову, что он, должно быть, выглядит очень странно, уже несколько минут ошиваясь у входной двери.              — Да, — он перекладывает пакет и немного неловко протягивает руку с молчаливой благодарностью. — Сонхва. Пак Сонхва.              Медленно моргая, кассир пожимает протянутую руку.              — Вы местный?              — Да, — улыбается Сонхва, сжав губы в тонкую линию и ожидая. Парень снова моргает.              — Простите, я не… я не пытался… ох, черт, — он роняет руку Сонхва и смущенно почесывает затылок. — Простите. Я Юнхо, кстати.              Он снова улыбается (чуть нахальнее) и добавляет:              — Я всегда здесь жил.              Сонхва открывает было рот, чтобы сказать повезло вам, но хорошо подумав, решает воздержаться.              — Приятно познакомиться, Юнхо. А фамилия у вас есть или…?              Юнхо смеется. Его смех громкий и бурный, он эхом раздается в тишине магазина. Сонхва наблюдает, как Юнхо — с большими глазами, круглыми, как крышечка от бутылки молока, — осознает, насколько вокруг тихо и насколько вопрос Сонхва не был смешным. Он захлопывает рот рукой. Затем снова хихикает, негромко и нервно, и Сонхва тоже позволяет себе слегка улыбнуться.              — Это такой абсурд, — мягко произносит он. Глаза Юнхо распахиваются еще шире, затем взгляд его постепенно смягчается, точно созревающий до плода цветок. Юнхо наклоняется вперед.              — Клянусь, я откуда-то вас знаю, — полушепотом произносит он, изучая взглядом лицо Сонхва, будто ныряльщик за жемчужинами, всматривающийся во тьму.              Сонхва качает головой.              — Я бы запомнил вас, если бы знал.              Юнхо вскидывает бровь.              — Это хорошо или плохо?              Он кажется мягким, как изнанка теплой шали. Глаза его серьезны. Сонхва пытается думать о детстве в поселке; летнее солнце, кто-то бежит по площадке для игр, сбивая на своем пути травинки. Но это детство не его — он-то старается вообще не вспоминать о том, что когда-то был ребенком.              — Хорошо, — тем не менее отвечает он, полагая, что Юнхо хотел бы это услышать.              Тот широко улыбается.              — Замечательно.              Сонхва улыбается в ответ, размышляя, что еще можно сказать. Но в голову так ничего и не приходит, так что он просто благодарит Юнхо и, сделав глубокий вдох, старается не пуститься бегом к своей машине. Тяжесть взгляда Юнхо ощущается как бремя из пуха на его затылке. Оказавшись в безопасности за рулем автомобиля, Сонхва тоже смотрит на него; Юнхо уже вернулся в свое кресло, и на лице его мелькают холодные вспышки света от экрана телефона.              Сонхва барабанит пальцами по рулю и уезжает.                            __              V. В воздухе этой ночи.              (Монтаж; звука нет, пока не раздается крик.)              Когда Сонхва смотрит вниз — земля оказывается у самого его лица. Хотя он не на коленях. Он поднимает глаза вверх, с холодного чистого неба падает снег. Почва под его ногами совсем лысая.              Он слышит крик и видит вдалеке темную фигуру, мчащуюся к нему, будто морское чудовище, выброшенное на берег; Халласан возвышается над ней, словно некое божество.              Кто-то выкрикивает имя Сонхва. Тот оборачивается. Кратер Кыморыма рушится и проглатывает его целиком.                            __              VI. Парень.              (Широкий план Сонхва, стоящего у стола в морге. На столе лежит тело, ярко выделяющееся под сильным освещением.)              Ему шестнадцать лет, и у него пирсинг на середине нижней губы. Длинные волосы. На конечностях множество травм, не связанных со смертью. Органы его сложены в медицинский пакет на столе.              Сонхва прикасается пальцем в перчатке к его губе. Она твердая, будто резиновая трубка.              Вскрытие не показало ничего кроме того, что и так было очевидно. Сонхва понятия не имеет, зачем они вообще его делали. Это его злит; в основном тот факт, что ему придется герметично упаковывать органы в отдельный пакет, вместо того, чтобы поместить их обратно в тело. Взгляд Сонхва прослеживает набухшие инфицированные следы от игл, разбросанные, как хлебные крошки, по всей внутренней стороне левой руки и верхней части правой ступни.              Парень кричал, даже во смерти. Отвернувшись, Сонхва начинает готовить дезинфицирующий раствор.                            __              VII. Мне уже лучше.              (Отрывочный монтаж; на фоне нет звука; общий план Сонхва, делающего кофе.)              Хорошая смерть — часто повторял отец Сонхва — так же важна, как и хорошая жизнь.              А жизнь всегда была хорошей. Сонхва помнит то изобилие: у них было слишком много всего, до такой степени много, что его родители приобрели репутацию щедрых людей, тогда как они всего-навсего не особо вдумчиво тратили деньги. У них был второй дом в городе Чеджу и усадьба в Канвондо. Фермерский домик в словно нарколептически тихой деревушке был всего только дачей, до тех пор пока мать Сонхва не заболела, и он не стал постоянным местом их обитания.              Около полуночи Сонхва варит кофе. Запах жизни, вытянутой дальше собственных пределов, все еще цепляется за его волосы, и он задумывается, как много людей сделали свой последний вздох в этом доме. Три — проносится у него в голове. Скоро будет четыре.              Он прислоняется спиной к краю столешницы, впившись взглядом в темный коридор за порогом кухни. Что-то мелькает во тьме, и его горло пересыхает, разум порывается окликнуть кого-то, но не может выбрать между Мама, Отец или Хен.              — Ох, — выдыхает он, когда из темноты выходит кот. Его истощенная фигура осторожно пробирается вперед. Присев, Сонхва вытягивает руку, которую кот, подойдя, тут же облизывает, выжидающе глядя на него снизу вверх.              Сонхва поднимается на ноги и достает из холодильника ветчину.                            __              VIII. Странная торпеда              (Широкий план улицы, наполовину погруженной во тьму, за кадром стрекочет сверчок. Стрекот замирает, когда показывается автомобиль; он останавливается в углу кадра. Половинный кадр Сонхва за рулем с переднего ракурса.)              Время близится к двум часам ночи.              Когда он входит, Юнхо поднимает взгляд и улыбается. Он сидит в наушниках. Сонхва слегка машет ему рукой и ныряет в ряды прилавков, хватая несколько упаковок лапши и только потом вспоминая, что снова забыл взять корзинку. Он тащит это все к прилавку и смущенно выкладывает на него товары. Юнхо вытаскивает наушники, поднимая бровь.              — Знаете, это не особо полезная еда.              Сонхва пожимает плечами.              — Я все равно мало ем…              Его обрывает звук его же собственного желудка, урчащего в попытке защититься. Усмехнувшись, Юнхо складывает покупки в пакет, оставляя только одну лапшу. Он указывает рукой за полки с закусками.              — Там есть микроволновка. Я могу приготовить для вас порцию.              Сонхва колеблется, но затем кивает.              Юнхо наклоняется над столешницей, широко улыбаясь.              — Вернусь через секунду. Не трогайте кассу.              Сонхва только закатывает глаза, и Юнхо выходит из-за прилавка. Пока Сонхва смотрит вслед удаляющемуся Юнхо, в его затылке что-то начинает покалывать, будто бы, когда он моргает, чужое воспоминание о снеге и траве мелькает за его веками.              Затем все проходит, а Юнхо возвращается, и пар, поднимающийся из стаканчика с лапшой, заставляет его лицо походить на какой-то неясный сон — сон, который Сонхва будто и вовсе не видел. Он снова моргает, натягивая на лицо улыбку и с благодарностью принимая стаканчик у Юнхо из рук.                            __              IX. Уволился из печали, начинаю карьеру в погребальном деле.              (Разбросанные кадры, плохо склеенные.)              Когда на собеседовании в погребальную школу его спросили, что именно заставляет его строить «карьеру в смерти», Сонхва пришлось сдерживать улыбку, потому что а) ему была нужна финансовая помощь, и б) для других фраза «карьера в смерти» не звучала так глупо, как она звучала для него.              Он помнит, что состряпал какую-то псевдосентиментальную историю о положительном опыте из детства, о том, как видел искусно накрашенный труп своей матери, как тщетно искал следы прогрессировавшей болезни на ее лице, но нашел лишь умиротворенный покой.              — И я понял, что это самое благородное, чем я когда-либо мог заняться, — сказал он тогда, смягчая взгляд до совершенства, выдавая каждый грамм искренности, на который был способен, — помогать людям сказать прощай, не пустому трупу, а любимому человеку, который, быть может, просто спит.              Никто не должен был знать — говорил сам себе Сонхва, читая и перечитывая письмо, цепляясь глазами за «до скорой встречи», словно заусенец за вату, — никто не должен был знать о болезненной желтизне, сияющей через все слои макияжа на лице его матери; о зловонии гнили, что распространялось как споры в комнате для прощания со дна гроба, где скопилась жидкость из незакрытой полости; о крови, так густо осевшей на одной стороне лица его двадцатиоднолетнего брата, что другая его сторона казалась иссохшей, будто чернослив.              Он звонил своему отцу и попадал на голосовую почту. Но деньги капали на его карту каждый месяц с регулярностью часового механизма. И жизнь продолжалась.                            __              X. Не просыпайся.              (Камера находится внутри холодильника. Крупный план лица Сонхва, когда тот открывает и закрывает его.)              Впервые за несколько недель холодильник в морге пустует.              Директор отпускает его домой пораньше, предупредив только, чтобы не отключал звук на телефоне на случай, если что-то срочное понадобится в неурочное время. Сонхва останавливается у магазина Юнхо (дяди, напоминает он себе), чтобы купить продуктов по пути домой.              Человек за прилавком — старик с пигментными пятнами на лице. Сонхва кланяется ему у кассы, стараясь не обращать внимания на то, как на него смотрят остальные покупатели. Делая вид, что подавляет чихание, он принюхивается к рукаву собственного пальто и, к своему облегчению, не чувствует запаха формальдегида.              Этим вечером он готовит пудэ чиге и садится есть домашний ужин впервые за, по ощущениям, несколько лет. Возможно, так оно и есть. Суп получился вкусный. Чуть позже у кухонного окна раздается мяуканье бродяжки, и Сонхва, достав из тарелки пару кусочков сосиски и ветчины, выкладывает их коту. Ужинать они заканчивают уже вместе.              Сонхва засыпает, пока смотрит старый японский фильм, и во сне снова видит себя под снегом, падающим сверху будто кусочки неба. Халласан поднимается еще выше, чем должен, по другую сторону с ним соперничает Санбансан, а по середине, между ними, — все та же темная фигура, бегущая к Сонхва, как персонаж в покадровой анимации, выкрикивающая его имя высоким голосом напуганного ребенка.              Собственный ужас будит Сонхва посреди ночи. Его тело словно застывает, глаза распахиваются, а воздух не успевает заполнять легкие, тут же вырываясь обратно. Сердце будто жаждет выскочить из груди.       Тонкий юный голос, окликающий его по имени, все еще звенит в ушах, сливаясь с восстановленным звуком черно-белого фильма, что играет сейчас на экране его телевизора. Дом пуст. Зайдя в свою комнату, Сонхва натягивает свитер и шарф. У шкафа возле входной двери он застегивает пуговицы своего пальто и засовывает в сапоги ноги прямо в толстых носках. Снаружи — уже начал падать легкий снег.              Магазин оказывается открыт. Не удивительно. Юнхо же говорил, что он всегда открыт. Сонхва проводит рукой по лицу и, глядя в зеркало заднего вида, репетирует улыбку. Она по-прежнему выглядит как гримаса. Вздохнув, он выходит из машины.              Юнхо начинает сиять, увидев его внутри теплого магазинчика. Сонхва как может старается вернуть улыбку. Он бродит между рядами, просто набирая что подвернется, заполняя руки банками и коробками, в то время как его собственное имя, произносимое чьим-то чужим голосом, продолжает играть в его голове по кругу, будто сломанная кассета. Он не думает, что сможет взглянуть на Юнхо сегодня, а уж тем более заговорить с ним. И он понятия не имеет, почему вообще ходит, как лунатик, по продуктовому магазину посреди ночи.              К тому моменту, как он возвращается к кассе, Юнхо уже стоит на ногах, склонившись выжидающе над прилавком. Цокнув языком, он подходит ближе, чтобы забрать из рук Сонхва товары, пока все они не свалились на пол.              — Боже мой, вы умрете, если возьмете корзинку, Сонхва-шши?              Сонхва ничего не отвечает. Рассчитав его, Юнхо со своей привычной улыбкой протягивает чек. Сонхва, переступая с ноги на ногу, улыбается в ответ, правда, куда более блекло. Он снова бросает взгляд на улицу. Машина все еще там, ничего не изменилось; стоит в тенях, покрытая снегом.              — Помочь донести покупки?              Сонхва вскидывает голову и смотрит на Юнхо. Тот по-прежнему улыбается, совершенно бесхитростно, осознанно игнорируя то, насколько глупо звучит его предложение и насколько сильно Сонхва за него благодарен.              Сонхва опускает глаза.              — Если можно…              Юнхо снова выходит из-за прилавка, и Сонхва не поднимая головы протягивает ему пакет, который легко мог бы донести и сам. Они добираются до машины за пару секунд, и Юнхо не спеша обходит ее спереди, открывая пассажирскую дверь и укладывая пакет на сидение.              Сонхва видит, как он выпрямляется над крышей автомобиля, — и тут же все разом врезается в него, будто сорванная с петель дверь: снег, похожий на сахар, рассыпанный на полу кухни в пекарне; промокшие холщовые ботинки; и голос, плывущий над застывшим вулканическим кратером, зовущий Сонхва по имени.              Он моргает — и глаза Юнхо кажутся чистыми как стекло, в его темных волосах собирается снег. Сонхва резко вздыхает, кровь пульсирует в его щеках, сырая и холодная.              — Юнхо, — шепчет он.              Юнхо удивленно хлопает глазами, затем тихо и отрывисто смеется. Закрыв дверь машины, он склоняет голову, запуская руки в карманы куртки.              — Юнхо, — голос Сонхва надламывается, но он упрямо прочищает горло. — Юнхо. Юнхо-я.              — Хватит повторять мое имя, — щетинится тот, затем добавляет уже мягче: — Я и в первый раз тебя услышал.              Сонхва хлюпает носом от холода, а рука его дергается к дверной ручке.              — Снег сильный, — начинает он, сглатывая. — Я… давай просто…              Он открывает водительскую дверь и проскальзывает внутрь, захлопывая ее за собой. Следует несколько мгновений тишины. Из легких Сонхва вырывается воздух, пока тот пытается успокоить дыхание. Затем пассажирская дверь тоже открывается, и Юнхо оказывается прямо рядом с ним, укладывая пакет с продуктами себе на колени.              Сонхва бросает на него взгляд, а затем возвращает его на лобовое стекло, теперь полностью покрытое снегом. Он включает дворники.              — Как ты?              Он слышит, как Юнхо выдыхает.              — Я в порядке. А ты?              — Тоже.              Сонхва вдруг понимает, что забыл включить печку, что тут же и делает, возясь с кнопкой гораздо дольше, чем это необходимо.              — Столько времени прошло, да? — тихо спрашивает Юнхо.              Сонхва поворачивается к нему и видит, что тот тоже смотрит на него. Он отпускает кнопку и откидывается на сидении, разворачиваясь в сторону Юнхо так, что шея начинает ныть, но на такую мелочь можно пока не обращать внимания. Юнхо отзеркаливает его позу, и в тишине салона громко раздается шуршание пакета.              — Да, — произносит Сонхва. — Почему мне кажется, будто ты считал дни?              Он пытался чуть облегчить напряжение между ними, но Юнхо не улыбается. Его губы шевелятся, затем он проводит языком по внутренней стороне щеки, прежде чем втянуть ее и закусить. Сердце Сонхва пропускает удар.              — Юнхо…              — Не думал, что ты вернешься, — обрывает его Юнхо, но не на зло, а скорее побежденно.              — Как и я, — признается Сонхва.              Глаза Юнхо сужаются до щелочек, прежде чем он отводит взгляд. Желудок Сонхва бурчит, и тот удивленно дергается. Запустив руку в пакет, Юнхо вытаскивает пачку печенья. Сонхва бормочет тихое спасибо, снова вздрагивая, когда его пальцы касаются пальцев Юнхо, пока тот передает ему коробку.              Сухое печенье застревает комом в горле Сонхва, но тот через силу проглатывает его, слишком взвинченный, чтобы попросить Юнхо достать напиток или чтобы потянуться за ним самому. Он слегка кашляет, и Юнхо цокает языком.              — Пойдем внутрь, — произносит он, выпрямляясь. — Можешь приготовить лапшу в микроволновке и налить немного воды.              Он усмехается, глядя в широко распахнутые глаза Сонхва.              — Не переживай, скряга, я угощаю.              Сонхва открывает было рот, чтобы начать спорить, но Юнхо уже вылазит из салона. Он постукивает рукой по бамперу и, широко улыбаясь, обходит машину, чтобы пересечь улицу. Проглотив свою гордость, Сонхва следует за ним.                            __              XI. Незнакомец.              (Экстремальный крупный план старых цифровых часов. Цифра пять сменяется шестеркой.)              Тридцать шесть минут четвертого.              Сонхва пережевывает лапшу и старается не смотреть на Юнхо, что сидит по правую руку от него. Они вместе расположились за прилавком. Мир вокруг по-прежнему омывает тишина, но Сонхва может расслышать вопросы, заполняющие горло Юнхо до краев.              — Просто спроси, — наконец произносит Сонхва, уставший от этого позерства. Он разворачивается и смотрит на Юнхо. — Спроси, что хочешь. Я задолжал тебе.              — А-а, так значит, ты мне «задолжал»? — бормочет Юнхо.              Сонхва щетинится.              — Может прекратишь вести себя из-за этого как ребенок?              Лицо Юнхо остается бесстрастным.              — Из-за чего «этого»?              — Из-за всего этого, — губы Сонхва дрожат, а голова уже начинает пульсировать от злости. — Знаешь, люди… уходят. Люди отдаляются друг от друга. Это не что-то… что-то…              Зажмурившись, он рвано втягивает воздух, бульон от лапши подкатывает вместе с желудочной кислотой к его горлу. Юнхо ничего не отвечает.              — Иногда людям нужно пространство, — шепчет Сонхва, поднимая глаза на Юнхо. Тот выглядит так, будто сражается в уже проигранной битве с тем, что сам же и хочет сказать.              — Поэтому, — начинает он, буравя взглядом Сонхва, — они уходят не сказав ни слова?              — Не надо, — мягко произносит Сонхва. — Ты не имеешь права…              — А ты не имеешь понятия… — Юнхо замолкает, втянув щеки, и поджимает губы. Его пальцы лихорадочно тянут и дергают рукава пиджака. Сонхва ставит упаковку лапши на прилавок, его кулак сжимается и разжимается всего в паре сантиметров от запястья Юнхо. Тот откидывает голову, ударяясь затылком о стену.              — Хотел бы я никогда тебя не знать, — вздыхая, Юнхо впивается взглядом в потолок, — это ведь так унизительно — по-прежнему любить тебя спустя столько времени.              Сонхва поднимается на ноги, хватая наполовину съеденный стаканчик лапши с прилавка. Вынув пачку купюр из кошелька, он кладет их на место, где стояла лапша, и, обогнув прилавок, направляется к двери. Стаканчик издает неестественно громкий звук, когда Сонхва выбрасывает его в мусорный бак у магазина. На обратном пути он совсем не задумывается о спящих жителях поселка, ведя машину быстро и резко, прямо по выбоинам и ухабам.              Укладываясь обратно в постель, он продолжает думать о длинных холодных пальцах Юнхо.                            __              XII. Фантомная конечность.              (Съемка/смена ракурса на Сонхва, читающего, сидя под деревом, и детей, играющих в баскетбол на некотором расстоянии.)              Никто не ожидает слишком многого от тринадцатилетних мальчиков, и еще в меньшей степени от тех из них, у кого есть старшие братья, куда более способные взять на себя обязанности по организации похорон.              Если Сонхва задумается, то может вспомнить что-то урывками: длинное сельское лето, золотистый колумбарий с именем его матери, пот, закипающий под его воротником, и шумных мокрых мальчишек, с которыми он отказывался водиться. По крайней мере, так было, пока один из них не отделился от толпы и не подошел к нему на своих похожих на ходули ногах; один его шаг, казалось, был длиною в два шага Сонхва.              Тот поспешно отпрянул, его хрупкие запястья напряглись, и он сжал пальцы на библиотечной книжке в попытке сделаться как можно незаметнее под тенью старого дуба.              Сказав что-то приветливое, высокий мальчик позвал его играть вместе. Сонхва отказался. На следующий день этот самый мальчик начал обращаться к Сонхва так непринужденно, будто они давным-давно были друзьями. Сонхва, широко распахнув глаза и не теряя скептицизма, поневоле поддался.              К тому времени Юнхо уже лишился матери. Отца он тоже лишится к следующему учебному году. Сонхва посещал тогда похороны; он наблюдал, как Юнхо — старший сын, которому едва исполнилось четырнадцать, — омывает тело своего отца, обрезает его ногти, причесывает его волосы и укладывает его покоиться, обернутого в чистый саван, от которого пугающе пахнет абсолютно ничем. Рыдания не давали Сонхва спать всю ту ночь, что он провел в доме Юнхо, намереваясь оказать поддержку, а в итоге искалеченный ужасом.              Юнхо на верхнем ярусе кровати спал крепко, но не издавал ни звука; даже во сне — как запечатанная урна.              Неделю спустя, запинающийся и напуганный, он признался Сонхва в любви. Они сидели в комнате Сонхва, вдали от мрачной тишины дома дедушки Юнхо, гораздо ближе к спальне брата Сонхва, которая сама собой превратится в мавзолей в течение следующих двух лет.              Сонхва сказал спасибо и поцеловал Чон Юнхо. А Чон Юнхо (потерянное дитя, выброшенное в раннюю, лишенную родителей взрослую жизнь) поцеловал его в ответ.                            __              XIII. Возмещение ущерба.              (Экстремальный крупный план на ноги в ботинках, постукивающие по полу. Согласованный переход на пальцы, постукивающие ногтями по деревянной столешнице.)              Срочные семейные дела, сказал по телефону директор, прежде чем строго выдать указания по встрече в офисе родных умершего. Пожилой мужчина. Сердечный приступ. Реконструкция не нужна.              Сонхва приезжает на час раньше необходимого, с пустым желудком и чувствуя, как стягиваются нервы на его затылке. Разговоры с семьями жертв болезней каждый раз доводили его до грани. Все, что он мог сказать, было совершенно не тем, что им нужно было услышать: я могу сделать глаза снова круглыми; я могу восстановить артерии, которые разворотил небрежный патологоанатом; сделаю ей контуринг на лице и снова накрашу губы MAC Russian Red — будет как новенькая.              Сонхва хихикает, немного маниакально, постукивая костяшками пальцев по столу. Его желудок урчит. Пожалуй, стоит съесть бутерброд с яйцом, когда он покончит с делами.              Его срывает со стула стук в дверь. Открыв ее, он видит пожилую женщину, высокую и суровую. За ее спиной стоит Чон Юнхо. Сонхва удивленно моргает.              — Доброе утро, — произносит дама резким голосом. Поклонившись, Сонхва впускает посетителей внутрь.              Он объясняет порядок действий и излагает доступные варианты, стараясь не смотреть в глаза Юнхо, который теперь связан кровью лишь с одним единственным человеком. Все это время тот обнимает тетю рукой за плечи, и Сонхва хочется спросить, является ли эта дама вдовой его дяди или просто родственницей, какой-нибудь старой девой.              В конце концов она спрашивает Сонхва, что именно тот собирается делать. Пока он рассказывает, ее пальцы все крепче сжимаются на черных рукавах ханбока. Уставившись на Сонхва каменными глазами, она заявляет, что родные хотели бы, чтобы ее брата кремировали.              Юнхо рядом с ней переступает с ноги на ногу, она же остается неподвижной. Снова поклонившись, Сонхва передает ей каталог урн и лист с расценками.              Уже в дверях она оборачивается и устремляет на Сонхва тяжелый взгляд, который тот видел у всякого скорбящего, что не желает скорбеть вне уединения своей собственной спальни. Когда она начинает говорить, ее голос звучит отстраненно.              — Я не жду, что он будет хорошо выглядеть. Он был стар. Ничто не скроет возраст.              Сонхва мягко улыбается.              — Конечно. Моя работа только…              — Я хочу сказать, — нетерпеливо перебивает она, — не лишайтесь сна… ради него.              Улыбка Сонхва подрагивает. Он переводит глаза на Юнхо, который стоит, глядя в пол. В последний раз окинув Сонхва взглядом, женщина покидает комнату. Юнхо уходит следом.                            __              XIV. Дитя трясины.              (Последовательные прогрессивные средние планы)              В тридцать два года Сонхва оставил место директора частного похоронного агентства, получив известие о смерти отца. Спустя неделю игнорирования звонков адвоката он привел себя в порядок, причесался и появился в его офисе, чтобы формально принять во владение дом в Кыманни.              Остальное имущество ушло на благотворительность. По дороге домой в такси Сонхва разразился диким хохотом, чувствуя, как петля на его шее затягивается все туже и туже. Он задумался было над продажей дома, но тут же обнаружил, что не способен рассматривать эту идею дольше пары секунд.              Вместо этого он представлял себе отца, оставляющего завещание и последнюю волю; выплевывающего куски своих забитых легких, сидя на кровати, которую раньше делил с больной женой; передающего проклятый семейный дом в наследство своему выжившему сыну, который ударился в бега от собственной судьбы.              Была в этом какая-то поэзия — размышлял Сонхва, собирая чемоданы и выбрасывая большую часть своих вещей, — в том, что отцы знают сыновей лучше всех, в самом плохом из возможных смыслов, что они могут протянуть свою руку сквозь холодную перерытую почву и повелеть тем следовать за собой.              И вот, блудный сын вернулся домой.                            __              XV. Влюбленный.              (Крупный план мертвого лица пожилого мужчины под тяжелым белым светом. Обратный план на лицо Сонхва снизу вверх.)              Старик остался точно таким же, каким и был при их последней встрече; тихий, будто призрак за прилавком магазинчика. Только теперь весь серый, а руки и ноги окоченели. Открытые глаза его пустые и запавшие, рот распахнут.              Сонхва опустошает его кишечник и протыкает органы, чтобы выпустить газ. Старик немного сдувается, и Сонхва чувствует, как лицо покалывает от всхлипа, застрявшего где-то на пути между горлом и носом. Бальзамировка не занимает много времени. В конце концов, тело целое.              Подойдя ближе, он останавливается возле головы. В одной его руке кисть для макияжа, в другой — фотография. Сонхва переводит взгляд между фотографией и лицом мертвеца, вопреки своей воле пытаясь отыскать черты Юнхо. В его семье все худые; очень высокие и строгие. И только у одного Юнхо нежное лицо вечно влюбленного мужчины, только у него одного — походка человека, который хочет заключить в свои объятия целый мир.              С ним не пришлось бы особо трудиться — размышляет Сонхва, нанося тени вокруг носа старика, — зачем вообще бальзамировать тело, настолько пропитанное любовью?              Этой ночью Сонхва снится, что он целует выбеленное тело Юнхо, лежащее на холодном металлическом столе морга в больнице. Его темные волосы отливают желтизной под водой. Сонхва оставляет поцелуй за поцелуем на его губах, красных, словно лакированная черепица.              Он просыпается с пересохшим горлом, чувствуя фантомный привкус сладкого химиката, будто разбрызганного между его носом и ртом. Время близится к рассвету. Перевернувшись на другой бок, он снова засыпает.                            __              XVI. Все время горюю.              (Широкий план машины, которая едет слишком быстро посреди ночи. Визг шин и подростковый смех.)              Что касается обстоятельств его отъезда, воспоминания Сонхва о них довольно туманны.              Тем не менее, аварию он помнит. Они отправились на машине в город Чеджу, пока отец их навещал свой позаброшенный бизнес в Сеуле. Их мать была мертва уже три года и несколько дней. Сонхва было шестнадцать, Хюсону — двадцать один, и, к неподдельному трепету Сонхва, тому было уже разрешено покупать спиртное.              Позднее Сонхва узнал, что к ним приехали лишь спустя несколько часов после аварии. Случайный прохожий сделал звонок. Им пришлось извлекать Хюсона, зажатого между рулем и кожаным сидением, по частям. Его заклинившая подушка безопасности сработала слишком поздно, и Сонхва помнит, как смеялся над этим — картина перед ним слишком сильно напоминала серию мультфильма «Хитрый койот и Дорожный бегун», который он смотрел в детстве. Казалось даже, будто мультяшный розыгрыш вышел из-под контроля: вся кровь скопилась в одной из щек Хюсона, придавливая ту сторону его лица к каталке.              (Трупные пятна — узнал Сонхва гораздо позднее, во время своего обучения погребальному делу.)              Его же самого извлекли целиком: левая щека была расплющена, как спелый фрукт, лицо и шея — в мелких порезах от осколков ветрового стекла, проскочивших мимо подушки безопасности.              В этой истории гроб был закрытым. Отец Сонхва прекратил с ним разговаривать спустя какое-то время после погребения. Все так и оставалось до тех пор, пока Сонхва не закончил школу и не уехал в Сеул.                            __              XVII. Центр.              (Средний план морга. Сонхва уткнулся взглядом в морозильную камеру. В другом конце комнаты директор надевает защитный костюм. Сонхва свой уже надел.)              В холодильнике пять тел.              — В соседнем поселке нет крупной больницы, — объясняет директор, натягивая перчатки и маску. — В сезон отпусков трудно.              Сонхва молча кивает, и они принимаются за работу. В сезон отпусков всегда было трудно. Пожилые оступаются и падают, а молодые кончают с собой. Что-то о рубежах, Дионисийском веселье или Аполлонической убежденности. Но итог был всегда один: испорченное Рождество для понесшей утрату семьи и неоплачиваемая работа для социально изолированного сотрудника морга.              Ну, похороны хотя бы можно отнести к отпускам, — вставляя троакар, раздумывает Сонхва. Его мысли сегодня полны горечи.              К тому моменту, как он заканчивает со вторым телом (молодой парень; трагический несчастный случай — вызов «чистым» причинам смерти, о которых размышлял Сонхва), директор по-прежнему стоит, сгорбившись, над соседним столом, вылепливая сломанную скулу пожилой женщине (падение с лестницы — реабилитация теории). Подняв глаза на Сонхва, он будто видит что-то над краем его белой маски и тихим голосом приказывает тому завершать работу и отправляться домой.              Приехав ранним утром к своему дому, Сонхва натыкается на сугроб, подпирающий входную дверь. Где-то вдалеке кричит петух. Сонхва прижимает ладони к глазам и всхлипывает.              Боль за его веками все нарастает и нарастает по мере того, как куча снега истощается. Лопата втыкается во что-то инородное. Он вытирает глаза рукавом, шмыгая носом, и начинает медленно смахивать снег. Пеструю рыжую шерсть всю покрывает корка льда. Глаза широко открыты.              Сонхва задумывается, что снег — отличный краткосрочный консервант, прежде чем рухнуть на колени.              Он копает землю лопатой для снега. Косые солнечные лучи начинают скользить по его лбу к тому моменту, как, размотав свой шарф, он заворачивает в него кота; сине-белая клетка на заледеневшем рыжем. Он продолжает всхлипывать, уже не чувствуя своего носа, но жжение за веками едва не слепит глаза. Закончив засыпать землю обратно в яму, он хватается обеими руками за лопату, произнося короткую дрожащую молитву.              В доме едва ли теплее, чем на улице. Сонхва делает пару шагов внутрь, пытаясь сморгнуть пятна Роршаха перед глазами. Он чувствует, как голова его нагревается, тягучий жар начинает расцветать в черепе и затылке, затем пульсирует вниз по позвоночнику, будто поток электричества. Его колени болезненно дергаются, врезаясь в твердый деревянный пол. Коридор искажается, и, сделав еще один вздох, Сонхва закрывает глаза.                            __              XVIII. Вифлеем.              (Последовательность снов, звука нет. Съемка/смена ракурса для перехода к реальности. Звук возвращается.)              Ему снова снится Юнхо, но на этот раз живой. Его щеки наполнены кровью, губа подрагивает. Его ладонь, будто столовая ложка, прижимается к пылающей щеке Сонхва, и он произносит что-то до ужаса напоминающее Милый, ты меня слышишь? Сонхва, родной мой, ты слышишь меня…              Подняв руку, Сонхва обхватывает запястье Юнхо, тяжело сглатывая сквозь резь в горле.              — Мой кот умер.              Юнхо замирает, его распахнутые глаза распахиваются еще шире, а затем смягчаются, словно таящий снег.              — Сочувствую.              Он, видимо, занес Сонхва в гостиную. С семейного портрета над камином в того впиваются глаза отца, и Сонхва зажмуривается, переворачиваясь и прижимаясь лицом к спинке дивана.              — Что ты здесь делаешь?              Юнхо шевелится, и его рука оказывается на плече Сонхва.              — Я принес кое-что. Мы приготовили рождественское печенье и…              — Прошу, уходи.              Повисает тишина, и рука Юнхо исчезает. Сонхва съеживается еще сильнее, зарываясь лицом между сидением дивана и его спинкой. Диван проминается, а затем поднимается обратно.              — Мы приготовили рождественское печенье, — продолжает Юнхо, будто его и вовсе не перебивали. — Тетя хотела, чтобы я принес и тебе тоже. Еще она передала немного еды и сказала не переживать по поводу контейнеров. Так что тебе не придется…              Его ноги шаркают по ковру. Сонхва остается недвижим. Ему чудится собственное имя, произнесенное едва слышным голосом, но затем раздается топот ног по дереву и звук закрывающейся двери, и у Сонхва наконец вырывается рыдание, так долго зревшее в глубине горла.                            __              XIX. Куски человека.              (Один непрерывный дубль)              Просыпается Сонхва только ближе к вечеру. Он нащупывает свой телефон, наполовину надеясь на вызов в больницу, но на экране нет никаких уведомлений. Отбросив телефон, он пытается сжаться в комок в изголовье дивана.              Ему холодно до боли, а к вечеру становится только холоднее. Сонхва тащится в спальню, по дороге замечая на кухонном столе пакет с пластиковыми контейнерами с едой, сложенными башенкой. Он проходит мимо, хватая пакет сверху за узел, затем относит его к мусорной корзине и выбрасывает все туда. Он уже разворачивается, чтобы уйти, но его колени начинают трястись и подкашиваться, и ладони с влажным тошнотворным звуком врезаются в ледяной пол.              Сонхва всхлипывает.              Позже, когда в голове его слегка проясняется, он задумывается, что это было лишь вопросом времени — когда все произошедшее настигнет его; как оно обычно и настигает тех, кто одинок — кто был одинок так долго, что любые истоки уже стерлись. И все же, Сонхва уверен, что это началось в то мгновение, когда он, сбежав с поминок брата, остановился перевести дыхание и увидел Юнхо, карабкающегося к нему по Кыморыму и выкрикивающего его имя напуганным голосом.              Не переставая плакать, Сонхва подползает на четвереньках к мусорке и вытаскивает контейнеры. Густое красное рагу пролилось, а квадратное имбирное печенье валяется в этой луже. Сонхва достает единственный по-прежнему крепко закрытый контейнер и относит в раковину, пытаясь смыть с него масло и соус. Поставив его на сушилку, он вытирает текущий нос и глаза тыльной стороной ладони.              Он оглядывается на мусорную корзину, чувствуя, как очередной всхлип пробивается к его носу.              Корзина опрокидывается, когда он цепляется за нее руками. Брызги покрывают все его джинсы. Порывшись внутри, он вытаскивает два куска разломанного печенья, залитого острым соусом, и запихивает их себе в рот. Он продолжает до тех пор, пока его желудок не сводит и ему не приходится вскочить на ноги и броситься в ванную.              Его рвет прямо у порога.                            __              XX. Мать.              (Съемка/смена ракурса, звука нет.)       Единственное воспоминание, которое есть у Сонхва о матери, — они вдвоем в их доме в Канвондо. Она сидит на диване, поджав под себя ноги, и одной рукой перелистывает страницы книги. В пальцах другой руки болтается сигарета.              Сидя на полу, Сонхва читает книжку с картинками и пытается подражать маме. Заметив это, она улыбается. Они слышат, как открывается дверь, и кто-то входит в дом. Она смотрит в сторону залитого золотом коридора, и свет омывает ее лицо. У Сонхва ее нос.                            __              XXI. Дом.              (Средний план на Сонхва, стоящего у ворот (дом Юнхо). Мимо проезжает машина. Сонхва читает фамилию на табличке.)              Одна рука Сонхва занесена для стука. В другой — три контейнера, тщательно вымытые и сложенные в чистый пакет. Он стучит, затем звонит в звонок и, сделав пару шагов назад, принимается ждать.              В ожидании он поспешно обнюхивает свой свитер. Себя он тоже вымыл; стал чистым, как контейнер, и надеется, что Юнхо не учует запах болезни.              Дверь в дом открывается, и Сонхва видит сквозь щели в воротах, как он подходит ближе. Отперев калитку, Юнхо удивленно моргает. Ладони Сонхва зудят от желания обхватить его лицо. Прочистив горло, он раскрывает пакет.              — Я говорил, что это не обязательно, — бормочет Юнхо, забирая тем не менее пакет у Сонхва. Он поднимает глаза, большие и полные надежды. И Сонхва задумывается, нарочно ли он это делает. — Хочешь…              — Да, — прерывает его Сонхва, натягивая улыбку и тяжело сглатывая. — Пожалуйста.              Весь дом кажется коричневым — дерево и снова дерево; и Сонхва вдруг осознает, что никогда не был у Юнхо дома, даже тогда, в детстве. Внутри пахнет шалфеем и благовониями, и запах этот бежит как вода сквозь натянутые нервы Сонхва. Проведя его в гостиную, Юнхо отправляется за тетей.              Она заходит в комнату одна, Юнхо все еще занят приготовлением чая. Сонхва благодарит ее, поклонившись.               — Ты все съел? — спрашивает она прямо, как всегда. Желудок Сонхва начинает урчать, и тот пытается успокоить себя мыслями о припасенной тарелке с кимбапом.              — Да, спасибо вам за еду.              Она окидывает его критическим взглядом, но ничего больше не произносит. Вернувшись в гостиную, Юнхо начинает накрывать на стол. Их пальцы соприкасаются, когда он передает Сонхва чашку, и тот чувствует гордость, что не испугался контакта.              Тетя Юнхо снова начинает говорить:              — Сожалею по поводу твоего отца.              Сонхва пару раз моргает, глядя на нее, затем опускает глаза в свою чашку.              — Знаешь, а я ведь помню тебя, — продолжает она, и возможно Сонхва только кажется, но голос ее звучит чуть мягче. — Ты вырос достойным человеком.              Ровная поверхность чая подрагивает. Сонхва всхлипывает и грубо проводит рукой по глазам. Раздается стук чашки о дерево, и на его плече появляется рука, а со всех сторон его окутывает запах жасмина. Забрав чашку из его рук, она ставит ее на столик, и Сонхва, позволив себя обнять, плачет в воротник ее ханбока, насквозь пропитывая тот слезами.              Она ничего не говорит, только перебирает его волосы своими длинными костлявыми пальцами. Она почти такая же высокая, как Сонхва. В какой-то момент он начинает извиняться, но она лишь отмахивается. Когда он выражает соболезнования по поводу ее брата, от них она отмахивается тоже.              Отстранившись, Сонхва видит, что Юнхо исчез. Его тетя встает на ноги.              — Вниз по коридору, вторая дверь слева, — она бросает взгляд на остывший чай. — А я пока подогрею воду.              Сонхва поднимает руки.              — Прошу, вы не должны. Мне в любом случае нужно идти…              — Сонхва-я, — мягко перебивает она, — что я буду за человек, если позволю тебе встречать Рождество одному?              Она склоняется за подносом.              — А теперь иди. Он ждет тебя.              Вздох застывает в горле Сонхва. Тот хочет что-то возразить, но она уже ушла, торопливые шаги и мягкий звон крышечки сахарницы звучат ей вслед. Поднявшись на ноги, Сонхва отправляется на поиски Юнхо.              Тот сидит на своей кровати, натянув одеяло до пояса. Через окно пробиваются лучи солнца на их последнем издыхании. Увидев Сонхва, Юнхо убирает телефон на тумбочку и улыбается.              — Привет, — произносит он. — Ты заблудился в моем особняке?              Сонхва прижимается спиной к двери, ощущая на языке стук собственного сердца.              — Искал тебя.              — Что ж, ты меня нашел, — рука Юнхо дергается к уголку его одеяла. Сонхва нервно сглатывает.              — Забери меня, — шепчет он, его колени трясутся, дыхание учащенное. — Подойди, прошу, забери меня…              Юнхо вскакивает прежде, чем тот сползает на пол. Он подхватывает Сонхва под руки как раз в то мгновение, когда ноги того подкашиваются, и, притянув его к себе, неловко валится назад. Сонхва пытается пошевелиться, но Юнхо упрямо держит его в своих руках.              — Не отпущу, — и сердце Сонхва еще сильнее колотится от того, каким напуганным звучит его голос. Каким юным. — Боже, я, кажется, умру, если сейчас отпущу тебя.              Сонхва вжимается носом ему в шею и свободно обхватывает его талию руками. Большие ладони Юнхо ложатся на его спину между лопатками, мягко покачивая из стороны в сторону.              Солнце окончательно садится, и комнату окутывают мрачные тени. Сонхва ощущает холод пола своими коленями и тянет Юнхо за бедро.              — Вставай, ты простудишься.              Юнхо поднимается на ноги так легко, будто Сонхва совсем ничего не весит, и тот зарывается лицом в его шею, чувствуя жар, лижущий внутренности.              Юнхо наклоняется над кроватью, и Сонхва, отпустив его, с мягким звуком падает на матрас. Затем тут же переворачивается, освобождая место для Юнхо, который, улыбаясь, забирается в постель следом.              — Твоя тетя…              — Все в порядке, — успокаивает его Юнхо, нависая сверху, — не переживай. Все… Все в порядке.              Поглаживая подушечкой большого пальца скулу Сонхва, он прижимается своими улыбающимися губами к его губам, не совсем вмещаясь поначалу, но затем Сонхва открывается — и все встает на свои места. Вздохнув, Юнхо откидывается на бок с закрытыми глазами, будто весь воздух разом покинул его легкие. Сонхва забрасывает ногу ему на талию, притягивая ближе к себе, и снова его целует.              Ладонь Юнхо ложится на шею Сонхва, и тот задумывается, что мог бы и умереть вот так: в канун Рождества; с солнцем, зевающим, скрываясь за горизонтом; в постели Чона Юнхо, под его одеялом, которое пахнет им же; целуя его, обстоятельно и терпеливо. Лицо Юнхо очень теплое под его пальцами, и Сонхва мечтает как следует разглядеть его. Должно быть, его рот сейчас весь припухший.              — Это и правда унизительно? — бормочет Сонхва ему в губы. — Любить меня… это и правда так тяжело?              Юнхо чуть отстраняется, и даже в непроглядной темноте Сонхва видит на его лице ту нежную искренность.              — Да, — признается Юнхо и, чуть помолчав, добавляет: — Но я не возражаю.              Сонхва вновь тянет его к себе для поцелуя, пускает в ход язык и зубы, цепляясь пальцами за мягкие волосы Юнхо, — и тот низко стонет, забираясь ему прямо под кожу. Притянув Юнхо еще ближе, Сонхва придавливает себя его теплой тяжестью. Юнхо снова издает тихий низкий стон, на полпути перехватывающий дыхание Сонхва, и выгибается дугой, медленно потираясь о него.              Рука Сонхва, подрагивая, находит его лихорадочно сжатое запястье.              — Мы не можем… не здесь…              Юнхо тяжело дышит, его пульс колотится под пальцами Сонхва.              — К тебе? Отвези меня…              Сев на кровати, Сонхва тянется к тумбочке, нащупывая выключатель. В лимонно-желтом сиянии лампы Юнхо кажется потерянным для этого мира, на щеках его горит румянец, а глаза чуть прикрыты. Сонхва усмехается и берет его лицо в свои руки.              — Не сейчас, — ласково произносит он, и Юнхо хнычет. — Ш-ш, твоя тетя, наверное, готовит ужин.              С еще одним слабым стоном Юнхо сдается. Обхватив запястья Сонхва руками, он наклоняется и прижимается своим лбом к его.              — Да, — шепчет он. — Хорошо. Прости, я… я знаю, да.              Сонхва смеется, низко и тихо.              — Еще будет время, любовь моя, — говорит он, потому что уверен, что оно будет. — Все время в мире.                            __              XXII. Где заканчиваюсь я и начинаешься ты.              (Установочный кадр: спальня на рассвете, неназванный день неназванного года. Зима. Средний общий план: в постели два человека, в воздухе неподвижность.)              Ключицы Сонхва влажные от зимнего пота, под подбородком раздувается жар. Корни его волос кажутся сырыми, а щека липнет к наволочке подушки. В его затылок мягко дует воздух от обогревателя.              Низко простонав, он обвивается вокруг Юнхо, прижимаясь к его спине и утыкаясь носом ему в шею. Юнхо дышит глубоко, еще не до конца очнувшись ото сна.              — Проснись, — упрашивает его Сонхва, мягко дуя на ухо, — Юнхо. Проснись, Юнхо.              Тот лениво шевелится. Ему круглый год жарко, но он будто совсем не потеет. Сонхва обнимает его рукой за талию, прикасаясь раскрытыми губами к местечку за ухом, из-за чего Юнхо начинает ерзать.              — Ну хватит… — бормочет он, но рука его тянется назад, нащупывая ладонь Сонхва и переплетая их пальцы. — Еще рано.              Уже нет. Внутренние часы Сонхва подсказывают, что сейчас около восьми утра. Его рука движется от талии Юнхо к колену, ныряя между его ног, и Юнхо тихо стонет.              — Что-то ищешь?              Приподнявшись, Сонхва переворачивает его на спину, обхватывая его бедра. Юнхо сонно смотрит на него снизу вверх, одну сторону его лица заливают солнечные лучи.              — Доброе утро, — мягко произносит он.              — Доброе.              Юнхо закладывает прядку от челки Сонхва за ухо. Его волосы теперь отрастают ничем не сдерживаемые. Порой Юнхо стягивает их в дурацкий хвостик. Он делает это и сейчас, обхватывая их своей широкой ладонью и притягивая Сонхва к себе, чтобы хорошенько поцеловать.              Язык Сонхва забирается в рот Юнхо, затем он чуть отстраняется, начиная спускаться, покусывая нежную кожу под челюстью Юнхо. Руки Юнхо скользят вниз по его бокам, пальцы вжимаются в тело в случайных местах, почти вызывая щекотку, пока он не укладывает их Сонхва на ягодицы. Тот мягко протяжно хмыкает и льнет вперед. Юнхо уже наполовину твердый, почти готов. Сонхва запускает руку между ними, нежно его сжимая.              — Я… Как ты…? — спрашивает Юнхо, и его скрипучий ото сна голос мягко осыпается на лоб Сонхва.              — Позволь мне, — заверяет его Сонхва, и Юнхо откидывается на спину, глубоко вздыхая, когда тот опускается еще ниже и обхватывает его губами.              Сонхва позволяет зубам коснуться нежной кожи, затем надавливает большим пальцем на головку, облизывая вдоль основания. Переводя дыхание, он поднимает глаза на Юнхо, залитого солнечным светом и раскрасневшегося до самой шеи, которая прячется под свитером, прижимающего ладонь к глазам, лихорадочно и сбивчиво дыша.              Сонхва уже тянется к прикроватной тумбочке, когда тот произносит «Хочу тебя», почти как послесловие. Сонхва подползает, чтобы еще раз его поцеловать, а затем ложится рядом.              Он чувствует руку Юнхо сначала на своих лопатках, затем спускающуюся ниже, чтобы забраться под его свитер. Сонхва снова глубоко вздыхает, когда Юнхо прижимает его к кровати, оставляя поцелуи на впадинке поясницы и укладывая обе ладони ему на талию.              Он растягивает Сонхва не спеша и тихо посмеивается, когда тот начинает тереться о простыни, вгрызаясь зубами в наволочку. Юнхо становится куда менее нежным после того, как наконец входит. Его тяжесть придавливает Сонхва к постели, а теплое дыхание обдает тому шею — цепочка тихих Сонхва, Сонхва, прошу, Сонхва кружит над его ухом, будто это Юнхо тот, кого терзают на холодных простынях.              Сонхва тихо стонет. Его рука находит руку Юнхо, крепко сплетая их пальцы.              — Я здесь, малыш, — шепчет ему Сонхва, и тот беспомощно стонет в ответ. — Я рядом.              Юнхо кончает, вновь и вновь повторяя, что любит его, — не прекращая, даже когда волна наслаждения начинает отступать. Уткнувшись лбом в простыни, Сонхва отвечает тем же.                            __              XXIII. Путь к благоговению.              (Установочный кадр: гостиная Сонхва, поздний вечер. Экстремальный крупный план: рука (Сонхва) пробегается по открытому чехлу с кистями для макияжа. Переход на ту же руку, откидывающую волосы Юнхо с его лба. Освещение: большая напольная лампа сбоку от дивана.)              Сонхва усаживает Юнхо на пол так, чтобы его голова откинулась Сонхва на колени. С портрета на стене семья Сонхва наблюдает за происходящим, пока тот берет длинную косую кисть (свежевымытую, все еще влажную у корней) и проводит контурную линию на переносице Юнхо.              Глаза Юнхо закрыты, а дышит он так медленно, что его можно было бы спутать с очередным телом на столе Сонхва. Тот нежно прикасается к его шее, там, где о кожу гулко и уверенно бьется пульс. Юнхо выдыхает через нос, и Сонхва переходит к его векам.              — Затем я вставляю колпачки для глаз, — его голос сам собой понижается. — Глаза заваливаются. Все тело просто расслабляется. Так что нам приходится это делать, — он похлопывает подушечкой пальца по одному веку Юнхо, затем по другому, — чтобы они выглядели круглее.              Юнхо сохраняет молчание, все еще прикидываясь мертвым. Улыбнувшись, Сонхва продолжает.              — Иногда я накладываю папиросную бумагу с клеем, чтобы воссоздать кожу, — костяшки его пальцев поглаживают щеку Юнхо. — Если тело слишком сильно разложилось, я вылепливаю черты лица из воска. А иногда — я ничего сделать уже не могу.              Любопытство Юнхо все-таки берет над ним верх.              — Насколько бывает плохо?              Сонхва задумчиво хмыкает, вытаскивая более крупную кисть и баночку с абрикосовым пигментом. Мягко погрузив в него кисть, он сбивает лишнее и наносит немного цвета на щеки Юнхо, заставляя того хихикать. Сонхва снова улыбается.              — Я видел, как кожа сползает прямо с костей, — признается он. Персиковый отлично смотрится на жемчужно-белой коже Юнхо. Сонхва наклоняется и прижимается губами к его лбу. — У людей, которых долго не находили. Такое случается.              — И что ты делаешь с ними? — спрашивает Юнхо. Его глаза по-прежнему закрыты, но он чуть приоткрывает их, чтобы взглянуть вверх.              Сонхва берет в руки помаду с воском, но, получше рассмотрев, убирает ее в сторону и берет обыкновенную. Он делает мысленную заметку отделить свою косметику от рабочей.              — Их кремируют, что же еще.              Юнхо усиленно морщит губы, когда Сонхва начинает наносить помаду, потом хихикает, пытаясь удержать строгое выражение лица. Сонхва отчитывает его, и Юнхо снова начинает смеяться, открывая глаза и широко улыбаясь, закусив нижнюю губу.              Сонхва цокает языком.              — Ты просто невыносим, мне придется перекрашивать губы…              Юнхо подхватывается со своего места, и Сонхва удивленно попискивает, когда тот устраивается на его коленях. Вытащив помаду из рук Сонхва, другой рукой Юнхо обхватывает его подбородок.              — А теперь замри, — произносит он, сосредоточенно сводя брови и начиная осторожно наносить на губы Сонхва тот же каштановый оттенок, что нанесен на его собственные.              Сонхва наблюдает за ним, слегка распахнув рот; любовь сжимает его легкие будто болезнь. Он снова думает о смерти, о том, что прямо здесь мог бы сделаться всего лишь наполовину накрашенным лицом в руках Юнхо. Юнхо заканчивает и просит Сонхва причмокнуть губами, демонстрируя это на своем примере. Тот подчиняется.              Убрав помаду в сторону, Юнхо укладывает обе ладони на шею Сонхва и, пробормотав мы сочетаемся, прижимается к его губам поцелуем.                            __              XXIV. Последний на поле боя.              (Установочный кадр: деревенское кладбище, часто упоминаемое выше. Крупный план: Юнхо с серебряными волосами и хорошо заметными морщинами. Ему пока не нужна трость. Сонхва рядом с ним опирается на свою. Переход к общему плану: Сонхва и Юнхо стоят спиной к камере, между ними видно табличку на колумбарии с именем тети Юнхо.)              Юнхо по-прежнему пахнет благовониями. Теперь этот запах пропитал всю его одежду.              Сонхва подходит ближе к нему, стоящему под голым деревом муската. Здесь их много вокруг, выстроившихся по обе стороны стен колумбариев. Похлопав Юнхо по руке, Сонхва отходит побродить между аллеями.              Он идет до тех пор, пока не видит фамилию своей семьи. Здесь они все вместе. Его отец покоится на ряд ниже по левую сторону.              Сонхва осторожно приседает, оставляя трость лежать на земле, и, встав на колени, складывает руки для молитвы. Он слышит шаги позади, затем Юнхо наклоняется над ним, чтобы поставить цветы в подставки рядом с каждой из табличек с именами родных Сонхва. Тот поднимается на ноги, пока Юнхо тоже молится.              Закончив, он поворачивается к Сонхва и цокает языком, начиная сбивать пыль с его ханбока. Сонхва благодарит его, и они продолжают стоять еще некоторое время.              — Который час? — наконец спрашивает Сонхва.              Юнхо смотрит на часы. Его волосы сияют в солнечных лучах.              — Почти время обеда. Хочешь уйти?              Сонхва не отвечает, едва слыша его. На табличке его брата виднеется темное пятно, закрывающее половину имени. Сонхва мочит большой палец и протягивает потрясывающуюся руку, чтобы его вытереть.              — Хюсон, — бормочет он себе под нос безо всякой причины. Затем снова повторяет: — Хюсон-хен.              Его выдергивает из ступора, только когда Юнхо прикасается к его руке; его голос мягкий, почти нарочито мягкий.              — Милый, — произносит он, потягивая Сонхва за рукав, легко, но настойчиво. — Нам пора идти.              Над верхушками деревьев поднимается дым. Кто-то горит в прилегающем к кладбищу крематории. Руки Сонхва начинают подрагивать, и он сжимает их в кулаки. Кто-то горит. Кто-то уже сгорел. Юнхо рядом с ним пахнет благовониями — запах Сонхва и всей его жизни, и так будет до конца его дней.              Или дней Юнхо. Кто бы ни ушел первым.              Пальцы Юнхо осторожно касаются сухожилий на постаревшей руке Сонхва, а затем обхватывают его сжатый кулак. Сонхва переводит дыхание. Хватка его постепенно расслабляется.