Апокалипсис наступит завтра

Ночь выдалась беспокойной. Грей долго не мог уснуть из-за потока мыслей, которые никак не хотели затухать. Он прошёлся по комнате, зашёл на кухню, выпил чаю и подышал свежим воздухом из приоткрытого окна, но сон не шёл. Достав из коробки письма, он принялся их листать от скуки. Большинство из них Грей читал по несколько раз, зная уже многие наизусть. Ему нравилось наблюдать за тем, как люди передают друг другу сокровенные мысли через бумагу. Это было когда-то личным, возможно, даже тайным. Грей старательно повторял слова и буквы. Ему хотелось научиться намного большему, чем он умел сейчас. Образование играло в реалиях очень большое значение, но в большинстве своём было скудным и плохим. В книгах оставались лишь очерки, написанные святыми и для Спасителя. Никакой художественной литературы на полках не лежало. Грей пытался сочинить что-то своё. Просил у Беркута вести историческую книгу, но ему вежливо отказывали, и все понимали, почему. Они считали его глупее себя. Грей сложил вещи обратно в ящик и закрыл плотнее, задвинув под кровать. За окном была темнота. Ни кустов, ни елей видно не было. Снег таял на подоконнике. За дверью, в коридоре, стучали сапоги и звенела цепь, свисающая с потолка. Все пытались выспаться после долгого и тяжёлого дня, никто не мог бродить в ночи. Грей встал с постели на ватных ногах, набросил на плечи куртку и вышел. Входная дверь была распахнута, впуская ледяной ветер внутрь. Напрягая свои сонные глаза, он влез в сапоги и спустился на крыльцо. В небе, среди черноты, сияла алая полоса, разделяя звёзды на пополам. Она появилась из ниоткуда и пропадала в никуда. Про неё ходило много догадок. Ульф считал, что это последствие аварии, Альбинос же был уверен, что так выглядит новое северное сияние. Перед лесом стоял Деррил без куртки и глядел в небо, запрокинув голову. Снежинки, что падали на его рубашку и волосы, никак не мешали наслаждаться зрелищем. Предвещало ли оно беду или такова была красота изменённой природы? Кто создал его, этот луч страха и неизвестности? Грей осторожно коснулся плеча Деррила, боясь напугать своим внезапным тихим появлением. Но Деррил не дёрнулся. Продолжал стоять, как намертво примерзший к земле, и смотреть вверх. Свет отражался у него в глазах. Он был молчалив, как столетняя икона со стены. - Красиво, - шепнул Грей, прислонившись к Деррилу теснее, - не так ли? Луч сиял и сиял. Грей быстро промерз, стал бледным и холодным, а Деррил пылал жаром. Ощущения рядом с ним были похожи на долгую прогулку по полю и семейные посиделки у костра. У Грея в груди билось живое сердце, то и дело требующее заболеть в неподходящий момент от скопившихся чувств. Грей поджал белые губы и всмотрелся в лицо Деррила, которое не выражало ничего. - С тобой всё хорошо? Здесь холодает, может, вернёмся в дом? Деррил молчал. Его глаза были широко распахнуты, что ему было не свойственно, а зрачки застыли в одном положении. Грей дёрнул его за рукав, но это не помогло и юноша впал в отчаяние. - Ну же, - взмолил он, - скажи что-нибудь. Его словно загипнотизировала неведомая сила и держала стальными цепями рядом с собой. Деррил не мог позвать на помощь, даже если искренне того желал. В миг он казался таким беспомощным. Кожа вокруг глаз стала почти чёрной, цвета запёкшейся крови, но он отмахивался от любых вопросов, а Грей крутился рядом, как преданный пёс, потому что ему было куда важнее помочь ему, чем обезопасить себя. Это чувство, как из писем. Юношеская отвага и юный героизм, о котором никто не просил. Молодые умирают рано, потому что не познали опыта, а выживают лишь трусы, сидящие на высокой горе, где их нельзя достать. Но Грей молод, и ему страшно потерять драгоценное время и Деррила, который предпочёл отдалиться и смолчать. Алый луч забрал его себе. Грей не мог тягаться с силами природы, но ещё меньше получалось соперничать с самим собой. Выдернув Деррила из горки налетевшего снега, он закрыл его глаза своей ладонью и повернул в сторону дома. Из окон на них никто не глядел. Стояла темнота и мороз, и двое решили, что этот момент идеален как никогда. Грей надеялся, что поможет. Что если Деррил не будет видеть луч, то проснётся. У него получилось, когда алое зарево исчезло за горизонтом. Деррил чуть пошевелил губами, сощурился и непонимающе спросил. - Что случилось? Ноги подкосило так, словно болезнь вернулась с новой силой. Мороз ощутился ярче, и Грей с испугом вцепился в плечи напротив, с опаской поглядывая назад. Что это было? Каким эффектом обладает природное явление и почему именно он? Деррил держал его на ногах, как мог, качал головой и не мог понять, как очутился на улице. Перед сном он недолго беседовал с Альбиносом, обсуждая найденный на западе автомат, а после лёг в свою постель. - Грей, скажи мне, что такое? - Нет. Лучше ты скажи мне, - слова его надламывались, как сучки, и сам он весь дрожал. - Что с тобой? Чем я могу тебе помочь? - Со мной всё хорошо. Я немного простыл и устал, но завтра всё будет как прежде. - Не будет. Это ложь во благо, я благодарен, что вы хотите как лучше, но не сейчас. Как прежде ничего не будет. Не корми людей ложными надеждами, иначе тебе самому придётся питаться их болью. Враньё - это грех, а твоё - это моральная смерть и если тебе меня чуточку жаль, то прекрати эти мучения. Грей был готов упасть. Был готов пасть к ногам, как припадал к святыне, и просить, пока в глазах не станет темно, а в желудке пусто. Он бы просидел там недели, а может, и все месяцы, потому что терпеливый. Желание знать правду в нём посеяла мать, когда рассказала, что всё фальшь и верить нельзя даже себе, но Грей не такой. У него мягкое сердце и нежная душа. Когда к нему тянут руки, он не может отвернуться. - Поговори со мной, прошу. У него много воспоминаний из детства. Однажды он украл кусок булки из столовой, чтобы отдать её наказанной девочке. Его долго ругали, били плетью пятьдесят раз. В другой раз он поделился своими ботинками, а сам весь день проходил в грязных и рваных. Будучи старше, Грей стал менее проворным, но больше проводил времени в лазарете: он пересказывал больным сказки, рассказывал о месте, которое приготовил Спаситель для каждого из них. Он был плохим врачом, но интересным собеседником. Его любили дети. А потом всё пропало, и Грей стал ненужным. Он был везде лишним, куда бы ни пошёл. - Есть вещи, - промычал Деррил, явно надеясь скорее закончить разговор, - о которых я не могу тебе рассказать. - Я никому не скажу. Клянусь. - Ты будешь расстроен. - Не более, чем ты расстраиваешь меня сейчас. Грей скользнул ладонью вниз, нащупал руку Деррила и сжал. Никакая куртка уже от холода не спасала, а только создавала иллюзию, как и спокойствие на лицах, за которым пряталось нечто иное. У истинных эмоций было куда больше чести, чем у лживых. Грей отчаянно пытался доказать свою правоту, свою искренность и желание поддержать в трудную для всех минуту, но, как и много лет назад, он всё ещё оставался непонятым своим окружением. Деррил отворачивал лицо. То ли со стыда, то ли от переполняющего раздражения, которое взялось из ниоткуда, как морские чудовища выходят из глубин моря. Что-то терзало его. Он не понимал, почему чувствует тревогу и злость. Грей не понимал тоже. Когда тишина стала давить и не захотела прекращаться, он прервал её сам, не проронив ни слова. В тишине Грей был самым громким. Его слабые после болезни руки и сухие, бледные губы сказали всё за него. Он коснулся пылающей щеки Деррила, которая горела слишком неестественно, повернул лицом к себе и сделал два шага вперёд. Они оказались близко. Намного ближе, чем в день, когда впервые увиделись в церковном лазарете, теснее, чем когда спали в одной темнице. Грей бы продал душу ради такого. Руками он сжал плечо Деррила, а губами коснулся щеки и почти расплакался, потому что не мог себя остановить, так же, как и понять. Но ему нравилось быть лёгким и безрассудным, словно ему не двадцать три, а тринадцать. В какой-то момент он ощутил влагу на лице и уже подумал, что его одолело внутреннее “я”. Но плакал не Грей. Плакал Деррил. - Со мной что-то не то. Я не могу сказать что, но оно пожирает меня изнутри каждый день. Я не могу пить и есть, не могу спать и просыпаться, потому что оно делает это со мной вместе. Я чудовище. - Не правда. - Правда, - буркнул Деррил, отталкивая юношу от себя, - ещё какое. Такое же, как и они. Я чудовище. Эти твари пришли за мной, потому что я был неосторожен. Сначала я убивал их, теперь они убивают меня. - Перестань. Это просто ересь. Деррил стиснул зубы и задрал левый рукав. Чёрные ветви ползли выше, уходили в бок и снова встречались. Место укуса было похоже на вырванный кусок плоти. Взгляд, который Грей смотрел на это, нельзя было передать словами. - По твоему это всё ещё ересь? - Если бы ты хотел убивать, то убил бы прямо сейчас. Давай, - настойчиво прикрикнул Грей, поднося запястье к губам Деррила, - кусай. Заражённые, как акулы, жаждут крови. Ни один из них не устоит перед такой возможностью. - Я не могу, - заскулил он, - потому что я трус. - Ты не трус. Ты самый храбрый человек, которого я видел. Убрав руку поглубже в карман куртки, Грей зашагал в дом, оставив после себя лишь несколько вопросов, которые было сложно задать вживую. У Деррила щемило в груди от мысли. - Что ты хотел сделать? - Ничего, - с лёгкостью покачал Грей головой. Они умолкли, как птицы над головой. Говорить было не о чем, одна глупость. Юношеская дурь в башке была бельмом на глазу, мешала видеть реальность такой, какая она есть. Но Деррил хотел ответить. Хотел благодарить и просить прощения, но не мог, потому что у монстров нет сердца, и дни его сочтены. Если доживёт до конца войны, то это будет большая удача. В дом вернулась прежняя тишина. Крысы бегали за стенами, шуршали и грызли всё, что попадалось на пути, и не брезговали даже отравой. Уже сухие маленькие трупики выкидывали подальше от порога. В лесу мёртвую плоть поедали лисы и выклёвывали птицы. Юстису никак не мешал посторонний шум, потому что в большинстве своём это помогало заглушить противные мерзкие голоса внутри. Больше никаких призраков за окном не стояло, теперь они все были в голове. Закрывая глаза поздней ночью, ему мерещились копья и развешанные простыни с прожёнными дырами. Он просил снотворное каждый раз, когда чья-то тень надвигалась в его сторону. Но он уже давно не спал. Никак не получалось избавиться от тревоги. На часах всего шесть, а на улице светало. Ульф собрал срочное собрание, на которое пустили только Беркута, Габриеля и Юстиса. Всем остальным было сказано продолжать домашние дела: смотреть за территорией, штопать вещи, убираться и не путаться под ногами. В комнате Беркута, за круглым столом, начались настоящие дебаты. Ульф положил в середину кусок нашивки, который нашёл днём ранее в лесу, и ждал объяснений. Габриель переглянулся с Юстисом. - Откуда это у вас? - Думаю, тебе знать лучше. - Я не понимаю, - встревоженно заговорил врач. - Это не моё. - Не твоё, но ты лучше всех нас знаешь чьё. - Не знаю, - протестовал он, - “три - сорок семь” мертвы. Беркут расстрелял их всех. Почему бы вам не спросить у него? Юстис прислушался к совету, но по одному движению Беркута было понятно, что сказать ему нечего. Он не видел группу с тех пор, как поезд сошёл с рельс и всё охватило пламя, даже его самого. Нашивка была таким же чудом, как если бы МАЛУМ внезапно решили выйти из игры. Но кто бы не жил в палатке, он следит за ними. Однако, Беркут подвинул находку к себе ближе и покрутил, словно дорогой антиквариат и издал смешок. - Я так давно не видел её. - Чья она? - спросил Ульф. В голосе Беркута что-то дрогнуло, и он положил нашивку обратно на стол. МАЛУМ. “Три - сорок семь”. Лаборатория, эксперименты, экспедиция. Он видел себя - молодым и здоровым - как наяву. В двадцать семь его списали со счетов, через несколько месяцев подготовок он очутился на поезде. Окружающий его коллектив был страшен до ужаса. Все они были подопытными крысами в руках учёных, но их не волновало, что с ними делали раньше. Теперь они были готовы положить жизнь на служение МАЛУМ. Беркут ждал, когда его план по свержению диктатуры будет рассекречен, но всё пошло не по плану, когда по радио передали, что в группу входит новый участник. Габриель всё испортил. Он ничего не знал, никому ничего не обещал, вырос среди высших слоёв и был слепым идиотом, но Беркуту это нравилось, пока и он не стал опасен. Выбрав день и вооружившись, Беркут смотрел в глаза своим одногруппникам, простреливая их по очереди. Ему не было жалко тех, кто мог задушить его ночью, тех, кто убьёт брата ради похвалы. Из всех сопротивление не оказал только Лев, принимая смерть как данность. Он улыбнулся, встал под дуло сам и сказал: “спускай курок”. И Беркут спустил. Он не жалел о том, что сделал. Если бы его спросили, хочет ли он вернуться обратно и всё исправить, то он бы ответил нет. Он бы убил снова. - Ну так что? - требовал ответа Ульф. - Кто это? - Да? Совет проследил за стеклянным взглядом Беркута. Мужчина уставился на стену, и все вздохнули. Снова приступы. Он видел тень получеловека, полутвари, которая ползла к нему и шептала что-то на своём выдуманном языке. Она хотела поговорить. Беркут прислушивался к теням, когда они говорили внятные вещи, которые можно было понять. Тень предупреждала, тень предостерегала от бед. Она глядела на стол с длинным высунутым языком и издавала звуки, похожие на треск костра. Пожар. Поезд сошёл с рельс и вспыхнул, как спичка, а после разорвался на две части. Беркута ранил осколок в бок. Дальше был дым и пепел, падающий на снег. - Я убил не всех. - Что? - Не всех, - повторил Беркут. Тень улыбнулась. - В тот день я убил не всех. - Кого ты оставил? - Я не знаю. Но этот кто-то явно теперь ищет возможность до меня добраться. Совет пришлось закончить досрочно. Вопросов стало больше, и никакого смысла ломать голову дальше не было. Перенеся разгадку тайн на другой день, Юстис направился к Деррилу. Прошло меньше недели с тех пор, как они вернулись с запада. Между ними больше не было разговоров. Юстиса настораживала пустота, внезапно образовавшаяся между ними, и то, что теперь каждый несёт ответственность за себя. Деррил сильно вырос. Возмужал, стал активнее, резче и не боялся трудностей. Он стал всё больше походить на своего отца. Деррил любил пропадать на улице. Его постоянно тянуло наружу, в самую глубь леса или на порог дома, но только бы не под крышей. Наверняка он искал уединения и устал от постоянных компаний. С детства он ненавидел шум. Пока другие дети гоняли мячик по платформе, Деррил сидел в укромном месте, чтобы его никто не трогал. Сейчас же он обосновался на кухне. Вид у него был больной, но сосредоточенный. Радио, которое сломал Хорхе, вновь вернулось в руки своего создателя. Деррил сидел за столом в окружении болтов и шестерёнок и активно что-то зарисовывал на вырванном из тетради куске бумаги. Он неплохо рисовал. Помимо математических вычислений, его учили записывать свои модели правильно - с расчётами, с заметками и ремарками. - Что делаешь? - спросил Юстис, стараясь не отвлекать от работы слишком сильно. - Мне нужно его починить, - с абсолютной незаинтересованностью ответил Деррил. - Беркут хочет попробовать связаться с МАЛУМ. - По-твоему это хорошая идея? - Мы не пойдём на контакт. Всего лишь послушаем о чём они говорят. Свечение, - шепнул он, теряя уверенность, - имеет очень странное влияние. Когда я вижу его, то чувствую зов. - Зов? - Чей-то голос, хотя скорее всего это просто волны имитирующие речь. Я отключаюсь, когда вижу его. Волны на меня практически не действуют, но само свечение очень яркое и…оно как будто гипнотизирует меня. Я видел его этой ночью, но пришёл в себя только потому что Грей закрыл мне глаза. Свет источает тепло. Едва заметный пар, дым, температура, которая способна растопить снега всего севера, но слишком слабая, чтобы дойти до людей. И треск, раздавшийся от неё, никто не слышит. Свечение видно из сотни мест, на него смотрят, вероятно, тысячи глаз. Оно похоже на зажжённый фонарь, к которому слетаются мотыльки, чтобы ориентироваться в пространстве, но сгорают, подлетев слишком близко, по своей глупости приняв за фонарь открытый огонь. Деррил слышал треск луча во сне, и ему казалось, что оно зовёт его. Было плевать на холод, на неудобства и прочие минусы, от которых в ясном сознании, он бы давно сошёл с ума. Он шёл вперёд, надеясь коснуться света рукой, достать до незнакомца, который ласково пел свою песню, похожую на лирику про героя, победившего в бою. Но никакого доброго незнакомца на том конце не было, только холод и тьма. И Грей, весь трясущийся и умоляющий о милости. - Иногда я не хочу, чтобы эта война кончалась, - признался Деррил, завинчивая последний болт. - Я боюсь того, что будет дальше. - А кто не боится? - Я совсем ослаб. Наговорил тебе глупостей, там, на западе. Прости меня. Если бы я мог вернуться на полгода назад, то я бы всё равно пошёл за тобой. - Я не держу зла, - отмахнулся Юстис, - но хочу, чтобы ты постарался. Найди в себе силы на последний рывок. Ты совсем плох. Мне больно смотреть, как ты затухаешь. Тебе нужна своя спичка, которая разожжёт огонь вновь. И она у тебя есть. Юстис наблюдал издалека, стараясь не вмешиваться в жизнь друга слишком сильно, потому что взрослый мальчик сам со всем разберётся, но ему не хватало уверенности. Его пугал страх неизвестности и пустота. Он прогонял её, как наваждение, но она никуда не хотела уходить. Страх был с ним с тех пор, как мать вывели из метро за руки. Деррил видел её, стоя в толпе, но она даже не посмотрела на сына, просто ушла, как уходят все. - Деррил, - минуту погодя, Юстис отодвинул радио подальше и склонился вперёд, говоря так тихо, что расслышать его мог один человек, - ты мой самый близкий друг, мой брат. Ты - часть моей семьи, и чтобы не случилось завтра или через неделю, я хочу чтобы так было всегда. Я люблю тебя.