Апокалипсис наступит завтра

Ульф гонял брата с кухни, чтобы тот в очередной раз не перевернул на себя казан или, того хуже, поджог штору, пока игрался со спичками. Взяв в одну руку карту, а в другую младшего за шкирку, он вышел на улицу, где собрались все, кроме Габриеля и Беркута. Погода была тёплой, сверкало солнце. Перед домом вынесли найденный на чердаке стол и стулья. Жан попивал горячий чай в стороне, пока среди деревьев копошились Альбинос и Деррил, подначивая Грея пойти к ним. Ему стало чуть лучше, и, дав Габриелю слово, что он будет осторожен, Альбинос поспешно пригласил на общий сбор, но интереса к нему не питал никакого. Он знал всё, что скажет Ульф. Слово в слово. Деррил также не счёл его интересным, поскольку слабо понимал, о чём будет идти речь, и доверился Юстису, который встал с рассветом, и Жану, который не ложился. - На повестке дня, - начал Ульф, - у нас вопрос, касающийся открытых врагов. МАЛУМ зачистили запад до последнего жителя, значит, мы не можем быть убеждены в том, что завтра они не придут сюда. На карте, которую я успел унести из штаба, отчётливо видно, что основались МАЛУМ на севере и далеко не ушли. На совещании Беркут огласил самые опасные зоны, в которые мы не должны соваться. Ими стали: юг, граница с югом, штаб, церковь, метро, больница, близлежащая к больнице деревня, железная дорога. - И где мы будем жить? - поднял руку Жан, задавая свой вопрос, будучи чуть сонным от долгой ночи размышлений. - Здесь? Построим новую базу и? Ульф серьёзно на него посмотрел и оглянулся за плечо. В тихом лесу раздавались крики и смех. Словно малые дети, Альбинос и Грей закидывали Деррила снегом. Без перчаток, в одних лёгких куртках, которые давным-давно нужно заштопать. Прятались за деревья и показывали языки. Баловались, словно ничего не происходит. Нет никакой угрозы, нависшей над ними, нет никакой смертельной опасности и боли. Мир, в котором им дозволено провести беззаботное детство. Ради этого стоит жить. Им чуть больше двадцати, в душе они всё так же невинны. Ульф подошёл ближе к столу и все наклонились вперёд, словно получая военную тайну. - Для вас не секрет, что наши возможности ниже среднего, - шёпотом начал он, старая преподнести мягко. - Мы с Беркутом провели много времени в раздумьях. Это конец войны. - И когда мы выйдем с белым флагом, признавая поражение? - поинтересовался Юстис. - Беркут сказал не сдаваться. Не высовываться и не лезть на рожон, а не складывать оружие. - Как будто оно у нас есть, - парировал Жан, помешивая сахар в кружке. Ситуация была патовой. Наступила минута тяжёлого, как свинец, молчания. В доме есть еда и горячая вода, до тех пор, пока бойлер работает от запасного генератора, но надолго ли его хватит? Если МАЛУМ забирает себе всё больше и больше территорий, то в скором времени весь север преклонит колени перед ним, и тогда у каждого верного подчинённого будет номер на куртке. Свой Габриель хранит до сих пор. Лелеет воспоминания о “три - сорок семь”, но никто не разделяет его страданий. Они видали вещи и похуже. Как за одну ночь из инфантильных молодых юношей они выросли во взрослых матёрых мужчин, у которых есть цели, но нет к ним подвижек. Какое гадство. Без оружия не может быть защиты. Каждый, сидящий за столом, знал, что безопасность строится из нескольких звеньев, и ключевое они потеряли, убегая из штаба. Всё осталось предателям. Шаткий дом на севере мог служить ночлегом, но базой - никогда. Когда МАЛУМ двинуться дальше, то они обязательно заглянут в гости. Беркут был человеком мало, но образованным. Среди подопытных он выделялся высокой выдержкой к электрическому току. Его тягу к знаниям высоко оценивали профессора. Он не жил в достатке и никогда не начинал, но Юстис всё никак не мог понять, откуда тот берёт идеи. План сдаться самый логичный, но и самый безрассудный. Восемь человек, живущих в доме, становились лёгкой добычей. По словам Габриеля, Беркут дорожит семьёй и теми, с кем шёл рука об руку. Благополучие близких для него выше собственного. Он разобьётся насмерть, чтобы Ульф и Альбинос оставались в полном порядке. Юстис не смог смириться с мыслью. Встав из-за стола, он зашёл в дом и постучался в одну из спален. Не дождавшись ответа, он толкнул дверь, и его окутал сигаретный густой дым. В полной пустоте Беркут беседовал сам с собой, временами смахивая пепел в грязную банку. Он сменил своё чёрное одеяние на тёплую рубашку и простые брюки. Юстис с лёгкостью мог рассмотреть его внимательнее. У Беркута были широкие плечи, крепкие руки, узкая талия и такие же бёдра. Кожа его чуть загорелая, но с тех пор, как штаб пришёл в упадок и он пережил серьёзную травму, он стал заметно бледнее. Габриель, единственный, кто видел его лицо, обмолвился, что под глазами у него чернеют синяки от усталости. Галлюцинации сводили с ума. Никакие таблетки не помогали, как и мысли о чём-то отстранённом. Юстис не церемонился. Это не штаб, и отныне они равны в своём статусе, пусть Беркут и считался лучшим из них, его время подходило к концу. Сев на стул рядом с постелью, Юстис всмотрелся в тусклый огонёк на кончике сигареты. Никотин уже не казался ему таким отвратительным. - Ульф передал нам твой план. - Мне казалось, что мы обсудили всё ещё вчера, - спокойным ровным тоном ответил Беркут, бросая окурок на дно банки. - Я не хочу оспорить твоё решение. Я хочу предложить свою помощь. Снежок, брошенный Альбиносом, попал прямо в окно и стёк каплями вниз. Беркут даже не дёрнулся. В последнее время он казался особенно спокойным, несмотря на происходящее. - Ты воин, Юстис, но войны больше не будет. Защищай свою семью потом и кровью. Об остальном позаботятся другие. - МАЛУМ всё ещё терроризируют нас. Они убили мою мать и моего друга, как я могу опустить руки? Скажи, что такого случилось за одну ночь, что ты уверовал в свою слабость? - Я видел победу, - заворожённо Беркут взглянул на потолок, - видел голубое небо, рисунки на стенах. О МАЛУМ никто не упоминает больше. Я видел тебя. Такого взрослого, с сединой. Я видел вас всех. - А себя? Беркут улыбнулся и потянулся к карману куртки, вынув оттуда таблетки. - Я видел свою сестру Шайлу. Она была тенью на стене. Грей обмолвился, что у тебя тоже был брат. - Он умер, - утвердительно качнул головой Юстис, прежде чем протянуть руку и выпросить одну таблетку для себя. Голова болела неимоверно. На улице воцарилась тишина. Молодые юноши удалились глубоко в лес. Обессиленные от игр, они просто скитались, рассматривая близлежащие территории. Под ногами хрустели ветки, над головой кружили птицы. Звуки природы наполняли уши. Альбинос шагал впереди. Его тянуло посмотреть, что находится за пределами дома, от которого нельзя ступить и шагу. Да, с установками старшего брата он спорить не думал, но в нём бурлила кровь, которая требовала двигаться вперёд. В штабе на нём лежала ответственность за безопасность. Привыкший с детства к важным ролям, он не мог усидеть на месте. Грей же, наоборот, отдыхал. Работа в лазарете его выматывала и истощала. Ужас, который он не видел в стенах церкви, явился к нему в штабе. Лежащие головы, оторванные конечности, мольбы о прощение и раскаянье. За последнюю неделю он дважды просил Габриеля дать ему снотворное. Ворочаясь в постели по несколько часов, он видел лицо Лукаса. Перекошенное и злое. Слышал его шёпот на ухо. Смотрел, как кровь ручьём растекается по полу из пробитой головы. Альбинос сказал, что пуля прошла насквозь. Грея мутило от этой мысли. Его пугало чувство пустоты. По своей природе нервный, он искал подвох во всём. - Как ты себя чувствуешь? - спросил Деррил, когда Альбинос пропал из виду. - Я немного устал. - Мы можем вернуться. - Нет, - запротестовал Грей, натянув кукольную улыбку, - давай ещё пройдёмся. В ночи, когда все уходили спать, из одной спальни продолжала гореть свеча. Грей нашёл множество писем послевоенного времени в укромных уголках дома и читал до истощения. Часто покидать постель ему было запрещено, он еле передвигался, но организм требовал насытиться. В письма были вложены эмоции, коих раньше он не видел. Молодые женщины писали мужьям, а те с тоской отвечали и обещали вернуться в скором времени. Родители провожали детей в дальнюю дорогу. Юная девочка, чью комнату занимал Грей, писала своей сестре, просила привезти новую шляпу в подарок. От старых отсыревших листов бумаги веяло необъяснимым теплом. Грей много времени уделял чтению и пытался писать сам, повторяя почерк других. Некоторые слова казались ему странными и нелогичными. Ещё в церкви наставники заметили, что у мальчика явные проблемы с написанием. Ему всегда было тяжело писать и читать длинные текста, пусть он и знал все правила и умело пользовался речью. Мальчик учился медленнее сверстников. В письмах сохранились эмоции: чувство любви, радости, благодарности и ожидания. Душевное тепло, которое отдалённо Грею было знакомо. Временами он всё также вспоминал о матери. Ни фотографий, ни портрета её нигде не хранилось, но он знал, что его отражение в зеркале - это самое яркое напоминание о ней. Семья всё так же оставалась самой значимой частью жизни. Грей не переставал просить Спасителя о милости и благосклонности к близким. Он всё сильнее ударялся в веру, когда другие предпочитали решать свои проблемы собственными руками, готовя план спасения. Спаситель стал путеводной звездой только тогда, когда его имя больше не напоминало о Кастинском. Начался снег. Мелкие снежинки, похожие на перья, покрыли ветки деревьев. Деррил остановился. - Что-то не так? - спросил Грей и коснулся ладонью его щеки. - Ради всего святого, да у тебя жар! - Пустяки. Может, совсем немного. - Я тебя не узнаю, - погрустнел он. - Прошло каких-то жалких пару недель, но ты так изменился. Что тебя гложет? Скажи, я хочу знать как тебе помочь. - Мне нужно поспать. Грей убрал руку от его лица и повернулся к лесу. Поднялся ветер. Вороны попрятались. Альбинос показался из-за угла и быстрым шагом направился в сторону дома, призывая идти за собой. К тому времени все разошлись, попрятавшись в своих комнатах. Деррил направился к Габриелю, Грей вернулся в постель, и только один Альбинос остался на кухне. На столе лежала разложенная карта, спички, сигареты, грязные кружки из-под чая, пустые банки тушёнки. Дом стал выглядеть куда лучше. Грязные шторы пришлось стирать, как и скатерть, и полотенца. Пыль Альбинос вытирал лично под наблюдением брата. Сев на подоконник, он открыл окно. Начиналась метель. Мелкий снег попадал внутрь через щели в оконной раме. Горящие свечи затухали от дуновения ветра. Взяв со стола карту, он принялся рассматривать её. Большинство территорий отметили красными крестами - там побывали МАЛУМ и солдаты. На фоне всех бедствий свирепые волки казались безобидными щеночками, которых у Беркута даже получилось когда-то приручить. Быть может, оно всё и не так страшно, как говорили. Но зима всё суровее, а еды всё меньше. Юстис вошёл в кухню с пустым взглядом, взял грязную кружку и сунул под едва тёплую струю воды. Как бы Беркут с Ульфом ни пытались добиться наилучших условий, дом был давно непригоден для проживания и стар. Трубы шумели, пол скрипел, а на чердаке бегали крысы размером с кошку. Одна такая прогрызла диван насквозь. Возиться с этими тварями пришлось всем. От них прятали еду и одежду, которая нуждалась в ремонте. Жан взял на себя половину обязанностей по уходу за домом и личными вещами. Он стал активнее, чем его друзья. - Юстис? Альбинос прикрыл окно, когда ветер стал сильнее. Батареи и так не работали, а у половины виднелись явные признаки простуды. Он сам страдал от повышенного давления и кашля, который пришлось лечить чаем и таблетками, что удалось украсть из штаба, но и того было мало. - Я хотел поговорить с тобой, - завладев вниманием, Альбинос тяжело выдохнул, - насчёт шарфа. Юстис едва заметно дёрнулся. Это было похоже на мелкую дрожь от удара электрическим током, но его взгляд был всё таким же пустым. Поставив кружку на стол, он залил туда кипятка и стал ждать. - Что ты хочешь знать? - спросил Юстис устало. По нему было видно, что сил оставалось совсем немного. - Кому он принадлежал, что ты его хранишь по сей день? Он такой старый и ободранный. Почему ты не находишь в себе мужества от него избавиться? - Я думал, что он мне поможет, - признавался Юстис, опуская пакетик чая в воду, - но я опоздал. Слишком долго лелеял свою мечту найти покойного брата. Он мёртв. Никто не мог бы выжить в одиночку при таких обстоятельствах. Мне нужно было поверить всем тем, кто пытался донести до меня эту мысль, но слишком поздно. Порой, мы в упор не видим очевидных вещей. - Ты искал его. - Все десять лет. Каждый день, каждый выход на поверхность. Я искал его, живым или мёртвым. Я просто хотел увидеть его в последний раз. - А если бы он не захотел видеть тебя? - Я бы понял. Юстис бы всё понял. Десять лет - не миг, а срок. Годы, проведённые неизвестно где и неизвестно с кем, влияют на личность человека. И тем не менее, он впервые столкнулся с мыслью, что боится увидеть Яна другим - взрослым и, вполне вероятно, возненавидевшим жизнь. Юстис бы его понял, но принял вряд ли. В коридоре скрипнула дверь и шумно захлопнулась. Ульф стоял весь в снегу. С ботинок текла вода, а куртка была насквозь мокрой. Он был любителем испытывать судьбу на прочность. В годы, когда штаб только появлялся, под его руководством исследовались территории и заброшенные деревни на юге. Все открытия были присуждены Хорхе, как генералу, и о Ульфе знали только единицы. Имея с рождения крепкое здоровье, Ульф часто лез в самый эпицентр событий, но оставался незамеченным. В толпе никто не обращал внимания на невзрачног о мужчину, который сливался с группами людей, как хамелеон. Ни метель, ни дождь не были для него препятствием. Встав посреди кухни с серьёзным лицом, он оглядел сидящих. - Всё нормально? - поинтересовался Альбинос. - Что-то с домом? - В лесу я нашёл палатку. - Палатку? Предлагаешь туда перебраться жить? - Она стоит там не так давно, - утвердил Ульф. - Менее трёх суток. Рядом с ней котелок, а под ним сожжённая форма. - Форма? - Рабочая форма. Куртка, брюки, сапоги, нашивка. Ульф забрёл далеко в лес. Видимость была плохой из-за погоды, но палатку ещё не успело замести снегом. Внутри неё была только пустота, словно хозяин в спешке собрался и убежал. Котелок висел на прогнивших металлических столбиках, а под ним лежали оторванные лоскуты с дырами с кулак. Цвет формы напоминал одежду, в которой ходил Габриель до тех пор, пока его не заставили переодеться в светло-бежевое, как полагалось врачу штаба. Опустив руку в кучу сгоревшей одежды, Ульф нащупал нашивку. Подняв её на уровень глаз, он прочёл белую надпись на тёмно-синем фоне: “три - сорок семь”.