Апокалипсис наступит завтра

Вернуться домой в первую очередь значило выполнить свои обязательства. Не изведав ничего и не поймав особо опасного преступника, можно было даже не думать о дороге обратно. Габриель обещал не думать, но нагло врал в лицо самому себе, потому что ему хотелось обратно. Мать с отцом ждали отпрыска победителем, настоящим почетным малумовцем, а не своим сыном. Он не мог так их подвести. Чувство неловкости и ответственности сжимало его сердце, ведь их ожидания были окрашены в светлые, яркие тона, в то время как его собственные разочарования истощали этот образ, делая его призрачным. Он чувствовал, как груз неотвратимости усиливает его шаги, но в глубине души мечтал вернуться, полным сил, чтобы встретить родных лицом к лицу, почувствовать их гордость. Каждый метр вперед будто отводил его дальше от той мечты. Когда бессознательные тела погрузили в кузов, он даже не попытался выдохнуть. Понял, что не сможет. Беркут смотрел на него самым прямым взглядом, который напоминал натянутую тетиву. Глядишь, выстрелит. Но он не стрелял, и от этого становилось лишь хуже. Молчание убивало всю надежду, а ведь Габриель положил ради спасения свою собственную жизнь. Он герой, так почему его ненавидят? Почему Беркут не может быть благодарнее? Он спас его, вернув домой. В их дом. Новое здание МАЛУМ ничем не отличалось от предыдущего, разве что было на этаж меньше. Количество здоровых рабочих кадров уменьшилось в три раза. Охрана увеличилась. На входе стояли лица знакомые, но холодные, как окаменевшая статуя, от чего казались чужими. Габриель их не узнавал. Здесь никогда не было тепло, не горел яркий свет, но раньше казалось, что дома он нужен. Нужен ведь? Солдаты предоставили документы, и машина заехала на территорию. Тела вынесли на носилках в отдельный блок, где с них сняли грязную одежду, забрали личные вещи и отправили в стерильную зону. Габриель за ними не последовал. Его интересовала семья и совет, с которым он должен был увидеться в скором времени. Матушка работала в левом крыле, выписывала рецепты и назначала лечение раненых солдат. К ней Габриель бежал с особым стремлением, минуя любознательных людей в белом. Женщина с трясущимися руками заполняла документы. Её халат свисал с сидушки стула, а в стеклышках очков отражались десятки различных препаратов. Ей же принесли список новоприбывших. Она переживала не лучшие годы своей жизни после войны МАЛУМ с Беркутом. Четыре месяца назад скончался её старший брат, один из лучших генералов корпорации, а два месяца назад здоровье подвело мужа. В совете происходили серьёзные изменения. Решался вопрос о принятии мер защиты и отставке действующего главы Совета, отца Ипполита. По слухам, он жестоко обращался с важными объектами, причиняя тем самым вред их здоровью, что отражалось на работе. Вредить было разрешено только списанным с учёта. Среди новоприбывших были уже знакомые Ульф и Альбинос. В годы их юности ими занимались с особой осторожностью. По документам они проходили как особо важные подопытные и по сей день не были списаны с учёта. - Мама! Габриель вбежал в кабинет весь грязный и уставший, но с ярко горящими глазами и бросился к женщине. На миг ему снова стало десять лет, и он встречал родительницу после длительной ночной смены. Ни она, ни отец никогда не баловали его лаской, но всё ещё оставались самыми близкими и единственными, кто мог протянуть несмышленному мальчику руку. - Мама, я вернулся. Женщина подняла голову, встряхнула наваждение и отложила ручку на край стола. - Габриель? Это ты? - Я вернулся, - радостно сказал он. - Я не умер. - А Беркут? - Беркут жив, его привезли сюда. - Какая радость. Женщина говорила об одном, пока её лицо выражало другое. Только слабый интерес. Никаких крепких материнских объятий, слёз счастья и расспросов. Габриель не видел той любви, которую ждал, но это не омрачало встречу. Наоборот, он взял всё на себя и прижался к родительскому плечу, мелко сотрясаясь. Слёзы заполнили глаза. Мать не любила ярые проявления эмоций, всегда ругала за излишнюю активность и всё то, что, по её мнению, не сочеталось с образом идеального малумовца. С тех пор ничего не изменилось. - Довольно разводить сырость. Приведи себя в порядок и переоденься. Отец в больничном блоке, навести его, порадуй. Если Беркута привезли сегодня, скоро объявят собрание Совета. Будь готов. Совет представлял собой давнее собрание высокопоставленных членов корпорации. Его суть состояла в том, чтобы решать глобальные проблемы: наказывать провинившихся, сохранять порядок внутри, исследовать территории и организмы на поверхности и тому подобное. Стать членом Совета или его правой рукой было наивысшей точкой в статусной пирамиде - состоявшие там люди могли делать всё, что им вздумается, и не бояться вторжения, ибо ценность их жизни была на одном уровне с особенными подопытными. Покивав головой, как послушный болванчик, Габриель последовал просьбе. Время, проведенное в холодной пустоши и грязных песках, плохо сказывалось как на моральном здоровье, так и на внешнем виде. Он позабыл, что такое прохладный освежающий душ по утрам. Как грязь стекала в сливное отверстие вперемешку с кровью с рук. Кровью Юстиса. Кровью его соратника, того, кто доверял ему. Насколько же прочно это доверие, что даже после всего случившегося до последнего вздоха Габриель был частью его семьи. Об этом спросить было некого. После душа он долго глядел на себя в зеркало и видел одного из солдат, которых провожал взглядом, когда был ребенком. Они уезжали на долгие месяцы, странствовали и возвращались обратно. Габриеля не было дома слишком долго. Волосы отрасли до самых ушей и неряшливо метались, по-девичьи узкие плечи стали значительно шире, и ростом, кажись, на сантиметра два он подрос. Это было настолько необычно, что поначалу даже пугало. Время пролетело мимо него. Не застыло и не стояло в ожидании, а неумолимо устремлялось вперёд. С падения первой лаборатории прошёл целый год. Габриель первым делом навестил отца. Худой, но очень высокий мужчина передвигался с помощью крупной деревянной трости и никак иначе. У него ломались кости. Крошились как мел. Он больше не мог занимать свою должность куратора исследовательских групп, потому ушёл с поста по собственной воле. Появление Габриеля его удивило - все считали, что "три - сорок семь" мертвы. Они с женой быстро смирились со смертью единственного сына, который у них был. Дети в МАЛУМ рождены, чтобы отдать честь за корпорацию. Габриеля готовили к этому с рождения. Не было ничего ужасного в том, чтобы он умер, как полагается, но он вернулся, заслужив тем самым ещё большую славу. Новость о Беркуте потрясла куда больше. По радиорубке произнесли торжественную речь о том, что главный враг находится под стражей и ждёт вынесения судебного приговора Советом. Глава Совета был расстрелян через восемь часов после возвращения Беркута. Представителем выбрали Ипполита, после того как молодой человек, положив руку на сердце поклялся, что не имел ничего общего со своим отцом. Новым главой сопляка никто ставить не собирался, но держать его рядом было довольно выгодно, поскольку замарать себя они боялись куда сильнее, чем за безопасность подопытных. В течение следующих восьми часов Ипполит должен был провести переговоры с Беркутом. Габриель не мог успокоить себя. Он бродил по коридорам, общался со старыми знакомыми, перебирал свои вещи, которые остались в родительской комнате, но нигде не мог найти долгожданный покой. Ребра сдавливало с ужасной силой, словно вот-вот оно разломится пополам и вонзится в лёгкие. Отец посоветовал отдыхать с дороги, но сон никак не шёл. Что-то не так. Габриель вышел на поиски. В десятках врачей он никак не сумел уловить то, что искал. Никакой тишины, один шум без конца. Ипполит, в гражданской форме, вышел из своей комнаты. Провожали его переполненные гордостью взгляды, и сам он чувствовал себя могущественнее, чем обычно. Из простого солдата в члена Совета, кто бы мог подумать. Наравне с высокопоставленными лицами он решал судьбу преступника. Не радовало это только одного человека. - Габриель, - культурно поклонился Ипполит. - Как себя чувствуешь? Рад наконец-то вернутся домой? Хотя, глупый вопрос. Конечно же ты рад. - Ты идёшь к Беркуту? - Всё верно. Нам предстоит долгий разговор. - О чём вы будете говорить? - О многом, - коротко бросил Ипполит, нехотя отвечая. - Это секретная информация. - Возьми меня с собой, - шепнул Габриель. - Позволь поговорить с ним. Обещаю, он сам во всём сознается и пойдёт на сотрудничество. - Ты что-то задумал? - Я хочу помочь и только. Мы проделали такой большой путь, чтобы его найти, а в конце что? Ничего. Он ценный экземпляр. - Он снят с учёта. - Но Беркут владеет достаточной информацией, чтобы снова атаковать. - Он опасен? - Да, - кивнул Габриель, - всё так же, как и тогда. Но воевать против него бесполезно. Нужно переманить его на нашу сторону и только я знаю как. - Но Совет... - Отведи меня к ним. Уверен, они послушают. Я выловил его голыми руками и провёл год бок о бок. Кто, если не я? У вас нет полномочий, для Беркута вы пустое место. Ипполит насторожился, наморщил лоб и глубоко вздохнул, словно готовился выступать перед толпой с лекцией. С одной стороны, нужно закончить начатое как можно скорее, с другой же - вынести выгоду. Насколько выгодно пустить Габриеля на личную беседу с преступником, с которым он провёл много времени наедине? Эти противоречивые мысли терзали разум Ипполита, как штормовые волны атакуют побережье. Обязанность накладывала весомое бремя, но и возможности, открывающиеся перед ним, манили к действию. Вопросы множились, как тени на закате, и каждое решение облечено в риск. Он понимал, что на кону стояли не только слова. - Хорошо, - вздохнул Ипполит обречённо, - я отправлю твоё предложение на рассмотрение. Совет примет решение незамедлительно. - Я хочу чтобы до тех пор к Беркуту никто не заходил. - Я прослежу. Ответ действительно пришёл быстрее, чем ожидалось. Совет был обеспокоен сложившейся ситуацией внутри корпорации. Минуты были равноценны десяткам лет, терять их означало неминуемо приближать себя к смерти. На длинный лист со множеством подписей поставили печать и передали дальше по МАЛУМ. После последнего решения его передали в руки Ипполита, заверив, что сегодня идеальный день, чтобы закончить начатое. Суд перенесли на завтра. Габриель предвкушал. Теперь восторженные глаза провожали по коридору его, мать с отцом смотрели с гордостью и обожанием, что это их сын. Он наконец-то достиг тех высот, о которых грезил с малых лет. Его имя упоминают с восхищением, о нём обязательно напишут в “Сто лет Верума”, а главное, Габриель доказал свою значимость. Больше незачем волноваться о том, что тебя смешают с грязью за ошибки, потому что такой человек ошибок не допускает. Комната, в которой держали Беркута, напоминала темницу штаба, разве что в ней было куда меньше пыли и сырости. Стояла железная кровать. Пустота бросилась в глаза. Люди боялись, что он может сделать с собой что-то, чтобы избежать наказания, но Габриель знал - это невозможно. Хотел бы убить себя, давно убил. Что ему стоит возвести пистолет к виску и быстро закончить свои мучения в одночасье. С Беркута сняли рубашку и брюки и переодели в больничный белый халат, который не скрывал уродство кожи. Маски на лице не было. Лампа на потолке идеально подсвечивала шрамы. Это создавало эффект обнажённости, словно с него сняли броню и оставили в чём мать родила. Он не прятал стыдливо глаза, но Габриель видел, как ему больно находиться в таком положении. Уязвимый. Слабый. Никакой он не важный экземпляр, а изживший себя кусок сгнившего металла. - Я хочу поговорить с ним наедине, - предупредил Габриель. Ипполита это не устроило, но Совет верил куда больше герою, чем сыну предателя. Стоило двери закрыться, как тон смягчился. Беркут. Сильный человек, которого погубила глупость. Никто не мог подумать, что спустя всего лишь жалкий год из инженера “три - сорок семь” он дорастёт до заговорщика глобального масштаба. Габриель смотрел на глубокие затянувшиеся шрамы и вспоминал загоревшее, чистое и улыбчивое лицо мужчины. Куда же он пропал? Он скучал. Стыдился признаться вслух, но Габриель скучал по тем беззаботным дням, когда видел друга, а не врага; когда делил сокровенное с ним напополам, а не стыдился стоять рядом. Когда Беркут был его, а не чужим. - Я обо всём договорился, - честно сказал Габриель, сев рядом. - Тебе нужно пойти и во всём сознаться. Скажешь что да, виноват, раскаешься. Они уверены, что ты ещё представляешь угрозу. Это выгодно. Они не станут вредить ценному объекту. Ну, и чего же ты молчишь? В палате, где не висела ни одна камера и не смотрел ни один охранник, оставалось ощущение отчуждённости. Беркут не стремился идти на контакт. Холод кружил перед Габриелем, как стая ворон. - Скажи же что-нибудь. - Ты виделся с родителями? - Ты вообще слышишь что я тебе говорю? Беркут, тебя пощадят. Пойди на контакт и всё будет как прежде. - Они тобой должно быть очень гордятся. Думают, что ты у них самый лучший сын. Гордишься собой? Это самая настоящая победа, должно быть ты счастлив. - Беркут, - Габриель схватил его за руку, - послушай меня. - Я слышу тебя. Спасибо. - Ты должен во всём сознаться. Тебя никто не тронет. Совет мне доверяет, ты всего лишь подтвердишь мои слова. Всё будет хорошо. Ты в безопасности. Габриель ощутил странное жжение в груди. Больно. Неприятно. Хочется взвыть и растоптать самого себя. Беркут положил ладонь ему на щёку, и она оказалась настолько холодной, что боль усилилась. Он так близок к границе между миром живых и мертвых. - Спасибо за всё. Не знаю, что бы я делал без тебя. - Хватит, - покачал Габриель головой. - Прекрати. - Мне пора идти. - Не пора. Ты останешься здесь, и всё будет как раньше. Я договорился обо всём. МАЛУМ примет тебя обратно, ты будешь помогать с разработкой поселения. Очень просто. Никаких проблем. Война закончена, Беркут, пойдём со мной. - Не могу. Я рождён, чтобы мстить, и я не отступлю. Наши дороги больше никогда не пересекутся, но, клянусь, я счастлив, что когда-то встретил тебя. - Не говори так. Ты же знаешь, что это неправда. - Габриель крепче сжал его запястье. - Знаю, что тебе тяжело, но осталось совсем немного. Мы у финишной черты. Больше никаких пряток, никакого разочарования. Только ты и я. - Габриель, - шепнул он, погладив гладковыбритую щёку, и засмотрелся в тёмные бездонные глаза, словно боялся, что никогда их больше не увидит, - Габриель, никаких нас больше нет. Отпусти меня. - Я не могу тебя потерять. Ладонь с щеки исчезла, оставив призрачное чувство ласки. Но её не было и быть не могло. Беркут потянулся к воротнику рубашки, оттянул вниз и подцепил кулон - пуля из головы Марии. Чистая, серебряная. Единственное, что охрана позволила оставить при нём. Расцепив замок, Беркут вложил кулон в расжатую руку Габриеля, отрывая от сердца. Молча. Без лишних слов. Воспоминания о матери остались только в его голове. Её имя будет забыто, как имена сотен женщин и мужчин, породивших сильнейших подопытных для корпорации. - Я ещё вернусь, - шепнул Беркут. - Вернусь и Альбинос будет первым, кто увидит меня. Беркут постучал по двери кулаком, позвал Ипполита. Не нужно было быть гением, чтобы понять, как он расстроился, когда осознал, что разговор не увенчался успехом. Нужно было доложить немедленно Совету. Так и запишут: Беркут по своему личному желанию отказался сотрудничать с МАЛУМ и выбрал мерзлую землю вместо нагретой постели. Долгих повторных переговоров никто не ждал. Пришли анализы, которые ясно дали понять, что мужчина бесполезен. Травмы внутренних органов, множественные галлюцинации, припадки не обещали долгих лет жизни. Совет вызвал Беркута на ковёр перед судом, раскрылись все тайны. Чип, который вставляли под кожу заражённых, принадлежал МАЛУМ. С его помощью отслеживали передвижение особей, поскольку корпорация сумела выделить целый блок на изучение вируса. Один из таких чипов проявлял странную активность. Именно его Альбинос привязал к вороне и отпустил в свободный полёт. Это была первая допущенная ошибка, которая связала Беркута и МАЛУМ снова. Вторым ударом стала слежка. Когда корпорация заметила неладное, отправила одного из своих ручных псов проверить округу и наткнулась на домик в лесу. Александр был отправлен следом для внедрения внутрь коллектива. - Есть ли вопросы, ответ на которые тебя волнует? - спросил Совет. - Кто был в палатке в лесу? И почему на нём была форма “три - сорок семь”? Беркут ещё долго сопоставлял факты, но ничего не решил. Незнакомец мог быть кем угодно. В ту ночь погибло много народу - хороших людей и настоящих моральных уродов. Теперь же кто-то из них выжидал время, чтобы нанести повторный удар и разрушить всё то, что только начало строиться. Он убил не всех. Тотальная ошибка. Оставил человека с обожжённым лицом, с уродливой гусиной кожей. С кучей травм, как физических, так и психологических. Оставил после себя как победный трофей, как сломанную деталь большой конструкции. Если Беркут должен просить прощения, то только у него. У мужчины, которому сломали всю судьбу. Для него не существовало никакого спасения и пользы от преступника. Фьерд ненавидел Беркута всей своей душой. Он явился на суд, предстал перед всеми как свидетель и жертва. Его слова имели огромное значение для Совета, ведь Фьерд провёл с Беркутом несколько долгих, мучительных месяцев. Он пытался оградить корпорацию от надвигающейся беды, но не успел. Габриель был на суде, он сидел там с самого утра и высматривал подсудимого. Связаться с Советом у него не получилось. В этот раз никто не стал слушать множественные оправдания и клятвы, что преступник равноценен десятке подопытных. Суд шёл четыре часа, но по ощущениям прошло четыре недели. Габриель не мог усидеть на месте. Его тянуло выйти вперёд, выдвинуть свою версию случившегося, но ведь она никак не отличалась от слов других, местами была даже хуже, ведь Габриель видел весь ужас лично - кровь, стрельба, жестокость и человеческое безразличие. Видеть Фьерда на суде было непросто удивительно, а по-настоящему поражающе. Выжил. Он выжил. Габриель, Беркут и Фьерд остались последними из "три - сорок семь". Обезображенные последствиями большой войны в Веруме, которую затеял Беркут. Он нанёс непоправимый вред целому миру, множеством людей и вернул городу покойный вид. Совет окончил совещание. Внимание присутствующих в малом зале вмиг припало к стоящему с вердиктом Ипполиту. Все застыли. Тишина грубо била по ушам, отдавалась неприятным звоном в голове. Между рядами шептались, проносились различные слухи и сплетни. Грязь. Вся грязь принадлежала злым языкам, но можно ли винить тех, у кого отняли время и ресурсы, тех, кого оставили без всего? Жалость им была не знакома. Ипполит прочистил горло. Габриель забыл, как дышать. - Властью, данной мне, объявляю о решении Совета. По окончании совещания был вынесен вердикт. Беркут, известный как МО-794, совершил преступление, не подлежащее более детальному рассмотрению. Беркут понесёт наказание за содеянное. На закате солнца этого дня он подлежит немедленному расстрелу, как предатель идеалов корпорации МАЛУМ и враг союза выживших. Совет вынес свое окончательное решение, и оспариванию оно не подлежит. Люди закричали от радости. Хлопали в ладоши, докладывали своим семьям, с весельем рассказывали об этом. Они чувствовали, как справедливость восторжествовала. А Габриель чувствовал, как земля уходит из-под ног, и он грозится вот-вот упасть замертво прямо в толпе, где попросту затопчут. Это было сродни тому, что случилось на борту поезда в роковую ночь. Чистый страх. Габриель бросился прочь, ибо до заката оставалось не так и долго. Короткая дорога превратилась в длинный путь, который невозможно преодолеть за несколько шагов. Он мог бежать, ползти или отрастить крылья, чтобы лететь, но не мог оказаться рядом в нужный момент в который раз. - Габриель, - его окликнула мать, вставшая на пути, - куда ты так спешишь? Скоро начало, ты всё пропустишь. - Мне нужно увидеть Беркута. - Его забрали солдаты. Пойдём, я покажу. Женщина отвела сына на самый верхний этаж и прислонилась к панорамному окну мрачного коридора. Оттуда открывался удивительно хороший вид на площадь перед зданием. В местах, где снег растаял, превращаясь в воду, пробивалась трава. Этот контраст — между холодом и теплом, зимней безмятежностью и приближающейся весной — явился символом новой жизни и надежды. Словно сама природа вновь вдохнула жизнь в обыденность, открывая двери в новое восприятие мира, которое они теперь с сыном могли разделить. - Где он? Мать указала пальцем вниз, на улицу. На площадь стали сходиться солдаты, на верхний этаж - зрители. Оставались считанные секунды до самого великого и поистине жуткого момента во всей истории нового мира, который перевернул привычное мировоззрение живших в те годы людей. Габриель мечтал - нет, он слезно умолял - чтобы будущие люди думали о Беркуте вовсе не то, что напишут в вердикте Совета. Чтобы люди знали, что было в нём хорошее, светлое и человеческое. Габриель внезапно перестал пугаться этих чуждых мыслей, которые в его голову вбивал голос предателя. Понял, что не готов отпустить, но отпустить придётся, даже если насильно, даже если только потому, что он не уберёг Беркута, как хотел, и поставил под удар. Заключённого вывели во двор и поставили спиной к старой бетонной стене. Он весь дрожал от холода. Под ногами лежала длинная белоснежная простынь. На улице было около минус десяти, а Беркут стоял без куртки и сапог, но солдат это волновало в последнюю очередь. Заболеть он всё равно уже не успеет. Люди не выкрикивали проклятия в его сторону, считали себя выше этого, ведь гордому малумовцу не пристало драть глотку. Их жестокость пронзала, как заточенное копьё, но Беркут, готовящийся к этому с давних пор, сделал вид, что ему плевать. Дух его всё так же крепок. Они ждали его страха, его слёз и молитв о прощение, но преступник перед ними считал себя воином, а не подонком. Он знал, что в мире есть и будут те, кто любили его настоящего, а не вымышленного монстра. Солдаты направили четыре тяжёлых заряженных автомата. В воздухе засвистели пули, рвали одежду и окрашивали снег в нежно-розовый оттенок. Беркут дёргал связанными руками, неестественно прогибал спину то назад, то вперёд. Колебания были похожи на маятник, который никак не мог остановиться. Он не кричал, не падал на колени, только смотрел в глаза каждого солдата и мысленно проклинал. Все взвыли, когда дёргаться он перестал. Беркут завалился на бок, раскинув длинные волосы по снегу и смолк. Отныне, навечно. Ему было двадцать восемь лет. Тело вынесли с площади в ту же секунду, а простынь, насквозь пропитанную его кровью, подняли вверх. Алое полотно вывесили на железный штык, чтобы оно развивалось как флаг на ветру - так выглядел триумф победы.