Апокалипсис наступит завтра

Впервые за все годы своей жизни Грей подумал, что умер. В палату зашёл врач - тот, чьего имени он не знал, - взял тряпку, намочил в жидкости с едким запахом и поднёс к лицу. Такая смерть показалась Грею самой наилучшей, именно о такой он и мечтал. Тихая и безболезненная. Никто не рыдал над ним, никто не молил Спасителя о благосклонности. С каждым днём организм всё громче кричал, перебивая собственные мысли, которых и вовсе не осталось. Только головокружение. Желудок скручивало каждые четыре часа, как по будильнику, но блевать было нечем. Пустота. Врачам удавалось кормить Грея через резиновую трубку, но в последние два дня никто не приходил. Возможно, смирились с тем, что долго он не протянет. Грей смирился тоже. Его не пугала мысль о смерти, наоборот, он её жаждал. Тот свет был свободой от оков, безграничным полем и тёплым солнцем над головой. Когда незнакомый врач посильнее прижал тряпку к лицу, Грей надеялся, что всё закончится быстро. Но боль дала о себе знать спустя десять часов долгого сна. Если больно, значит, он всё ещё жив. Грей хотел рыдать от собственной слабости. В своей постели он больше не лежал, его перенесли в комнату с запертой на ключ дверью и большим стеклом, из которого он мог наблюдать за столпотворением докторов. Множество голосов, пищащей аппаратуры, пробирок и важных подписанных бумаг. Будь он немного покрепче, то разглядел бы, что в них написано. Врачи по ту сторону не обращали никакого внимания. Грей чувствовал себя зверем из зоопарка, которого держат в вольере. Комната была темницей, разве что света в ней было побольше, но даже находясь в таких условиях, Грей понимал, что серьёзно попал, как рыба в сети. От каждого движения, каждой попытки сопротивляться он ломал свой хвост и травмировал чешую, до тех пор, пока сил не осталось. Он всё ещё ощущал привкус сладко-кислой жидкости во рту. Почему убить нельзя было тихо и мирно? За что Спаситель испытывает его? Грей грезил упасть в объятья вечного сна. Всё оборудование пищало. Горящие красные лампочки били в глаза, отчего он постоянно щурился и не мог нормально рассмотреть стоящих. В одном Грей был уверен: они смотрят на него. Смотрит и кто-то другой. Комнат со стеклянной стеной было множество, штук двадцать насчитать ему удалось. По большей части свет в них не горел, но если комната не пустовала, то в ней обязательно сидел заражённый. Грей опёрся на бетонную холодную стену и поджал колени к груди. Страх окутал его, как муху, попавшую в паутину. Он не мог себе помочь, не мог бежать и уйти. В нём вновь слишком мало силы, вновь ничтожный слабак. Что-то зашуршало. В соседней комнате было темно, но что-то - если это был заражённый, а не человек - царапало плитку пола когтями и издавало слабые болезненные стоны. Подумать только, Грей впервые понимал больных тварей. Дай чувствам волю, и он бы тоже захныкал. Но заражённый не просто выл, а привлекал к себе внимание, словно вот-вот хотел сказать: "подойди ко мне". И Грей, оставшись без права на свободное существование, ползком добрался до стены. В темноте всё так же было плохо видно. Блеклые расплывчатые силуэты не могли собраться воедино. Он попросту не понимал, что именно видит. Что-то похожее на заражённого стояло на четвереньках, упершись лбом в пол, и водило пальцами, издавая этот мерзостный скрежет. Второе тело лежало в двух метрах от него абсолютно неподвижно. Интересно, могли ли заражённые подружиться? Если есть коллективный разум, значит ли, что себе подобных они воспринимают как родственников? Охотятся стаями, охраняют сон друг друга, делят добычу между собой. Хрипы усилились. На секунду Грею показалось, что заражённому тяжело дышать. Мысль пришла к нему так внезапно, что он не успел её обдумать, прежде чем рискнуть. Грей постучал по стеклу кулаком. Тварь напряглась и перестала царапать пол. Её лёгкие покачивания напоминали дуновение ветерка на колосок в поле. Или приступ сумасшествия, когда разум был настолько велик, что не умещался в физическом теле, всё порываясь вылезти наружу. Грей задержал дыхание, наблюдая за созданием на стеклянной клетке. Тварь, обвисшая и изогнутая, словно плетёное из веток существо, упорно искала путь к свободе. В её глазах, блестящих как лунный свет, читался голод, который не имел ничего общего с физическими нуждами. Это был голод по мести, жажда убивать. Заражённый направился к нему. Свет прожекторов окропил его лицо, как дождь падает на случайных прохожих, и Грей ужаснулся. Его совсем не пугало, что лицо твари было в крови, что на щеке блестела глубокая рана, что нос перебинтовали и заклеили пластырем. Его не пугало, что кровь, вероятно, принадлежала тому, кто лежал позади, вовсе не спящим, а мёртвым. Грея пугало то, что это лицо ему виделось не раз во снах. Пугало, что тот, кто вёл его в танце, теперь рвал людей на части. О, Деррил. Его глаза больше не выражали нежной теплоты, в них была только белизна на фоне красно-алых синяков. Волосы были грязно разбросаны во все стороны, где-то торчали ёжиком, а где-то их склеила засохшая кровь. Но даже тогда Грей не мог отвергнуть образ, который помнил. Приложив ладонь к стеклу, он просто ждал чуда. Тварь уставилась на него мутным взглядом, сделала рывок вперёд и впечаталась лбом так, что стекло задрожало. Он потерся головой, словно между ними не было никакой преграды. Будто бы рука Грея источала тепло, а он очень замёрз. Врачи вошли в темную комнату и вынесли труп. С тела несчастного свисали огромные куски мяса, раздробленные кости. Деррил не проявлял интереса вкусить человеческую плоть, ему хотелось только умертвить, но травмы были настолько отвратительные и множественные, что лица Грей не распознал. Врачи столпотворились у стекла. Деррил оскалился, встал на дыбы и скрылся в темноте, оставив их разочарованными. Люди в белом активно водили шариковыми ручками в блокнотах. Грей почувствовал неладное в их остром взгляде, который раздевал до гола. Ощущения обострились, когда один из врачей зашёл внутрь его комнаты, взял под руки и поставил как на расстрел. В кармане белого халата виднелся шприц. Грей дёрнулся. - Кто вы? - спросил он, надеясь на любой ответ, кроме правды. - Это не так важно. Важнее то, что мы с тобой собираемся сделать. - Со мной? - Ты его знаешь? - врач качнул головой в сторону, где пару минут назад крутился Деррил. - Да, - Грей неуверенно шепнул, - знаю. - Наверное, тебе очень больно видеть его в таком состоянии. Больно, правда? Он страдает. Заражённые подвержены влиянию, их мучают спазмы, головокружение, помутнение рассудка. Как давно он стал таким? - Каким - таким? - Озлобленным, неконтролируемым, агрессивным. - Он таким не был, - замотал Грей головой. - Деррил был человеком очень долго. Он разговаривал, ходил на двух ногах, понимал меня. - Ты провёл с ним много времени? - Примерно, чуть меньше полугода. Я, - Грей запнулся о свои же слова, - ему правда больно? Может, можно что-то сделать? - Как ты считаешь, - спросит мужчина в белом, - что делает человека человеком? Человечность. Вера. Доброта, искренность, разум. В миг перед Греем пробежали горящие строки настолько быстро, что он не успевал их обдумать. По наставлениям Кастинского человек - это подобие Бога, дитя Его, и иного быть не может, но что есть человек с другой стороны? Мешок с органами внутри или сложный механизм, в котором время от времени отказывают шестерёнки в самых неподходящий момент. - Габриель сказал, что заражённая особь была с тобой близка. Что ты поддерживал его разумное состояние. - Я? - Это всего лишь теория, но если она правдива, то может спасти сотни жизней. И твоего друга тоже. Ты понимаешь какая ответственность ложится на твои плечи? - Деррил убил человека, - с отчаянием прошипел Грей. - Ненавидишь его за это? Ненавидеть намного проще, чем держаться за прошлое, как за самое ценное, что у него осталось. Увидеть в Дерриле больную тварь куда легче, чем смотря в глаза, видеть что-то отдалённо напоминающее о тех днях, когда эти руки ласкали. - Что я должен сделать? Врач взял его за руку, задрал рукав больничной рубашки и проткнул тонкую кожу иглой. Жизнь Грея стало необходимо поддерживать витаминами и минимальным количеством препаратов. План был прост в выполнении. Изучив полученные от Габриеля данные, большинство пришли в шок и потребовали больше деталей, которые никто не мог им дать. Инкубационный период составлял всего две недели - это было известно даже ребенку, но история Деррила явно не походила на стандартный случай. Приступить к изучению было необходимо немедленно. Грей выступал как часть эксперимента, игрушка и рычаг в управлении заражённым. Габриель представил свои записи в зале Совета, где четко дал понять, что Грей сделает всё, что от него зависит, даже если необходимо рискнуть здоровьем. Впечатленный Совет дал "добро". В первый день организовали непрямую встречу под наблюдением охраны. Задача была самой простой - позвать особь к себе и выявить признаки осознанности, но Деррил не шёл на контакт, а бросался вперёд, оголив клыки. Он бился о стекло, пытался оказаться по ту сторону и достать до Грея. Им двигало желание рвать. Образ Грея не вызывал у него снижение агрессивности. Грей стоял в отдалении, не смея сделать ни шагу, но его внимание было полностью сосредоточено на бешеном поведении Деррила. Каждый удар покачивал прозрачную перегородку, вызывая легкое дребезжание стекла. Грей знал, что важно оставаться спокойным, не показывать страха, но внутри нарастала тревога. Он не ожидал такой ярости. Думая о том, что Деррил был другим, воспоминания казались ему неуместными. Профессора покачали головой. Организация не оставляла никаких шансов на ошибку; в случае, если существо вырвется из-под контроля, последствия будут непредсказуемыми. Лабораторию от других предприятий разделяли длинные извилистые коридоры. Попасть в “лабораторное крыло” - настоящий квест, который проходили далеко не все. Именно так учёные сохраняли данные о своих ошибках от посторонних. Вторая фаза плана включала в себя более близкий контакт. Усыпленного заражённого привязали ремнями к койке, подключив к телу аппаратуру. Грей сидел рядом, настолько близко, что мог коснуться его лица, но не стал. Веки Деррила лишь иногда дергались, но в остальном он казался настолько умиротворённым, что невольно вспоминался последний вечер до роковой встречи с солдатами, когда Деррил, достаточно здоровый, всю ночь делил с ним одну кровать. Грей проснулся первым, долго наблюдая, как вздымается грудь, прислушивался, как бьётся под кожей сердце, и просто смотрел, словно тогда понимал, что этот раз станет для них последним. Грей выдавливал из себя знакомое имя под пристальным вниманием солдата. Крутил его на языке как йо-йо, шептал и пробовал на вкус. Должно было что-то произойти. Хоть какая-то реакция, которая бы вполовину удовлетворила ожидания врачей, и, может быть, тогда этот бесконечный круг ада мог закончиться. Опустившись над телом, Грей звал его и звал. Деррил дёргал глазами, было видно, как веки содрогаются и возвращаются в нормальное положение. Грей продолжал звать, теряя терпение. Его голос становился всё более настойчивым, обретая некую отчаянную ноту. Он прикоснулся к плечу Деррила, беспокойно замерев в ожидании. Тишина вокруг стала удушающей, только звуки его дыхания нарушали эту гнетущую атмосферу. Солдат за спиной нервно перебирал звенящую связку ключей. - Ну что? - Он спит, - выдохнул Грей. - Вряд ли ему есть дело до того, что я здесь сижу. Почему это должно помочь? - Реакция вызовет в нём отголосок. Разум человека это множество составляющих. Возможно, твоё присутствие сподвигнет его обойти вирус. - Обойти? - Грей улыбнулся. - Деррил может его контролировать? Солдат насупился и отвернулся, показывая всем своим видом, что разговоры его не прельщают и продолжать их он не собирается. Довольно высокомерно, учитывая, что по дороге в лабораторию у него не затыкался рот. Солдат запугивал Грея всеми известными и дозволенными способами, ухмылялся и многозначительно сводил брови, когда Грей спрашивал про друзей. Однажды ему дали чуть больше свободы, практически развязали руки и пустили в свободное плавание. Грей взмолил отвести его к другим, только убедиться, что они в целости и сохранности, но все мольбы пресекли на корню. Путь был отрезан. Отныне его маршрут пролегал только между двух комнат - собственной и лабораторией. Его всюду сопровождал запах гнили. Казалось, что стены пропитаны плотью больных и покойных, которые погибали медленно и мучительно, растягивая каждый час. От Деррила тошнотворный запах не шёл. Грей благодарил Спасителя, что его тело всё ещё походило на человека, а не на тварь со слизью вместо крови. Глядя на него каждый день, он почти привык видеть совершенное спокойствие на лице и дико бьющееся сердце на экране. Пульс подскакивал, стоило Грею открыть рот. Врачи получили то, что хотели. Радости на их лицах от этого не прибавилось, но они обещали, что количество экспериментов сократится вдвое. Деррила заставляли убивать. Запирая в комнате со стеклянными стенами, врачи учились контролировать разум словесно. Увы, но ничего не выходило. Заражённый показательно отворачивался или кидался на них, как изголодавшийся дикий зверь. В эксперименте принимал участие Ипполит - судя по тому, как люди расступались перед ним, его статус имел вес. Гордый и надменный, он смотрел на Деррила глазами живодёра, который увидел игрушку для своих зверств. Грей угадал. В тот день Ипполит бросил в клетку Деррила мужчину из числа непригодных особей и стал наблюдать, как кровь разлеталась по стенам, стекая на пол огромной лужей. Грей отвернулся, не мог смотреть. Никакого чуда не произошло. Тварь разорвала мужчине горло и сломала несколько рёбер. Ипполит, погруженный в свои мысли, словно не замечал, что Грей отвернулся. Для него это была всего лишь часть эксперимента, очередной шаг к пониманию того, что значит быть человеком. Он всегда считал, что истинная природа особей проявляется в моменты крайней напряженности, когда жизнь и смерть сталкиваются в жестоком танце. Он наблюдал, как белые глаза твари сверкают в тусклом свете, и восхищался прелестями той необузданной дикости, что перед ним предстала. Врачи, не сильно удовлетворенные результатом, отложили все тяжёлые испытания на потом. Но новость о расстреле Беркута испортила им планы. Вечером в лабораторию ворвалась девушка - на вид ей было не больше тринадцати - и с криками, полными счастья, громко объявила: “Беркут мёртв!”. Врачи побросали свои острые приборы в миску, оставили заполнение бумаг, выключили всю аппаратуру и направились в холл. Оставшийся солдат велел Грею пошевелиться и спрятаться в своей комнате до окончания процесса. - А как же Деррил? - Он спит, - съязвил солдат. - Давай, вперёд. Ослабший после многочасовых пыток Грей еле волочил за собой ноги, но мысль, внезапная, как пролетевшая мимо стрела, попала прямо в голову. Беркут умер. Он помнил, как видел его в последний раз, Беркут был похож на призрака и так же тихо слонялся после полуночи по дому. Куда чаще он сидел на кровати и смотрел в одну точку. Никто, кроме Габриеля не проявлял интереса к его внезапным вспышкам. Но смерть - совсем другое. Она не смотрит на статус, на возраст и пол. Смерть забирает всех, кто ей приглянётся. Попасть в её руки это честь, но агония, в которой он метался задолго до её прихода, была куда страшнее адского пекла под землёй. Грей понял, что плачет. Слёзы текли по его щекам, как стекает вода со скал. Он никак не мог себя контролировать. Дрожь в руках и пелена перед глазами затмевали плиты под ногами. Никто из них не мог бороться с МАЛУМ на равных. Вокруг него раздавались всхлипы и всхождения, как эхо утрат, утопающих в бездне безнадежности. Грей ощущал, как его душа разрывается на куски, а память о потерях пронзала сердце, как ледяные осколки. Он стиснул зубы, стараясь найти в себе силы. У него не было права сдаваться. Вспомнил о тех, кого уже потеряли, о тех, кто ещё борется, хотя бы в памяти. Нельзя было разрешать МАЛУМ забрать столько жизней. Стены корпорации стали для него второй церковью, и он почти приближался к мосту. Свет погас. Солдат схватился за кобуру и притих. За стенкой внезапно запищала техника, мигая ярко-красными огоньками. Система безопасности молчала. Они напряжно вслушивались в каждый звук, который раздавался слишком близко. Зловещие тени пробегали мимо. - Не двигайся, - скомандовал солдат. - Я проверю. Наверное, пробки выбило. Тишина превратилась в тянущуюся минуту страха. Грей вздрагивал от каждого ветерка, что колыхал шторы на окнах. Врачей нигде не было, все ушли праздновать казнь, как подорванные. Грей испытывал к ним неприязнь. Может, по их мнению, Беркут был ужасен - просто отвратителен - но радоваться чьей-то кончине противоречит законам Спасителя. Любая смерть - это траур. В глубине души Грей его оплакивал. Теперь их стало на одного человека меньше. За стеной раздался звон - что-то крупное разбилось, разлетевшись на мелкие прозрачные осколки. Он не сразу понял, что это стеклянная стена. Темнота слишком сильно мешала всмотреться вперёд. Солдата нигде не было. В груди больно сдавило так, что Грей на секунду подумал, что задыхается. Приступ нарастающей паники был похож на большой валун, который вот-вот грозился его прижать к земле. Забыв обо всём, Грей двинулся к себе. В его комнате, должно быть, не было замка, ведь, на удивление, врачи стали относиться к нему лояльнее, когда поняли, что юноша сам проявляет интерес к их больным увлечениям экспериментами. Грей не хотел, чтобы кто-то мучился и дальше. Но дверь оказалась закрыта, а ключа у него не было. Невероятно. Разве люди могут так просто покинуть свои посты ради того, чтобы посмотреть, как человек истекает кровью и захлёбывается слезами? В них не было ни капли жалости. Отчаяние, как вбитый в доску гвоздь, пронзило сердце Грея. И страх. То, что раньше он принимал за безобразную тень, стало походить на человека с руками и ногами. И глаза этой твари пожирали его живьём. Перед ним стоял Деррил - не его - истекал слюной и хрипел. Его спина была чуть изогнутой, а оба предплечья перевязаны бинтами. Из-под рубашки торчал провод, который он, вероятно, вырвал, когда покидал лабораторию. Взгляд казался отчуждённым, словно он вовсе не понимал, где находится и кто он таков. Белые, как снег, глаза сверкали, как лезвие ножа, готовое вскрыть кому-то брюхо. Грей побежал. Он не знал, куда идти, к кому обратиться. Времени было немного. Любая заражённая тварь бегала в разы лучше него, но выбора не оставалось. Либо он успеет спрятаться до прихода солдат, либо скоро станет таким же. Грей чувствовал, как в голове пульсирует. Через несколько минут его стало неумолимо подташнивать, но он бежал, поминая Спасителя добрым словом. Если Спаситель есть, то пусть встанет на его сторону. Коридоры были длинными и тёмными. Он падал на резких поворотах, вставал и полз. Деррил же не прикладывал усилий, чтобы его догнать, как будто он большая дикая кошка, а Грей всего лишь маленький зайчонок. В экспериментальных комнатах не было никакого оружия, кроме банок, которые легко разбивались при ударе. Грей выкидывал всё, что было под рукой. Промахивался. Возможно, в банках было спасение для всего человечества, но Грей разбрасывал их по полу, целясь твари в голову. Какое бесстыдство. Он бы прикусил себе язык, если вслух бы назвал Деррила “тварью”. Теперь этот больной умалишённый хочет продырявить ему лёгкое, оставляя лежать на кафеле до прихода солдат. Они найдут только тело, засунут в чёрный мешок и сожгут в печи, а тысячи здоровых так и не смогут найти ключ к разгадке болезни и отправятся в печь следом. Грею казалось, что он сходит с ума. Он видел то, чего видеть не следовало, и ходил туда, куда ходить нельзя. Впервые он настолько сильно скучал по церкви. Хотелось встать с первым лучом солнца, спуститься вниз и прочесть молитву с другими отроками Спасителя и смотреть счастливыми глазами на висящие с моста трупы. Все ведь смогли, почему он не может тоже? Обмануть себя и никогда не знать проблем. Пусть Кастинский суёт свои руки, куда захочет, только никаких больше сновидений. Железная банка с гвоздями угодила Деррилу в висок и хлынула тонкая струя крови. Он покачнулся. Его медленно трясло, словно в теле вместе с проводами был электрошокер, который бил при каждом неправильном выборе. Грей сполз по стене вниз, закрывая лицо руками, и позволил себе рыдать в голос. Его конец был настолько близок, что не было разницы, кто последним увидит этот акт безысходности. У него ничего не осталось. Они все, душой и телом, принадлежали незнакомым людям в белых халатах и с руками по локоть в грязи. У них не оставалось ничего светлого. Никакой волшебной инъекции от печали не существовало. Человечество было рождено обречённым на погибель. - Деррил, - всхлипнул Грей, заглянув в белоснежные зрачки, - давай, ты сделаешь это быстро, чтобы я не успел передумать. Хорошо? Заражённый опустился на пол, вскинув голову. - Мне очень жаль. Я обещал, что помогу тебе, но так и не помог. Прости меня. Я виноват перед тобой. Мне стыдно. Мы с тобой совсем не этого хотели. Вдохнув воздух полной грудью, Деррил зашипел и дёрнулся сильнее прежнего. Губы кривились, а веки то открывались, то быстро закрывались. - Когда Лукас меня ранил, я думал, что прожил эту жизнь зря. Я так хотел быть полезным, но по итогу только всё портил. Как могла сложиться жизнь, если ты никогда меня не встретил? Хорошо. Я уверен, что без меня вам всем было бы намного лучше. Прости. Прости меня, пожалуйста. Деррил, мне так жаль. Я не могу тебя спасти. Сложив руки у себя на груди, Грей прошептал последние слова. - Убей меня. Петля церкви не дотянулась до него, хотя очень старалась. К нему тянулись ледяные пальцы с огрубевшей кожей. Он зажмурился, чтобы не было так страшно. Грей уверенно шагал в объятия Спасителя, к тому, кто отправил его на эту грешную землю. Стало очень холодно. Он вспомнил, как в походе по неосторожности ступил на лёд и чуть не пошёл ко дну. Может, Спаситель хотел его уберечь от тех страшных вещей, которые происходили каждый день. Быстрая смерть в водовороте синего озера. Деррил хрипел у его уха. Дышал тяжело и прерывисто, чуть оголяя клыки, но не действуя. Ожидание было слишком мучительным. Он играл со своей жертвой, как вороны играют с телами падали, прежде чем затащить на дерево. Перестав дёргаться, Деррил опустил подбородок на плечо Грея, навалился всем весом и замер. В голове загорелись яркие огоньки и зазвенели колокола. Страх медленно растворился, как растворяется лёд, коснувшись языка огня. Дрожащей рукой Грей коснулся затылка заражённого. - Что ты делаешь? Деррил замычал. - Ты меня понимаешь? В пустых глазах Грей рассматривал своё отражение, с болью понимая, как он выглядит. Отвратительно. Весь помятый и заплаканный. А Деррил вдумчиво изучал его лицо, которое всю жизнь считал аккуратным, просто идеальным. Он видел перед собой того самого Грея - мальчика-тень из церкви, с бледными губами, тихим шёпотом и впалыми щеками. Мальчик, которого никто не замечал. Мальчик, которого Деррил считал “красивым”. - Поговори со мной, пожалуйста. Мне страшно. Спасение лежало не в его руках, ибо в его руках был только осколок разбившейся вдребезги банки - достаточно острый и невесомый, чтобы Грей мог сжимать его ладонью. Один удар мог изменить всё. Когда солдаты мучились, Лукас прижал к их лицам подушки. Он спас их от страданий. Деррил тоже страдал каждый день, который ему был отведён. На это было невозможно смотреть. Даже отворачиваясь, Грей стонал от боли вместо него. - Всё будет хорошо. Осколок вошёл бы под кожу. Вена, пульсирующая на шее, поддёргивалась время от времени. Деррил вдыхал запах от чистой одежды, от волос и линии челюсти. Его не переставало трясти, но ощущал он себя иначе. Словно прозрел. Один удар мог избавить его от боли, которую приносил вирус. Его муки могли закончиться в одночасье и никогда не повторяться. Никто не тронет посиневший от холода труп с выпученными глазами и сжатыми губами, потому что от него нет толку. Но Деррил жался к телу, как в ночь перед приходом солдат МАЛУМ, когда они лежали в одной кровати после танцев. Музыка играла отовсюду. Столько лет в абсолютной тишине привели к тому, что песни стали чем-то чуждым народу. Грей слышал только хор. Деррил - пьяные свадебные песни. Но в ту ночь музыка была другой - живой и ласковой, как их неаккуратные прикосновения, сделанные в первый раз. Выкинув осколок подальше, Грей не сдержался. Прижался в ответ, стараясь вновь не разрыдаться. Не получится. Убить его он не сумеет.