F&E

Они ехали ещё пару часов. Пару бесконечных, липких, вонючих часов. Ветер больше не освежал — он работал как строительный фен, намертво запекая на одежде и коже всё то, что Рон так щедро выдал в мир. Колонна напоминала передвижную выставку достижений желудочного отчаяния. Сирена копов давно стихла позади; вероятно, даже закон решил, что преследовать облако из переваренного пюре и байкерского пота — задача ниже их достоинства. Когда Морж свернул с шоссе на разбитую грунтовку, ведущую к реке, Гарри готов был расцеловать его пыльный шлем. Впереди, за стеной камыша, блеснула темная гладь воды. *** Байки заглохли, и тишина ударила по ушам сильнее, чем рев моторов. Байкеры, не говоря ни слова, начали скидывать сапоги и жилетки прямо на ходу. Рон, всё ещё бледный, просто зашел в воду по пояс прямо в одежде и рухнул лицом вперед, пуская пузыри. Остальные разбрелись по берегу, пытаясь отскрести от себя остатки прекраснейших блюд «Жемчужины». Фред и Эмма оказались чуть поодаль, у старого, покосившегося причала, который скрипел под ногами, как старый дед с ревматизмом. Девушка стояла на самом краю, обхватив себя руками. В лунном свете её волосы казались спутанным гнездом, а на щеке красовалось засохшее пятно непонятного происхождения. — Знаешь, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. Голос её дрожал от едва сдерживаемого раздражения на саму себя. — Я всегда представляла себе наши приключения иначе. Ну, знаешь... замки, драконы, ну или хотя бы чистые простыни. А не то, как я полчаса пытаюсь понять, чья котлета прилипла к моему кроссовку. Фред подошел бесшумно. Он уже стащил грязную футболку, оставшись в одних джинсах. Его веснушки в полумраке казались темными брызгами краски на плечах, а капли речной воды, которую он успел плеснуть себе в лицо, медленно стекали по ложбинке на его груди. — Котлета — это мелочи, Эм, — он встал так близко, что она кожей почувствовала исходящий от него жар. — Мой брат сейчас пытается выполоскать из волос целую экосистему. Вот это — драма. А ты... ты просто очень колоритная. — Замолчи, Уизли, — Эмма наконец посмотрела на него, и в её глазах Фред увидел то, чего не ожидал: смесь дикой усталости и глубокого, едкого стыда. — Я выгляжу как чучело. От меня пахнет... я даже не знаю, чем. Это просто... глупо. Вся эта поездка, эти байки, мы. Мы выглядим как идиоты, которые возомнили себя героями, а на деле — просто кучка грязных подростков в компании вонючих мужиков. Фред сделал шаг в её личное пространство, почти прижав её к краю причала. Между ними повис запах реки, тины и чего-то очень острого, человеческого. Он не поморщился, не отступил. Наоборот, он сократил дистанцию так, что Эмма почувствовала каждое его движение. Он медленно поднял руку. Его пальцы, мокрые и слегка шершавые, коснулись её щеки. Его большой палец задержался на её скуле, очерчивая её контур с такой нежностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора, а не испачкана дорожной пылью. Затем он переместил руку выше, запуская пальцы в её спутанные, жесткие от ветра волосы. Нашел тот самый узел, где запутался злосчастный горошек, и начал терпеливо, волосок за волоском, распутывать его, не сводя с неё глаз. Эмма вздрогнула, её дыхание стало прерывистым. Это касание было интимнее любого поцелуя. Она видела каждую золотинку в его зрачках и чувствовала, как его вторая рука легла ей на талию, осторожно притягивая ближе, игнорируя грязную одежду. — Да, это глупо, — неожиданно согласился он. Голос его стал низким, бархатистым, лишенным привычной прыти. — Самая большая глупость в моей жизни. Глупо было надеется байки. Глупо было верить, что мы проедем полгорода и не обрыгаемся. И знаешь, что самое глупое? Девушка подняла на него взгляд, её губы слегка разомкнулись. Она видела, как капля воды сорвалась с его рыжего локона и упала ей на ключицу. — Что? — едва слышно выдохнула она. — То, что я смотрю на тебя сейчас — грязную, злую, с этим чертовым горошком в волосах — и думаю только о том, что никогда в жизни не видел ничего более правильного. Хотя Эмма чувствовала, как всё внутри неё натянулось, словно струна — он лишь медленно склонился и прижался лбом к её лбу. В этом жесте было столько нежности и молчаливого принятия её «некрасивости», что у Томпсон защипало в носу. Его ладони теперь полностью чашечкой обхватили её лицо, большие пальцы ласкали виски. — Ты бредишь, — выдохнула она, закрыв глаза и просто утыкаясь носом в его плечо, вдыхая запах его кожи, перемешанный с речной прохладой. — Это токсины от ягод. Или грибок в душе наконец-то подействовал на мозг. — Плевать, — Фред усмехнулся, его шепот защекотал её ухо, заставляя толпу мурашек пробежать по позвоночнику. — Пускай это будет первая официальная глупость этой ночи. Он чуть сильнее сжал её в объятиях, просто удерживая в этой тишине. Эмма прижалась к его голой груди, чувствуя, как его сердце бьется так же быстро, как и её собственное. В этот момент не имело значения, что их одежда безнадежно испорчена, а впереди — неизвестность. Была только эта близость, тепло рук и осознание, что кто-то может видеть тебя в самом худшем состоянии и всё равно не хотеть отпускать. *** Когда они наконец отстранились друг от друга, Фред не убрал рук с её плеч. Он посмотрел на неё с такой обезоруживающей честностью, что Эмме захотелось и плакать, и смеяться одновременно. — Ну что, Томпсон? Кажется, мы только что официально пробили дно адекватности. Она улыбнулась — впервые за этот бесконечный день по-настоящему, без сарказма. Посмотрела на свои руки, перепачканные речной водой и грязью с его плеч, а потом на него — взъерошенного, мокрого и удивительно красивого в этом хаосе. — Это было... — она замялась, подбирая слово. — Очень глупо, Уизли. — Согласен. Запишем это в протокол под номером один. Они стояли на причале, пока за их спинами байкеры пытались развести костер, а Рон громко доказывал рыбе, что она смотрит на него слишком осуждающе. И только в этот момент, чувствуя, как Фред по-прежнему придерживает её за руку, Эмма поняла суть. Когда вокруг рушится мир и воняет переваренным буррито, единственное, что дает силы не сойти с ума — это позволить себе совершить Глупость №1.