Мы с тобой как будто

      Кухня с настолько крошечным гарнитуром, будто его создатели были уверены, что пары ящиков хватит на двух человек со всеми их поварешками, едой и самомнением. Чемоданы громоздкими тушами перекрывают узкий коридорчик, в котором места только на одного, да и то боком. Голая лампочка, висящая на честном слове бывшего хозяина этой конуры, отбрасывает тусклый свет на бледно-желтые от времени стены и такие же желтые от тошноты щеки новых владельцев. Ну, теперь у Хонджуна есть квартира, а не комнатушка в клоповнике. Хотя от клоповника эта конура ушла не далеко.       Дешевое отвратительное место, куда заперли двух существ под лозунг — плодитесь и размножайтесь, вот вам все условия. Хонджун бросает взгляд на молчащего сожителя, с так красноречиво изогнутым в искреннем отвращении ртом.       — Пиздец, — наконец озвучивает за них обоих Хонджун, и ему согласно кивают в ответ, протискиваясь мимо сразу в комнату, прямо в обуви.       — Пиздец, — говорит ещё раз, когда понимает, что квартирка-то только по документам однушка: подобие спальни с большой натяжкой подойдет разве что под крохотный гардероб, ну или гроб, когда один из них умрет от тоски. Хонджун думает, что застолбит это узкое местечко себе, так как ноги этого парня не поместятся туда даже согнутыми в коленях. Конечно, он утрировал, но шире комната от этого не стала.       Хонджун тоскливо смотрит на втиснутый у окна продавленный диван трехсотлетней свежести, старый торшер, поеденный какими-то тварями и низенькую тумбочку с одним ящиком без ручки. Парень в черной дутой куртке и шапке до самых глаз осторожно усаживает на корточки перед розеткой, висящей на голых проводах из стены, и опасливо тыкает пальцем в пластиковый корпус. Ничего не происходит, хотя Ким и ожидал либо стать вдовцом через пять часов после свадьбы, либо нашествия соседских тараканов на его…ну, как бы мужа?       — Нужно выбросить это, — потыкав ещё пару раз розетку и попинав плинтус, выбросивший на этот вандализм облако рыжеватой пыли, парень разворачивается к Хонджуну, указывая пальцем на диван.       Время 22:54, Хонджун вернулся с ночной смены 12 часов назад и за это время не смог даже присесть, так что тащить дранную развалюху на помойку у него нет ни капли желания. Но есть необходимость: чтобы расположить на полу хотя бы матрас и не бояться ночных поползновений жильцов этого дивана, его придётся вынести, ну и… Честно говоря, начинать отношения с мужем с посыла нахуй тоже не самая лучшая идея. Поэтому они вдвоем, матерясь, но работая довольно слажено вытаскивают слишком тяжелый диван к мусорным бакам, измарав всю одежду пылью, кусками странных опилок и паутиной. Со второго захода квартира лучше не становится, поэтому закатав рукава и выпучив слипающиеся глаза, Хонджун идёт в такую же крошечную ванную и стонет от накатившего разочарования: конечно же это просто плиточный уголок с приделанной к стене лейкой и унитазом, подпирающим двери. Ни зеркала, ни раковины, зато куча плесени между плиточных швов и потрясающий запах сырости и грибов. Мысленно сделав зарубку на окаменелых от недосыпа мозгах купить моющих помощнее и желательно хотя бы кусок зеркала, он умывается, стараясь не вздрагивать на шум и маты из другой комнаты. Другая комната — звучало отлично, но между ними не было и полутора метров, так что ни-хре-на. Он отвык от компании в доме. Всё его тело звенело с непривычки (или усталости), возможно он даже не сможет уснуть сегодня и отрубится где-нибудь по пути на вторую работу. И его уволят.       Откуда у них взялось ведро Хонджун понятия не имеет, но парень успел набрать воды и согнуться раком с непонятной тряпкой в руках, вымывая грязь в их будущей спальне. Без куртки он выглядел намного худее, даже слишком худым. Обычная футболка, вытянутая в плечах и по подолу явно была старовата и с честью могла бы заменить половую тряпку, но ни у одного из них как оказалось не было лишних денег на хорошие вещи не на выход. На своей вынужденной свадьбе в администрации — они оба стояли одетые в уличную одежду, даже имена друг друга узнали, когда им вручили свидетельство о заключении брака. Хонджун некоторое время смотрит, как топорщатся нитки старой резинки для волос на макушке парня, прежде чем слышит недовольное бурчание.       — Свали куда-нибудь, — парень агрессивно швыряет тряпку в ведро, разливая половину на пол.       Хонджун уходит на кухню, распахивает заедающую форточку окна пошире и оглядывает фронт работ на завтра. Выглядело, как пиздец.       Вздохнув, Хонджун протирает узкую тумбу и плиту от пыли, прежде чем достать из своей сумки баллончик с газом, кастрюльку и целых три пачки рамёна — у них же сегодня праздник. Свадьба вся херня.       Он как раз заканчивает варить праздничный ужин, раздумывая достать и сырную палочку, которую вообще-то берег на обед, когда слышит топот соседа и громогласный звук сливания воды в унитаз: кажется, с мытьем полов покончено. По ногам тянет сквозняком, и по спине бегут мурашки от появившейся компании. Здесь слишком мало места для них двоих, тем более, когда от обоих фонит раздражением и разочарованием.       — О, собрался ужинать? — кисло спрашивает парень, заглянув мельком в кастрюлю и остановившись у раковины, чтобы помыть руки с моющим для посуды. Его острые локти задевают рукава толстовки Хонджуна, но он молчит. По-другому тут не развернутся, а отстаивать своё пространство он начнёт, когда поспит хотя бы пару часов.       — На тебя тоже сварил, — как можно менее раздраженно отвечает Хонджун, — поедим и спать, завтра займемся остальным, я принесу химическую бомбу и взорву наху…эээ, эту ванну.       — Спасибо, — фыркает парень, отряхивая руки над раковиной, не решившись прикоснутся даже к краю висящей серой тряпки на краю, что-то говорило, что это не её естественный цвет. А искать своё полотенце для рук не было сил.       Ужинают они в неуютной тишине, прямо из кастрюльки, которую уместили на подоконник и сами сели туда же, сталкиваясь палочками в охоте за переваренной лапшой и глутаматом натрия.       Сквозняк высушивает только что отмытый пол на раз два, так что свои матрасы они расстилают с некоторым чувством удовлетворения. Пока не понимают, что обе постели тут не помещаются, образуя посередине бугор из внахлест легших краев. Хонджун смотрит на замершего мужа напротив и вздыхает. Им придется спать на одном матрасе, но ни один из них к этому не готов. Однако, как ни странно, решение они принимают единовременно и молча, просто посмотрев друг другу в глаза.       Хонджун обещает себе подумать над решением этой щекотливой проблемы завтра и стелет свой матрас первым, забирает из рук сожителя второй и укладывает сверху. Пространства между их сонными телами хватит на 42 размер ноги, и Хонджуна это знатно напрягает. Но он отворачивается от расстилающего простынь и тонкое одеяло парня, чтобы взбить свою смятую в чемодане подушку. Объёма ей это придать не способно, но он хотя бы занял руки.       Парень за спиной ерзает ещё немного, а после выключает свет и в кромешной темноте пробирается к своему месте, едва не отдавив ногу Хонджуна.       — Черт, подожми ноги, я не вижу куда наступать, — шипит парень, будто это Хонджун ему ступни специально подсовывает, а после с подозрительным грохотом валится на край матраса, но скорее на жесткий пол. Хонджун не смеется, с подозрением принюхиваясь к тянущемуся по полу из ванной запаху плесени и обреченно закрывает глаза, завалившись в тонкую подушку лицом.       — Я завтра в пять встаю, — говорит он, съедая слова от усталости и подсвечивая своё лицо экраном телефона, который глумится над ним по-черному выдавая время в половину второго, — так что уж прости, если мой будильник тебя разбудит.       — Ок, — звучит глухое по соседству, какое-то странно напряженное. Хонджун смотрит в темноту, где предположительно находится чужое лицо, и чувствует, как к запаху плесени примешивается ещё один.       — Даже не думал, — говорит Хонджун, откладывая телефон к стене. И вязкое чувство вынужденных оправданий бесит его до невозможности, но это закономерно. Они не знают друг друга, а для омег всё всегда сложнее. Ответа не приходит, даже мычанием, а запах остается таким же нервирующим.       — Я не собираюсь с тобой трахаться, можешь считать, что я асексуал, по крайней мере с моим графиком встаёт только моя печень от энергетиков, — продолжает Хонджун, и наконец-то слышит тихое мычание похожее на нервный смешок.       — Ты же не пинаешься во сне? — Хонджун хочет немного разрядить атмосферу, иначе это будет очень долгая ночь.       — Не знаю.       Хонджун смотрит на его темный силуэт, съежившийся под тонким одеялом, утонувшее в подушке лицо, и понимает, что не уснёт. Его мужа зовут Пак Сонхва, ему 23 года, и он на полгода старше его самого. Такой же парень с социального дна, как и Ким. Он не знает многого о нём, вообще-то ничего, и не уверен, что хочет знать, но они можно сказать помогают друг другу. Вдвоём выживать будет проще, если они сойдутся в правилах жизни и характерах. Он коротко смотрит, как свет от фонаря падает на чужой белый лоб, на сжатые в кулак руки у лица, и вдыхает немного глубже.       Завтра он покажет копию заключения брака своему начальнику и ему будут обязаны поднять ставку на целых три мать его процента и предоставить отпуск на три дня, который он обменяет на деньги. Как муж распорядится своим свадебным отпуском будет уже не его дело, но вдыхая отдающий препаратами (и не только привычный душок блокаторов) запах, он надеется, что на отдых. Думает о том, что им стоит обсудить будущие покупки и бюджет, и вообще очень много всего. Им нужно будет зарегистрировать метки не позднее недели с момента вступления в брак, а Хонджун с трудом может представить, как вообще коснется его шеи даже пальцем. Вздохнув, да опять и снова, он переворачивается на спину, разглядывая серый потолок сухими глазами. Ему нужно спать, но в его голове жужжат мысли и тревожность. Стоит пойти в Центр Молодых Семей и снять с них шкуру за ублюдскую квартиру, пусть платить за неё и не нужно, но неужели не было варианта хоть немного адекватнее…       — Хонджун, — тихий зов едва различим, но Хонджун тут же поворачивает голову на Сонхва, тот кажется неподвижным, но его глаза распахнуты.       — Что? — так же тихо отзывается, ожидая чего-угодно, до блеснувшего из-под одеяла ножа, который ему всадят в шею. Шутки его мозга иногда бывали чересчур.       — У тебя есть ещё одеяло? Или покрывало? — спрашивает почти смущенно, и Хонджун прищуривается: так и есть, парень под одеялом еле заметно дрожал. Здесь было достаточно сыро, а в компании со сквозняком, даже при закрытом окне, откровенно холодно.       — Нет.       Сонхва поднимается и отползает к своему не разобранному чемодану. В дергающемся свете фонарика Хонджун с некоторым умилением замечает, что он в теплых вязанных носках. Сонхва надевает толстовку и натягивает капюшон на голову, прежде чем лечь обратно в комочек.       Хонджун мог бы предложить лечь под два одеяла вместе, но тогда точно не уснет.       — Сонх…согреть тебе чай? — спрашивает в потолок. Это заняло бы его руки и освободило постель для Сонхва, чтобы тот смог уснуть в более спокойной обстановке.       — Можешь называть по имени, Сонхва. Чай не нужен, иначе я буду бегать в туалет чаще, чем ты моргать.       Хонджун неловко улыбается в темноту, а потом чувствует холодное прикосновение к своей руке, которое тут же исчезает.       — Прости, я просто ложился удобнее.       Напряжено. Конечно, они оба не идиоты и знают, что любая улыбка или касание омег в большинстве случаев рассматривается как приглашение.       — Я понял, Сонхва. Это не шутка, — он делает паузу, прежде чем продолжить, — про асексуальность, поверить на слово не буду просить, но это так.       Пак молчит, но едва-едва придвигается к нему, на самом деле подальше от края, закрывая спину краем одеяла.       — Они отменили мой рецепт на подавители, — говорит темнота, и в животе Хонджуна сжимается каждый мускул, — я буду пахнуть все сильнее, течка через семь недель, и нам придется что-то придумать, твоя импотенция продержится это время?       — Сукины дети, — вздыхает Хонджун, — всё для размножения мать его. Я уже года четыре как не знаю, что такое возбуждение или гон, не знаю изменится ли это с меткой, но мои подавители при мне, и срок их годности намного больше, чем у ваших. Сонхва едва слышно хмыкает. Он не приходил в отдел регистрации сам, у него просто не было выбора, впрочем, как и у Хонджуна.       Когда двое полицейских затащили его в кабинет клерка, он всерьез подумывал о тюремном сроке, но отбросил эту мысль как худшую — фертильного омегу даже в тюрьме принудят рожать. Так что сразу же начал разглядывать будущего мужа. Поношенная, но чистая одежда, характерный для их слоя общества тяжелый взгляд и почти отсутствующий запах. К счастью, молодой и такой же недовольный, а не жадно потирающий ручки мудак, на халяву получивший законную дырку для траха. Ниже Сонхва, а значит у него были шансы ему навалять в случае чего. Заключали брак они молча, даже символичного «согласен» у них не спросили. Бумаги в руки и вперед в славную жизнь.       Ким Хонджун. 23 года. На полгода младше Сонхва. И за этот короткий вечер не произвел впечатления козла, может поэтому Сонхва согласился на эту авантюру с матрасами.       — Сказал бы, что не повезло, но не буду врать, — произносит Сонхва, разглядывая острый нос альфы в полумраке. За такие носы на Каннаме бешеные бабки отдавали.       — Жизнь чутка проще, — хмыкает Хонджун, — и можно брать дополнительные смены, когда у остальных спец. выходные.       Сонхва молчит, что в свои спец. выходные продолжает работать — иначе не хватило бы за аренду. И в болезни, и в здравии — работает. Выше доза подавителей и ночные смены, когда людей нет поблизости. Сейчас, лежа в этой ужасной, но почти бесплатной квартире (символическая сумма, даже меньше налога на доходы, уже не в счет), он чувствует, как почти счастлив. Семьдесят процентов его доходов — теперь правда его. Он может…купить немного мяса. Или хорошую куртку на зиму. Или накопить на курсы, чтобы все-таки сдать школьные экзамены. Он жмурится от короткого приступа воодушевления. Кажется, он даже сможет уснуть.