Один месяц и четыре дня спустя.
18 февраля 2026 г., 18:57
Когда Сонхва осторожно спрашивает Уёна про подавители, тот делает такое сложное лицо, что кажется почти чужим. Но всё-таки велит идти за ним в кабинет, поговорить без лишних ушей. Мингю провожает их неодобрительным взглядом от барной стойки, но Сонхва впервые так плевать на него.
— Мне их отец достает, и это не законно, — говорит Уён напряженно, и кивает на диванчик, веля сесть, — я не смогу давать их тебе постоянно. Я знаю, что вам с Хонджуном пока что дети не нужны, но вы уж постарайтесь научиться обходиться без них.
Сонхва приоткрывает губы: Уён что не знал, что Хонджун никак не сможет сделать ему ребенка, даже если очень захочет? Сонхва, случайно конечно, нашёл в аптечке подавители Хонджуна целую кучу, и все они были настолько старых дат производства, что он даже не уверен безопасно ли их употреблять. Но Хонджун прекрасно обходился без них уже долгое время. Сонхва почти завидовал его способности прекрасно чувствовать все запахи, феромоны, но не мучиться последствиями гона.
Уён роется в своей сумке, прежде чем вложить в ладонь Сонхва серебристый блистер на четыре таблетки без подписей.
— Это не совсем подавители, как те, что мы пьем обычно. Эти не отрубают напрочь, течка всё равно придёт, но залететь с ними почти нереально. Первые две выпить нужно не меньше чем за сутки, иначе не сработает. И на второй день ещё две. Из побочек — тошнота и такая, что лучше далеко от ванной не уходи, боли в животе. Потом полегчает.
— Спасибо, — Сонхва аккуратно убирает таблетки в карман фартука. Это не то, о чем он думал. Получается и смысла в них не было никакого, было ли правильно вообще брать их в таком случае? Но Сонхва не чувствовал себя вправе рассказывать что-либо за спиной Хонджуна, вряд ли тот будет рад, если Уён однажды начнет шутить над его несостоятельностью?
— После этой течки тебе опять надо будет в Центр, ты же знаешь? Будут проверять уровень гормонов и, если найдут препараты, ничего хорошего не будет, так что не помышляй чем-нибудь покрепче, понял? — Уён откидывается на спинку своего кресла, сморщив лицо от недовольства, — они будут периодически мониторить твоё состояние до первой беременности, чтобы ты был здоров, и если слишком долго у вас не будет получаться, то начнут копать глубже, чем просто кровь на анализы, понимаешь?
— Твою мать, — выдыхает Сонхва. Беспомощно. Он так сильно, так сильно ненавидел эту жизнь. Он получил подавители, но легче ему от этого не стало.
— Эй, — Уён легко касается его плеча рукой, пытается заглянуть в глаза, но Сонхва не может, — все не так плохо. Я тоже хожу на осмотры. Но они не особо лезут, если правильно подать информацию: то муж в командировке, то месяц был суровый, то просто не получилось. Придумай что-то.
— Спасибо, — Сонхва едва выдавливает из себя это тихое слово.
— Когда у тебя? Через неделю? Напиши мне как нужны будут выходные.
— Хорошо, — не то чтобы у Сонхва был выбор.
— Так что, — Уён расплывается в хитрой улыбочке, — вы с Хонджуном решили провести её вместе, да? Я думал, что ты скромняшка и хотя бы полгодика его промаринуешь.
И что Сонхва может ответить? Он буквально чувствует как горят огнём его щеки, но всё это просто бред — Хонджуна рядом точно не будет, а даже если он останется, Сонхва просто зажмёт его в каком-нибудь углу и на этом всё и закончится.
— Я не, не знаю. Лишним не будет, — он имеет ввиду таблетки, но Уён продолжает глумиться над ними ещё несколько бесконечных минут.
Сонхва думает о тех брошенных Хонджуном словах, даже после всех откровений, что будь ситуация другой — он бы попытался, чтобы это ни значило.
— Я просто уже ничего не понимаю, — тихо говорит Сонхва, беспомощно смотря на Уёна, и тот стирает улыбку с губ. Сонхва даже поговорить не с кем обо всем, что происходило в его жизни. Не с Хонджуном же обсуждать его же самого. Было бы смешно, сядь он напротив альфы и выложил все те сумбурные вещи, что крутились в его голове одна за одной.
Что вообще Хонджун думал о нём? Кем он его видел? Все эти вещи, что Хонджун делает для него — чем они продиктованы? Долгом, добротой? Мог ли Сонхва нравиться ему как омега? Потому что, когда Хонджун целовал его шею, когда обнимал, когда спрашивал — это ты? — казалось, что у него есть какие-то чувства к Сонхва. Не могла его доброта и жалость простираться настолько широко, чтобы Сонхва казалось, что его буквально едят взглядом (если и это не было лишь вывертом его подсознания, которое желало видеть именно это). По крайней мере, в тот раз, когда Сонхва, как идиот, решился на поцелуй, так и оно и выглядело. Будто Хонджуну тоже было непросто его оттолкнуть. Это метка или это они? И был ли в этом вопросе вообще смысл, если ответа они никогда не узнают?
Иногда Сонхва хотелось схватит альфу за руку и сказать, что их договор расторгнут. Ему не нужна эта осторожность. Он не хочет, чтобы Хонджун его отталкивал. Он не хочет его жалости или доброты, он просто…хочет его любви. И это абсолютно ужасная мысль. Потому что не смотря на все эти вещи, Хонджун все ещё держал его на расстоянии. Что Сонхва вообще о нём знал? Ничего. Он не знал, где он работает, потому что Хонджун всегда уходил от этого вопроса, говоря что-то вроде — не в престижном месте. Он и про семью его ничего не знал до недавнего дня, потому что Хонджун просто не посчитал нужным это рассказать. Даже в ответ на искренность Сонхва он не сказал ничего.
Был ли Сонхва необоснованно жаден? Ему бы стоило наслаждаться тем, что Хонджун уже дарил ему — поддержку, заботу, уважение — это уже больше, чем он имел за всю свою жизнь. Он помогал Сонхва принять изменения от метки как можно более мягко и, наверное, мимолетная вспышка желания поцеловать кого-то ничего не значила. Такое могло быть, когда живешь с человеком долго вместе, а его внешность в твоём вкусе.
— Хочешь поговорить? — Уён пересаживается ближе.
— Хонджун, — Сонхва смотрит на Уёна блестящими глазами, — всегда такой добрый? — добрый настолько, что эта доброта обрастает его панцирем, который, кроме того, что греет, ещё и отталкивает.
— Добрый? — Уён чуть не икает от удивления, — Хонджун? Да эта задница только о себе и думает, о своей выгоде. Он и дружить со мной начал, потому что я поначалу платил ему.
— Да ладно, — Сонхва неловко смеется, все ещё не привыкнув, к столь специфичным отзывам этих двоих в адрес друг друга, — ты не шутишь?
— Может он просто хочет к тебе в штаны залезть, — фыркает Уён, но Сонхва вовсе не смешно, — ну или ты ему нравишься. Он НЕ добрый, ну ладно, не последние пару лет точно. Как мы выпустились так и скатился до грубияна, но это и не удивительно.
Уён ждёт ещё вопросов, но Сонхва просто не может оформить их ни во что связное. Он вообще не знал Хонджуна.
— Мне надо работать, — тихо говорит Сонхва.
— Скажи мне то, чего я не знаю, — смеется Уён, тыкая себя в грудь большим пальцем, — я тут босс.
— Спасибо за таблетки, правда, — Сонхва встаёт и неловок кланяется в знак благодарности.
— Как знаешь, — хмыкает Уён, рассматривая его внимательным взглядом, — захочешь перемыть ему кости, я всегда к твоим услугам.
— Я учту.
*
Сонхва навешивает на губы привычную улыбку, ставшую за это недолгое время его упорной работы более непринужденной и спускается к бару. День тянется до ужаса медленно, а этот тонкий блистер в кармане, напоминает о себе каждый раз, как Сонхва убирает в фартук немного чаевых. Его шелест словно напоминает, что времени осталось не так-то и много. Уён уезжает к пяти, всегда именно в это время — хоть часы сверяй. До конца смены Сонхва ещё три часа, это удручает. — Добрый день, меня зовут Сонхва. Сегодня я буду вашим официантом. Фраза, вылетающая из него как на автомате. Большую часть времени ему отвечали улыбкой, иногда комплиментами типа: ох, какой красивый у нас официант. Иногда это были скупые кивки. Сонхва списывает эти комплименты на других: на Уёна, который как-то после работы и полученного аванса утащил Сонхва с собой по магазинам, помог выбрать косметику — немного, и не слишком дорогую, но хорошую. Ей Сонхва успешно маскировал синяки под глазами и подчеркивал брови и губы, как показал тот же Уён. Списывал на красивую форму, что скрывала его болезненную худобу (иногда Сонхва казалось, что его щеки все же немного поправились — заслуга Хонджуна и сладостей) и бедность. Руки, его главный инструмент, на который в первую очередь обращали внимание посетители, теперь он хорошо о них заботился, когда химия больше не сушила кожу. Сонхва нравилась эта работа несмотря на то, что его заслуги в её получении не было — Хонджун помог ему. Уён проявил к нему снисхождение. Всё, чем он мог им отплатить это делать её идеально. В отношении Мингю к нему было намного больше заслуженного, чем в благосклонности Хонджуна. Так что к следующему столику он идёт, даже если не хочет, даже если очередь была не его. Но Хён, второй официант, так слезно умолял его принять заказ, пока он сбегает покурить. Потому что при Уёне он даже из зала дольше чем за салатом не уходил. — Подыхаю, как хочу покурить, ну, Сонхва-хён! — стонет парень, хватая Сонхва за руки. Помявшись немного, Сонхва отпускает его, под сочувствующий взгляд Юнхо. — Ты слишком добрый, — фыркает бариста, поигрывая пустой чашкой в руках, — иди уже, а то они сейчас спалят наши шторы своими недовольными рожами. Сонхва торопливо идёт к посетителям, чтобы принести меню. Он улыбается и приветствует их, так как должен, даже если развязанный взгляд одного из них скользко проходится по фигуре. И его накрывает забытое чувство опасности — дело было не в том, что это были альфы, просто их запах был…странным. Подозрительным. — Принеси-ка мне выпить милашка, — тот самый альфа со скользким взглядом, легко перехватывает запястье Сонхва, когда он кладет перед ним меню. Сонхва застывает на миг, а после (нельзя терять работу из-за скандалов) как можно мягче тянет руку на себя. — Какое кофе вы предпочитаете? — спрашивает Сонхва, сделав для верности шаг назад, чтобы установить подобие безопасного расстояния. Он чувствует, как с силой начинает колотиться сердце, а на лбу выступает пот — притупленное было чувство, которое он надеялся больше никогда не испытать, снова охватывает его тело. — Виски, — фыркает мужчина, проходясь по фигуре Сонхва масляным взглядом. — Прекрати, — устало бросает второй альфа, пролистывая меню. — Мы не продаем алкоголь, — Сонхва едва сохраняет вежливость на лице, краем глаза находя Юнхо за стойкой бара, — но могу предложить вам кофе с ликером. — Такое же сладкое, как ты? — взгляд посетителя падает на бейдж на груди Сонхва, — Сонхва. К Сонхва никогда так открыто не клеились, наплевав даже на то, что его запах определенно говорил о его связи. Отчаянно пытаясь вспомнить, как ответить не грубостью, Сонхва поджимает губы. Разве метка не должна защищать его от таких взглядов? — Жрать хочу, что есть с мясом? — откинув меню на стол с оглушительным хлопком, спрашивает второй. Сонхва с радостью переключается на него, предлагая самое сытное, для кофейни разумеется, в меню и так же советуя напитки. Он немного запинается на словах, пытаясь контролировать свою подкатывающую к горлу панику, потому что один из альф определенно стал пахнуть слишком сильно. Этого не могло быть, никто в своем уме не демонстрирует свою похоть настолько открыто. Сонхва замирает на полуслове и бросает шокированный взгляд вниз и в бок, но альфа уже убрал руку. — Я случайно, милашка, не нужно так смотреть, — фыркает альфа, и его рука снова касается завязок фартука на пояснице Сонхва, а после ложится на бедро, — и это случайность. Сонхва смотрит в чужие глаза со смесью страха и шока, его руки дрожат — он хочет защитить себя, но не может пошевелить и пальцем. — Оставишь номерок? Свожу тебя в приличное место, — пальцы альфы накручивают завязки фартука и с силой тянут в бок. — Я, — Сонхва едва пошатывается в сторону незнакомца, — я замужем. Ему нужно защитить себя, он обещал защищать себя. Сонхва сжимает кулаки, смотря в горящие глаза альфы — и читая в них откровенную насмешку. Он определённо, не считал Сонхва способным постоять за себя. — Что, ударишь гостя? — хмыкает тот с вызовом, перехватывая руку Сонхва и поднося к своей щеке, — ну, давай. Сонхва дергает рукой с неожиданной силой. Его колотит от страха, но он действительно, действительно замахивается. Внезапно, Мингю, который ещё минуту назад рассчитывал какого-то гостя в другом конце зала, буквально вклинивается между Сонхва и альфой. И его рука с силой толкает Сонхва в грудь, так что он отлетает в соседний столик с ужасным грохотом. Мингю был в ярости, настоящей ярости, и Сонхва зажимает рот и нос от его удушливого запаха, даже не пытаясь подняться с колен. — Вам отказано в обслуживании, валите, — почти рычит альфа, нависая над ухмыляющимся мужчиной за столиком. Но…почему? Сонхва смотрит на перепалку альф мутнеющим взглядом, не в силах подняться, и ощущая, как начинает закладывать уши. Голоса стихают, а запахи становятся слишком резкими. — Идём, — Юнхо вдруг оказывается рядом, обхватывает Сонхва за плечи и тянет подняться. — Я вызвал охрану! — громко сообщает Хён, смотря на происходящее с безопасного расстояния. Сонхва оглушенный феромонами, словно в тумане бросает взгляд на других посетителей, встревоженных. Он чувствует вину, клокочущую в самой глотке — он всё испортил. — Что за обслуживание?! Ставите текущую дырку обслуживать альф, а потом тычете охраной? — альфа, лапавший его, вскакивает на ноги. Что отвечает Мингю, Сонхва уже не слышит, так как Юнхо всё-таки затаскивает его в двери кухни, отрезая от зала. — Ты как? — глухо доносится его голос, — сильно ударился? Сонхва открывает рот, но не может произнести ни слова. В груди давит все сильнее. — Воды? — предлагает су-шеф у раздачи, подозрительно оглядывая их двоих, влетевших в кухню с великолепным грохотом, — что за шум? — Мингю дебилов выпроваживает, пойду помогу, присмотрите за Сонхва, — отвечает Юнхо обеспокоенно, почти сразу же срываясь в зал на очередной грохот столов. Сонхва медленно садится на кафельный пол, понимая, что не способен не то, что взять протянутый стакан воды, даже дойти до туалета. Тошнота давит его желудок слишком угрожающе. — Меня, — хрипло говорит Сонхва, почти не слыша себя, пот выступает на его лице холодной маской, — сейчас стошнит. — Эйо, только не тут!!! — су-шеф тут же подхватывает Сонхва под локоть, и как на буксире тащит в сторону раздевалок и туалетов. Как следует проблевавшись в туалете, Сонхва остаётся в подсобке для персонала. Ему нужно ещё немного времени — так он думает, пока медленно цедит воду и стирает пот со лба краем фартука. Дрожь никак не хочет стихать, а потребность в присутствии Хонджуна почти душит его. Сонхва трет метку под рубашкой, снова и снова, пока кожа не начинает гореть, но этого мало. Он с трудом поднимается на ватные ноги и находит на вешалке свою одежду. Прижимается холодным носом к пахнущей домом ткани, но запаха Хонджуна почти не чувствует. Это убивает его. Острая нужда позвонить Хонджуну ранит его так сильно, что он почти скулит в голос, но он не может. Не может требовать от Хонджуна бросить всё и приехать. Сонхва оседает на узкую лавку у стены, вжимаясь лицом в собственную кофту. Он даже не слышит, как открывается дверь, не чувствует чужого присутствия, пока его не трогают за плечо. — Ты как? — спрашивает Юнхо мягко, протягивая еще одну бутылку с водой. — В норме, — Сонхва хрипит, не поднимая головы, потому что запах Юнхо слишком насыщенный сейчас, его начинает мутить с новой силой, — мне нужно пару минут, и я вернусь в зал. — Тебя вырвало? — Мммм, слишком много феромонов, — Сонхва даже сейчас чувствует стыд за себя, жгучий, заставляющий его сжаться в плечах сильнее, — я только недавно перестал пить подавители. Он врёт. Это все природа омеги, которая вот-вот должна была уничтожить его. Снова. Неделя? Смех да и только. — Иди домой, я вызову тебе такси, — Юнхо вздыхает, одной рукой доставая трезвонящий телефон, — а вот и Чон Уён. — Я могу работать! — панически заверяет Сонхва, когда Юнхо поднимает трубку, смотря на него с очевидным сомнением. Его уволят. Наверняка Уён не станет терпеть такое. Даже ради дружбы с Хонджуном. — Уже вызываю, — говорит Юнхо после короткой паузы, под затухающим взглядом Сонхва, — да, охрана на месте. Только ваза, один стол, Мингю и Сонхва. Ммм, посажу лично, но он упрямится. Сонхва опускает глаза. Тянет с шеи фартук, понимая, что сейчас просто развалится на куски. — Я уволен? — хрипло спрашивает, когда Юнхо суёт ему трубку. — Ты идиот, — тут же припечатывает Уён, заставив Сонхва вздрогнуть, — домой, Сонхва, пока я не позвонил Хонджуну. И не появляйся, пока твоя течка не закончится. Звонок обрывается. Сонхва глухо просит Юнхо оставить его одного. Внеплановый отпуск на неопределённое время, за которое Сонхва съест самого себя — это уже угнетало. Сонхва с трудом переодевается в свою одежду, складывая форму ровной стопкой в своем, наверняка уже бывшем, ящике. Стоило бы её постирать хотя бы, но наверняка Мингю просто сдаст её в химчистку для надежности, или распороть ушитый Хонджуном пояс. Юнхо действительно помогает ему сесть в такси и обещает позвонить позже. Сонхва едва ли кивает на прощание. Вся дорога до дома проходит в кромешном ужасе осознания того, что Уён наверняка расскажет всё Хонджуну. Сонхва торопливо пишет Уёну, даже зная, что это бесполезно — не говори ему. Уён не отвечает, конечно, нет. Он наверняка ужасно зол на Сонхва, прямо сейчас разговаривает с Хонджуном о том, как Сонхва облажался. Сонхва не может понять, почему ему становится так важно оставить Хонджуна в неведении. Ким наверняка будет на его стороне, как всегда был. Наверняка вернется с опять разбитыми костяшками. Наверняка скажет, что Сонхва не виноват. Скажет, что, если Сонхва плохо, Хонджун может помочь. Но. Сонхва почти смешно — что будет делать Хонджун, когда Сонхва скажет ему поцелуй меня? Обними меня так, словно любишь? Да он сбежит от Сонхва как от чумного. Сонхва сбрасывает обувь у порога. Темная квартира тихая и пустая — не в первый раз, но сейчас тишина давит на Сонхва всей своей неизменностью. Оглядывается назад, а его ботинки с укором смотрят носками кто куда. Хонджун поймет, что он не в порядке, если увидит такой беспорядок — Сонхва ставит обувь ровно. В ванной долго смывает с кожи шлейф чужой ярости — Мингю и остальных, трет до боли запястья. Синяк на боку медленно проступает синевой сквозь кожу — Сонхва давит на него кончиком пальца, и глушит в горле тихий стон боли. И смеется. Смеется так громко, потому что из графика Хонджуна на холодильнике исчез последний выходной на этой неделе, зачеркнутый черным маркером с подписью умножить на три. За тройную оплату Хонджун решил умереть похоже. Или как можно реже бывать в квартире, где есть Сонхва. Никто не придет его отчитать или похвалить. Он не придёт. Уён скорее всего даже не сможет дозвониться до него. Сонхва падает на постель, зарывается в подушку альфы лицом, тянет его одеяло на плечи и глубоко дышит. Хватает губами крохи чужого присутствия, даже если дышать в этом коконе становится всё тяжелее. Он подвел их: Уёна, Хонджуна, себя. Снова. Ему нужно было как следует врезать тому альфе. Разбить его улыбку. Нужно было защищать себя, бороться за себя. Сонхва глухо смеется и откидывает одеяло с лица. Жадно вдыхает прохладный воздух комнаты и смеется, до ломоты в ушибе на боку. У него все ещё оставался вариант, беспроигрышный. Нужно только выпить подавители, наплевать на проверку, рискнуть всем ради одного мига. Если он выпьет их сейчас, течка сдвинется на некоторое время. Без всех этих гормонов, бушующих в крови — он сможет…сможет понять, верно? Он сможет уважать себя чуть больше, чем ту версию себя — омегу, которая только и годится на то, чтобы заманивать альф запахом. Безвольную версию себя, которую можно использовать. Хонджун не должен видеть его таким. Только не таким. Утро выходит таким же одиноким, как и вечер. Хонджун не приходил, не писал и не звонил, оставляя Сонхва самому себе. И он прибирает квартиру, хотя в ней итак идеальный порядок. Все эти маленькие вещи, создающие уют больше не кажутся ему нужными. Он смотрит на их нелепый высокий матрас с двумя одеялами и кучей подушек — Хонджун дарил ему их — и не может не думать о том, что это слишком похоже на постель пары. Может так и было, только пара из них какая-то странная. Липкое чувство новое и противное — будто Сонхва превратился в прилипалу, зависимый придаток к распланированной жизни Ким Хонджуна. Поэтому, когда Хонджун всё же возвращается с работы, от Сонхва уже совершенно ничем не пахнет. Он сидит в темноте кухни, за окнами которой только занимается рассвет — ещё час назад он бы бился в его ногах, умоляя, сейчас он мог держать себя в руках, как бы не рвала тоска его нутро. Потому что, когда Хонджун заходит в комнату, спрашивая про темноту, но замолкая на полу слове, Сонхва…все ещё хочет его поцеловать. Так сильно, что кажется эта таблетка не сработала вовсе. — О, — Хонджун втягивает воздух носом, — ты сделал это. Сонхва прикрывает глаза и кивает. Сделал. А Уён, похоже, ничего не рассказал. — Как себя чувствуешь? — осторожно спрашивает Хонджун, но предупредительно держится на расстоянии, словно чувствуя нежелание Сонхва контактировать с ним больше, чем необходимо. Сонхва ведёт плечом. Он не может говорить. Что ему сказать? Что влюблен в Хонджуна? Что скучал по нему, что хочет обнять его прямо сейчас? Что хочет сегодня уснуть в его руках? Да, он больше не желал секса, как раньше — все же это была приближающаяся течка, и она была ближе, чем он думал. Но он так сильно, так сильно любил Хонджуна. — Что, так ужасно? — Хонджун кажется взволнованным, — есть что-то, о чем ты пожалел? Сонхва распахивает глаза. О. Хонджун мог бы так решить. Что Сонхва сейчас в ужасе и в отвращении, но это было далеко не так, и Сонхва не знал, стоит ли в этом признаваться. — Нет, — говорит он с трудом, руки словно живут своей жизни сминая края рукавов, — все…сносно. Судя по выражению лица Кима, слова Сонхва подобрал в корне не верно. — Я доверяю тебе, — говорит Сонхва быстро, искренне, это не изменилось, — не боюсь тебя, — продолжает, и Хонджун медленно садится напротив на скрипучий стул. Столик слишком маленький — Сонхва может почувствовать запах улицы от его волос. Увидеть так и не ушедшую обеспокоенность в чужих глазах. Рука альфы лежит на столе, распахнув ладонь — Сонхва смотрит на неё так, словно она покрыта шипами. — Ты…взял ещё смену, — говорит он, отводя глаза на белеющий в сумерках холодильник. — Да, — через короткую паузу отвечает Ким, — отцу нужны деньги. И это была ложь — Сонхва не знал, почему был в этом так уверен, но это была ложь. Первый раз за всё это время, он так четко понял, что Хонджун солгал ему. Не было причин брать столько смен, кроме одной единственной. — Я могу помочь? — он говорит это, удивленный, что ещё может продолжать диалог в нейтральном тоне, а не уличить во лжи. — Нет. Сонхва прикрывает глаза. — Уён дал их мне. Подавители. Но они не те, — он не знает, что хочет услышать на эту новость. Поэтому делает тон нарочито легким, обманчиво насмешливым. Словно действительно приготовил забавную шутку. — И для чего они тогда? — Хонджун веселым не звучит, он кажется будто только напрягается ещё больше. — Чтобы не забеременеть. Смешно правда? Сонхва поднимается, чтобы выйти из кухни, и натыкается на пристальный, нечитаемый взгляд Хонджуна, который игнорирует. — Да уж, — искусственный смешок в спину, — смешно. Сонхва. И это «Сонхва» хуже аркана, потому что он больше не может бежать. Останавливается, как хорошо натренированная собака на команду и ждёт пока бросят ещё одну косточку. — Я солгал. — Знаю. — Ты расстроен? — взгляд Хонджуна прожигает его профиль, словно умоляя обернуться, — я ещё помню свои слова, но ты…это тяжелее, чем я думал, — и вздыхает глубоко, словно нарочито показывая, что именно он считал таким невыносимым, — прости. — Не за что извиняться. Этого стоило ожидать, — Сонхва невидящим взглядом смотрит на свои ноги в тапочках. — Думаешь? — Хонджун определенно ему не верил, — может быть. Стоит только взглянуть на тебя и сразу понятно, что шансов не было. Сонхва вздрагивает, слова Хонджуна тяжело оседают на его плечах, вынуждая сгорбиться. А вот это было обидно, физически больно слышать. И при этом звучало будто нереально — не мог Хонджун сказать этого, иначе весь хрупкий мир выстроенный в этой квартирке тут же рухнет на склоненную голову Сонхва. Он говорил, что они могут быть семьёй, что Сонхва может ему доверять. И Сонхва погряз в своих иллюзиях, метка застила ему глаза. Хонджун обнял его? Лишь потому что Сонхва отирался вокруг него в этой тесной квартирке и игнорировать его мучения, хотя бы из чувства долга, было нельзя. Всё это иллюзия, Сонхва выдумал себе любовь, которой никогда и не было. Если всю жизнь видеть мрак, даже капля света вызовет эту жажду обладания. Милосердие тоже любовь, просто не та. — Вот как. Что ж, ты отлично притворялся. — Сонхва, — Хонджун вдруг склоняется в бок, чтобы заглянуть в опущенное вниз лицо, — мы говорим об одном и том же? — Да? Хонджун вздыхает, так словно ему поддых ударили не меньше, а после легко трогает его сжатую в кулак руку. — Ты обещал ответить мне, когда выпьешь подавители, — Хонджун тянет его за руку, и Сонхва бы очень хотел вырваться, но вместо этого абсолютно слабовольно делает этот крохотный шаг и упирается в чужие бедра. Препараты метку не перебьют. Он был идиотом, когда сказал, что выпьет её и всё поймет. Хонджун подносит его руку к своему лицу и вдыхает у тонкой кожи запястья, прикрывает веки, касаясь теперь ещё и губами. — Что ты делаешь, — шепот срывается с его губ. Хонджун распахивает глаза и на его лице так отчетливо проступает растерянность, что Сонхва всерьез решает, что он и сам не отдавал себе отчета в действиях. — Поэтому я и не хочу приходить. Ты — моя причина, — просто говорит Хонджун, отпуская его ладонь, — прости если это не то, чего ты ожидал. Сонхва отшатывается, видеть Хонджуна невыносимо, слушать его обвинения, словно на расстрел себя подставить. — Не трогай меня, — хрипит Сонхва, вырывая ладонь, — никогда меня не трогай. Хотя бы раз за этот чудовищно длинный день он действительно может себя защитить. Только удары Хонджуна были намного больнее.*
На следующее же утро Сонхва уходит на свою, скорее всего, бывшую работу, и замирает на пороге, потому что Уён там. Стоит у бара, словно только его и ждёт, а увидев тут же мчится наперехват. Сонхва не сопротивляется, когда Уён тащит его за локоть в сторону от кафе, подальше от входа. Смотрит внимательно, принюхивается демонстративно. — Я просил тебя, — говорит он резко, но тут же замолкает, видимо прочитав что-то в отрешенном лице Сонхва, — твоё дело конечно. Но видеть тебя сегодня на работе я не намерен. Иди домой, Сонхва. Поговори хоть с кем-нибудь, потому что у тебя на лице написано, что ты! — он экспрессивно машет рукой, но не находит слов, — к черту. Те ублюдки знатно получили вчера, если тебя это успокоит. Сонхва едва кивает, опуская глаза на утонувшие в снегу ноги Уёна — выбежал в кашемировых туфлях на босую ногу, надо же. А в чем вчера ушел из дома Хонджун, он так и не смог вспомнить. — Мне нужна эта работа, — тихо говорит Сонхва, ему больше не на что отвлечься, — пожалуйста. Я не доставлю больше проблем… — Иди нахуй, — вдыхает Уён шокировано, — Сонхва, ау! — он вдруг хватает его за щеки, вынуждая посмотреть в свои глаза, — это Я виноват! И! Вот гадство, пошли-ка. Уён тащит его в свою машину, а после, не спрашивая согласия, увозит в неизвестном направлении. — Куда мы? — Сонхва без интереса смотрит, как летит мимо заснеженный город, словно все светофоры перед Уёном становились зелеными. — Ко мне домой. Выпьем чаю или вина, как пойдёт… Сонхва с трудом понимает, как они всё же доходят до вина, как он вообще на это согласился. На эту легкую музыку на фоне, на компанию экспрессивного Уёна, бегающего по шикарной кухне, чтобы накормить своего будто оглушенного гостя. До посиделок в его уютной, немного хаотичной гостиной, где Сонхва не нужно говорить и выворачиваться на изнанку, потому что Уён болтает за них двоих. Потому что Уён внезапно приносит в размолотую жизнь Сонхва немного комфорта совершенно другого толка. Он болтает, отвлекая Сонхва от собственных мыслей, становящихся лишь фоном, подливает ему терпкого вина и кутает в теплый плед, хотя в его квартире очень тепло. Сонхва не знает, почему именно, но смеется. Уён висит на его плече, выдавая очередную порцию слов — важных, он помнит каждое его слово и не понимает при этом ни одного — и Сонхва смеется. — Вот видишь, — хмыкает Уён, сверкая темными хитрыми глазами с его плеча, — так что я без промедления отмудохаю своего лучшего друга, если ещё раз увижу тебя таким грустным. Улыбка Сонхва меркнет. — Хонджун не при чем. — Ну, конечно. Альфы всегда не при чем, — Уён закатывает глаза, поднимая свой бокал с вином высоко к потолку, — поэтому он до сих пор не в курсе, да? — Я…не могу доставить ему неприятности. — Можешь! Ты его муж, — горячо возражает Уён, — только ты и можешь. Сонхва поджимает губы — он сам согласился быть семьёй с Хонджуном. Там на кухне он сам согласился дать их отношениям шанс, когда Хонджун предложил стать семьей — такой, какой они оба захотят. Сонхва сам установил рамки, и сам же…не может в них держаться. Хонджуну приходится отталкивать его. Приходится терпеть его тактильность, его жажду, которая не имеет права даже существовать. Правы были те альфы — Сонхва без подавителей всего лишь текущая сука. Его суть вот она — за шлейфом препаратов. И это не исправить. Сонхва нужно просто смириться, а Хонджуну стоит оставить его. Если бы Сонхва вчера посмел сказать ему, что влюблен, Хонджун бы поверил? Поверил, что это его чувства, а не метка? И что бы он сделал, если не чувствует того же? Пожертвует собой ради Сонхва и его чувств? Подарит ему немного жалости, возможно согласится поцеловать, провести с ним течку, переступая через себя? Одностороння любовь только испортит то, что у них есть — а этого до смешного мало. Сонхва всё испортил. Как и эта метка все испортила. Совсем не помогла. А Сонхва так упрашивал Хонджуна о ней, что вспомнить стыдно. Он такой глупец. — Вы вообще были знакомы до того, как поженились? — спрашивает Уён с какой-то странной надеждой. — Нет, — тихо говорит Сонхва, прижимая край бокала к губам. — Хреново, — вздыхает Уён, — мы с Саном уже встречались пару лет, пока не вышел этот закон. В другой реальности может быть, другие Сонхва и Хонджун тоже встретились до. И возможно, были бы счастливы вместе. А может, без всех этих обязательств, разошлись, поняв что слишком разные. Куда было идти Сонхва? Куда ушёл Хонджун? — И как это было? — вдруг спрашивает Уён, растекаясь по Сонхва так, чтобы видеть его осунувшееся лицо. — Что именно? — голос почти не дрожит. — Метка без любви. Сонхва закрывает глаза, понимая, что плачет, только когда Уён легко утирает его щеки краем своих рукавов. — Прости, я иногда несу всё, что в голову приходит, — виновато частит Уён, прижимая Сонхва к своей груди, как маленького ребенка, — у меня есть гостевая комната, можешь остаться сегодня в ней. Сан будет не против. Хонджуна даже спрашивать не будем. Сонхва бы остался. Даже мимолетная мысль о возвращении в ту квартиру приводит его в отчаяние. Но и оставить Хонджуна в неведении о своем местонахождение чистое издевательство — он наверняка с ума сойдет от беспокойства, прямо как Сонхва сейчас. — Его нужно предупредить, — качает головой Сонхва, насколько хватает места в хватке Уёна, — он же… с ума сойдет. — Сан ему позвонит, — отмахивается Уён.*
Просыпается Сонхва тяжело, с трудом узнавая комнату, погруженную во мрак. Кажется, он уснул здесь только пару минут назад, под мерный голос Уёна, рассказывающего что-то про своего мужа. Но и разбудил его тот же голос, глухо доносящийся из соседней комнаты. Сонхва тяжело поднимается с мягкой постели и тихо выходит за двери, щурясь от яркого света. — …должен был сказать! Ты видел время? — этот голос он не узнает, но может предположить, что это и есть Сан. Очень разгневанный Сан. — Иногда ему полезно поволноваться, — а вот это уже непривычно обиженный тон Уёна. — Два ночи. И он позвонил мне пять раз, Уён. Пять. У Сонхва в груди тяжело екает. Как он мог так беспечно уснуть, понадеявшись на то, что Уён напишет Хонджуну? Он хлопает себя по карманам одолженных у Уёна пижамных штанов, но телефона в них нет. — И что? — Уён определенно отказывался чувствовать себя виноватым. — Ты не можешь лезть в их отношения. Сонхва поспешно уходит обратно в комнату, чтобы найти свой телефон. На экране больше двадцати пропущенных, и у Сонхва голова кружится от этого количества. Быстрее, чем может обдумать, что именно стоит сказать, Сонхва уже набирает номер Хонджуна. Через пару гудков, звонок обрывается. — Мне сказали, ты спишь. От тона Хонджуна, незнакомого в своей ломкости и тяжести, в груди обрывается даже эта тонкая ниточка решимости, что Сонхва успел обрести за эти короткие секунды, а к глазам подступают колючие слезы. Сонхва обессиленно садится на кровать, прикрывая глаза, но это не помогает удержать голос. — Нет, я… — он тяжелого хватает воздух губами, пытаясь не всхлипывать так очевидно. — Ты, кажется, соврал, — говорит Хонджун, но в его нежном тоне нет ни капли обвинения, — все совсем не сносно, так? Сожалеть о чём-то нормально, ненавидеть меня нормально, просто…не зацикливайся, хорошо? Ты же помнишь, да? Мы будем друг другу теми, кем захотим. Что бы это не значило. Если хочешь уйти — уходи, просто не забудь сказать об этом. Я правда…волновался. Сонхва не может выдавить из себя ни слова, то насколько Хонджун добр к нему, даже сейчас, почти убивает его. И он плачет так горько, что кажется это слышно даже там, где ещё минуту назад ругались, а теперь повисла тишина. — Ничего не хочешь…ответить? — Хонджун звучит всё менее уверенно, — я знаю, что наверняка противен тебе, но даже «нет» будет достаточно. — Я н-не, — Сонхва кусает губы, глотая слезы. — Я понял. Главное ты в безопасности. Подумай об этом, ладно? Я не собираюсь тебя к чему-то принуждать или что-то требовать. Мы можем разъехаться, если так будет легче. — Нет, — молит Сонхва, срываясь в откровенные рыдания, — нет, пожалуйста. Я…сейчас же приеду, пожалуйста. — Нет! Не нужно никуда ехать в таком состоянии. Оставайся там. Завтра, если будешь готов, мы увидимся. И поговорим, хорошо? Сонхва кивает, затем шепчет сдавленное «да». И, не смотря на закрытую дверь и сосредоточенность на голосе Хонджуна, Сонхва всё равно вздрагивает от вопля Уёна: — какого хрена он там сказал? Какое «сейчас же приеду»?! Хонджун кладет трубку первым. Утром Сонхва на себя в зеркало смотреть не может от стыда — он ужасно опух от слез, и его первая встреча с Саном похожа на какой-то сюрреализм. Утро. Кухня. И трое человек, двое из которых поругались из-за третьего. Для полной картины не хватало только Ким Хонджуна, который вообще не был ни в чём виноват. Чхве Сан не был похож на того человека, которого Сонхва успел себе представить. Он был хмур, даже когда целовал сонного Уёна в нос. Даже когда ставил перед неловко ютящимся на стуле Сонхва чашку горячего чая. И он был в фартуке с ромашками. На разговор никого из них не тянуло. Уён боролся с похмельем и телефоном, написывая кому-то сообщение за сообщением (Сонхва догадывался кому и от того становилось только хуже), а его муж молча ел белковый завтрак. Сонхва же даже чай в себя с трудом залил. В квартиру его подвозит Сан, оставив Уёна досыпать на диване, в обнимку с телефоном. За всю дорогу они оба не проронили ни слова, но и все осуждение, что Сонхва чувствовал, было от него самого же. Он может только тихо поблагодарить альфу, даже за это молчание. — Увидимся, Сонхва. Сонхва только кивает. Окно квартиры выглядит действительно пугающе. Он совершенно не готов вернуться, но и дальше быть лишним гостем, ему совсем не хочется. Так что в квартиру он заходит с полным ощущением собственного проигрыша и несостоятельности. Вот только даже упрекнуть его в этом там некому: Хонджун оставляет короткую записку, что его вызвали на работу. — Завтрак в холодильнике, — гласит ещё одна записка на столе. Там же на кухне Сонхва находит стопку счетов и писем, которые вяло перебирает, пока не видит красную печать министерства: предписание явится к акушеру через четырнадцать дней после завершения течки. Сонхва рвёт его на мелкие куски.
